Марк Вейнар Когда погас экран

ГЛАВА 3. Восемнадцать месяцев

Сумма в папке была больше стоимости Мириной квартиры, материнской дачи и всех гонораров, которые она могла получить до пенсии, если бы внезапно научилась брать деньги с людей, пытавшихся снести старые здания.

Волков предлагал каждому по сто двадцать миллионов рублей.

Даже Даня, привыкший обсуждать бюджеты фильмов в нескольких валютах, перечитал цифры дважды. Андрей провёл пальцем по строке, будто проверял, не напечатан ли лишний ноль. Костя закрыл папку. Ева вообще не открывала свою — сидела, глядя на латунный ключ, лежавший перед ней.

Лев Громов первым нарушил тишину.

— Поздравляю. Отец всё-таки оставил вам деньги. Просто попросил забрать их у Волкова.

— Единогласно, — напомнил Кречетов. — Для продажи требуется согласие всех наследников, включая Софью Волкову. Пока её статус не определён, сделка невозможна.

— Тогда зачем предложение? — спросил Андрей.

— Давление, — ответила Мира.

— Или аванс за разумное поведение, — сказал Лев.

Даня повернулся к нему.

— Ты считаешь разумным продать место, где погиб человек?

— Я считаю разумным не превращать место гибели в религию.

— Твой отец превратил.

— Мой отец восемнадцать лет тратил деньги на пустой зал и разговаривал с теми, кто не приходил на его похороны.

Даня отодвинул стул.

— Он разговаривал с тобой?

Лев замолчал.

Вопрос попал точнее, чем рассчитывал Даня. На секунду в лице Льва исчезло высокомерие, осталось что-то усталое и детское. Затем он снова собрался.

— Это не имеет отношения к завещанию.

— Имеет, — сказала Ева. — Нас он тоже не видел годами. Значит, ему было нужно не наше присутствие. Ему было нужно, чтобы мы сделали что-то после его смерти.

— Нашли Соню, — произнёс Костя.

Он говорил редко, и поэтому остальные повернулись к нему одновременно.

— Записка про шестой ключ, — продолжил он. — Павел не написал «если она жива». Он написал «у той».

— Павел мог быть болен, — сказал Лев.

— Был, — ответил нотариус. — Рак поджелудочной железы. Но дееспособность подтверждена врачом в день составления завещания.

Мира взяла одну из плёночных банок. На крышке была почти стёртая бумажная этикетка. Чёрной ручкой — цифра «1». Край металла обгорел, но замок открывался.

— Не здесь, — сказал Даня.

Она посмотрела на него.

— Почему?

— Если плёнка нитратная или повреждена температурой, её нельзя разматывать руками. Она может рассыпаться. Нужна лаборатория.

— Ты сможешь восстановить?

— Не знаю.

— Но попробуешь.

Он не ответил. Поставил банку ближе к себе, будто уже принял обязанность, от которой собирался отказаться.

Кречетов разложил перед ними документы.

— У вас есть шесть месяцев для принятия наследства. Однако до решения вопроса необходимо обеспечить сохранность объекта. Муниципалитет уже направил уведомление о внеплановом обследовании.

Телефон Миры завибрировал. Сообщение от Артёма: критическое повреждение фермы, вход запрещён.

Она прочитала ещё раз.

— Обследование уже началось, — сказала она. — Здание закрывают полностью.

— Кто? — спросил Даня.

— Инженер муниципального подрядчика.

— И что, за один день нашёл причину снести?

— Нашёл разрыв несущей фермы.

— Ты видела?

— Нет.

— Тогда пока это слова.

Мира подняла глаза.

— Даня, не начинай.

— Что не начинать? Верить людям, которых наняли Волковы?

— Инженер — Артём.

Имя прозвучало в комнате почти так же неуместно, как имя Сони. Ева медленно сняла очки. Андрей перестал листать предложение. Даже Костя чуть наклонил голову.

— Белов? — спросил Даня.

— Да.

— Сын Олега Белова?

— Да.

— Он вернулся?

— Он не возвращался. Работает по региону.

— И случайно получил именно «Люмен».

— Возможно, не случайно.

— Ты ему доверяешь?

Мира хотела ответить сразу. В прежние годы она доверяла Артёму в вещах, которые не могла объяснить: оставляла ему ключи от квартиры, позволяла читать черновики писем, спала рядом, не просыпаясь от каждого звука. Но доверие оказалось не общей валютой. Оно действовало в одной стране, а потом границу закрыли.

— Как инженеру — да, — сказала она.

Андрей усмехнулся без веселья.

— Отличная формулировка. Её надо использовать в отношениях: «Как человек ты меня предал, но как стоматолог безупречен».

— Мы обсуждаем здание.

— Мы никогда не обсуждаем только здание, — сказала Ева.

Лев поднялся.

— Я не наследник кинотеатра. Значит, моё присутствие больше не требуется.

Кречетов протянул ему отдельный конверт.

— Павел Леонидович просил передать это лично после оглашения.

Лев посмотрел на почерк на конверте. Не взял.

— Что там?

— Мне неизвестно.

— Откройте.

— Он адресован вам.

Лев всё-таки принял письмо, сунул во внутренний карман пиджака и вышел, не попрощавшись.

Оставшиеся сидели вокруг стола, как после его ухода стало видно — не шестеро взрослых, а пятеро подростков, которых снова попросили договориться о том, что случилось в «Люмене».

— Я не возьму деньги Волкова, — сказал Даня.

— Сейчас мы не можем их взять, даже если захотим, — напомнил Андрей.

— Я говорю не о сейчас.

— Ты один из нас можешь позволить себе принципиальность в любой валюте.

— И что это значит?

— Что у тебя дом в Москве, контракты, фестивали. У Евы ипотека, у меня станция сокращает штат, Костя снимает рекламу, чтобы оплачивать свои выставки. Сто двадцать миллионов — это не просто «деньги Волкова». Это возможность никогда больше не объяснять начальнику, почему ты не готов работать за идею.

— И поэтому мы продадим?

— Я не сказал.

— Ты подумал.

— Мы все подумали, — тихо сказала Ева.

Она наконец открыла папку. Посмотрела на сумму и закрыла.

— Кто не подумал, тот врёт.

Мира тоже подумала. Не о себе. О матери, которая третий год откладывала операцию на колене, потому что хорошая клиника стоила слишком дорого. О своём бюро, жившем от гранта до гранта. О делах, которые она могла бы вести бесплатно. О возможности купить время — единственную вещь, которую всегда отнимали старые здания.

Сто двадцать миллионов превращали моральный выбор в физическое ощущение. В комнате словно появился ещё один выход, широкий, освещённый, без дыма. Нужно было только перестать смотреть назад.

— Павел знал, что Волков предложит, — сказала она. — Поэтому вписал Соню.

— Или поэтому придумал, что она жива, — возразил Андрей.

— Он не мог вписать вымышленного наследника без документов, — заметил Костя.

Кречетов кивнул.

— Софья Волкова была признана безвестно отсутствующей, затем умершей. Завещать ей имущество закон не запрещает. В случае подтверждения смерти её доля перейдёт наследникам по закону, но Павел Леонидович предусмотрел отдельное распоряжение: при окончательном установлении смерти Софьи её доля передаётся не вам, а благотворительному фонду сохранения городских кинотеатров. Единогласие всё равно потребуется.

Андрей откинулся на спинку стула.

— То есть он действительно запер нас внутри.

— Нет, — сказала Мира. — Оставил аварийный выход.

Она положила ладонь на папку Волкова.

— Найти Соню.

Даня посмотрел на неё так, словно эти два слова были не предложением, а вызовом, который он ждал восемнадцать лет.

— Я искал.

— Один.

— Потому что вы перестали.

— Мы не перестали. Мы просто искали не там.

— Где?

Мира коснулась записки Павла.

— В прошлом. А нужно искать в том, что он сделал перед смертью.

Ева посмотрела на ключ.

— Сначала надо попасть в кинотеатр.

— Артём сказал, можно поставить временные опоры ночью.

— Ты уже договорилась?

— Я сказала, что найдём оборудование.

Андрей рассмеялся.

— Оборудование, деньги, разрешение, рабочих. Великолепный план.

— У тебя есть лучший?

— Принять сто двадцать миллионов и никогда больше не нюхать гарь, которой нет.

Мира увидела, как он сжал пальцы под столом. Андрей шутил не потому, что ему было легко. Наоборот. В детстве он первым заполнял тишину, когда боялся услышать правду.

— Сегодня в одиннадцать у кинотеатра, — сказала она. — Никто не обязан приходить. Но если мы даже не посмотрим, что оставил Павел, решение уже примет Волков.

Костя первым взял свой ключ.

Потом Ева.

Даня собрал плёночные банки.

Андрей оставался на месте дольше всех. Наконец поднялся и сунул ключ в карман.

— Я приду только затем, чтобы потом иметь право сказать, что предупреждал.

— Ты всегда так приходишь, — сказала Ева.

На улице жара не отступила. Мира остановилась на ступенях и увидела через дорогу чёрный автомобиль Волкова. Стёкла были тонированы, двигатель работал.

Телефон снова завибрировал.

Артём написал адрес базы, где можно взять телескопические стойки, и номер мастера смены.

Следом пришло второе сообщение:

«Я буду в 22:30. Не входи без меня».

Мира набрала:

«Это распоряжение инженера или личная просьба?»

Ответ появился не сразу.

«Инженера».

Она улыбнулась — впервые за весь день, хотя в этом не было ничего смешного.

Некоторые люди лгали хуже, чем здания.

ГЛАВА 4. Трещина

В десять сорок пять вечера перед «Люменом» стояли две грузовые машины, подъёмник, старый микроавтобус Костиной студии и фургон радиостанции, который Андрей, по его словам, одолжил законно, если не считать отсутствие письменного разрешения.

Артём вышел из такси и остановился у ограждения.

— Что это?

Мира, разговаривавшая с мастером в светоотражающем жилете, повернулась.

— Оборудование.

— Я вижу. Откуда?

— Стойки предоставила строительная компания, которой мы помогли согласовать реставрацию особняка. Подъёмник — театр кукол. Генератор — у Андрея.

— Генератор принадлежит радиостанции, — уточнил Андрей. — Я всего лишь временно изменил его культурное назначение.

Артём посмотрел на рабочих. Шесть человек. Двое знакомых с базы, остальные, судя по движениям, действительно понимали, как обращаться с тяжёлыми опорами.

— Я сказал, что нужны люди с допусками.

Мира протянула папку.

— Допуски, страховка, ведомость оборудования. Я умею читать не только реестр закупок.

Он взял документы. Всё оказалось в порядке.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь вы остаётесь снаружи.

— Нет.

— Да.

— Я собственник.

— А я ответственный за работы.

— Мне нужно видеть состояние помещений.

— Увидишь после установки опор.

— Артём.

— Мира.

Они стояли по разные стороны временного металлического забора. Между ними было меньше метра и восемь лет, за которые ни один не научился уступать первым.

Костя поднял камеру.

— Только попробуй, — сказал Артём.

— Я фотографирую фасад.

— Объектив направлен на нас.

— У меня широкий угол.

Ева тихо фыркнула. Напряжение на секунду стало обычным, почти школьным. Мира воспользовалась паузой, открыла калитку и вошла.

Артём поймал её за локоть.

— Ты не пойдёшь под ферму.

— Я поняла.

— Повтори.

— Я не ребёнок.

— В прошлый раз, когда ты это сказала возле аварийного здания, потом тебя вытаскивали через сцену.

Она перестала сопротивляться.

В свете уличного фонаря её лицо изменилось. Не смягчилось — стало пустым, как экран до начала фильма.

— Не используй ту ночь, чтобы выиграть спор.

Артём отпустил её.

— Тогда не заставляй меня вспоминать её на работе.

Они вошли в фойе вместе с рабочими. Генератор запустили снаружи, протянули кабели. Внутри загорелись переносные лампы, и «Люмен» впервые за много лет осветили не лучи фонариков, а ровный белый свет.

Он оказался беспощадным.

На стенах проступили потёки. Мозаика над гардеробом потеряла несколько фрагментов. Под ногами лежала стеклянная крошка, пыль, мёртвые насекомые. В углу сохранился картонный стенд фильма, вышедшего в прокат летом две тысячи восьмого. На нём улыбающиеся люди бежали по пляжу к синему морю, которое никогда не существовало в Ладожске.

Ева остановилась у стенда.

— Он был здесь тогда?

— Да, — ответил Даня. — Ты ещё сказала, что женщина похожа на нашу математичку.

— Не помню.

— Я помню.

— Ты всё помнишь.

— Нет. Только бесполезное.

Артём раздал каски и объяснил маршрут. В зал входили по двое. Рабочие должны были установить опоры под балконом, затем подойти к восточному узлу. Любое изменение звука, осыпание штукатурки, движение конструкции — немедленный выход.

— Как можно услышать движение конструкции? — спросил Андрей.

— Иногда очень хорошо, — сказала Ева.

Она сняла очки. Артём заметил маленькие беруши телесного цвета в её ушах.

— Тебе лучше остаться в фойе, — сказал он.

— Почему?

— Работы будут шумными.

Ева посмотрела на Миру.

— Ты рассказала?

— Нет.

— Тогда откуда он знает?

— Я не знаю, что именно, — ответил Артём. — Вижу защиту слуха. Если есть медицинские ограничения, я должен их учитывать.

— У меня нет ограничений. Есть мнение о лишних звуках.

— Сегодня их будет много.

Ева вынула из кармана большие наушники и надела.

— Теперь меньше.

Работа началась в половине двенадцатого. Артём поднялся на площадку подъёмника, Мира осталась внизу, отмечая на плане расположение опор. Он видел её сверху: белая каска, тёмный хвост, карандаш за ухом. Когда-то она так же стояла среди коробок в их первой общей квартире и рисовала на листе, куда поставить мебель. Артём тогда смеялся, что диван не обязан проходить общественные слушания.

Они прожили вместе семь месяцев.

Достаточно, чтобы у каждого появилась своя сторона кровати. Недостаточно, чтобы научиться не использовать уход как аргумент.

— Стойка номер четыре готова, — крикнул мастер.

Артём проверил положение. Металл фермы тихо потрескивал, остывая после жаркого дня. Каждый звук заставлял людей замирать.

К двум ночи установили пять опор. Оставалась шестая — под самым повреждённым узлом. Чтобы поставить её, нужно было убрать часть старой декоративной обшивки.

Артём спустился.

— Перерыв десять минут.

Рабочие вышли в фойе. Андрей принёс воду и кофе в бумажных стаканах. Даня сидел на краю сцены, глядя на аппаратную. Костя фотографировал детали: номера кресел, обгоревшую решётку, трещины.

Мира протянула Артёму бутылку.

— Спасибо.

— Не слишком профессионально звучит.

— Могу оформить акт благодарности.

Он отпил воду.

— Где ты нашла людей ночью?

— Позвонила тем, кому когда-то помогла.

— Всем сразу?

— Сначала тем, кто мне ещё не должен. Не помогло.

— Ты не изменилась.

— Это обвинение?

— Наблюдение.

— Ты тоже.

— Я сильно изменился.

Мира посмотрела на шрам у его виска.

— Откуда?

Артём коснулся его автоматически.

— Обследование склада в Сортавале. Обрушилась перегородка.

— Ты был внутри?

— Обычно здания обследуют изнутри.

— Не начинай.

— Что?

— Делать вид, что риск — обычная часть работы, а значит о нём нельзя спрашивать.

— Ты спрашиваешь как собственник?

— Как человек.

— Какой именно?

Мира отвела взгляд.

Вопрос оказался слишком прямым для двух часов ночи, старого кинотеатра и людей, которые привыкли говорить друг с другом через задачи.

— Тот, который знал тебя до шрама.

Артём хотел ответить, но со стороны сцены раздался металлический удар.

Все вскочили.

Часть декоративной панели оторвалась и упала на пол. Никого рядом не было. За ней открылась узкая полость в стене.

— Не подходить! — крикнул Артём.

Он проверил датчики, поднялся к месту. Панель держалась на ржавых креплениях и, вероятно, сорвалась от вибрации. За ней виднелись трубы старой вентиляции и кирпичная кладка.

На кирпичах была нарисована белая птица.

Простой детский рисунок мелом: тело из овала, два длинных крыла, точка вместо глаза.

Мира подошла ближе, остановившись у обозначенной линии.

— Это Соня рисовала.

Даня поднялся со сцены.

— Откуда ты знаешь?

— Она оставляла таких птиц везде. На тетрадях, на стене в школе, на моих конспектах.

— Там что-то есть, — сказал Костя.

В нижнем ряду кирпичей один выступал на несколько сантиметров.

Артём осветил фонарём. Раствор вокруг был другого цвета — кладку вскрывали после пожара. Он осторожно простучал кирпич.

За ним была пустота.

— Сначала опора, — сказал он.

Мира не спорила. Но следующие сорок минут почти не смотрела на план. Смотрела на белую птицу, проявившуюся под слоем разрушенной обшивки, словно всё это время Соня ждала, когда здание треснет в нужном месте.

Шестую стойку поставили в три сорок.

Артём проверил нагрузку, показания датчиков и только после этого разрешил снять кирпич. За ним оказалась металлическая коробка размером с книгу, завёрнутая в истлевшую ткань.

Даня принял её обеими руками.

На крышке сохранились буквы, выведенные синим маркером:

«НЕ СМОТРЕТЬ БЕЗ МЕНЯ».

Под ними — Сонина белая птица.

— Павел знал, что она здесь, — сказала Мира.

— Или не знал, — ответил Даня. — Если бы знал, забрал бы.

— Тогда кто замуровал?

Артём посветил на раствор.

— Эту стену ремонтировали после пожара. Нужно поднять акты работ.

Костя сделал фотографию надписи.

— Откроем?

— В лаборатории, — сразу сказал Даня.

Андрей посмотрел на часы.

— Почти четыре утра. Мы укрепили крышу, нашли тайник и пока не умерли. Для первого рабочего дня результат чрезмерный.

Мира улыбнулась. Затем увидела, что Артём смотрит на неё.

— Что?

— Ничего.

— Ты никогда не смотришь «ничего».

— Ты тоже.

Утро начинало сереть в высоких окнах. Переносные лампы уже не казались единственным светом. Рабочие собирали инструмент. Ева стояла возле тайника, Даня держал коробку, Костя снимал пустой зал, Андрей записывал голосовое сообщение своему продюсеру, пытаясь объяснить исчезновение фургона.

На несколько минут они выглядели не как наследники чужой вины, а как команда.

Артём подошёл к Мире.

— Временные опоры дают нам несколько дней. Не больше. До полного расчёта зал закрыт.

— Нам?

Он понял, что сказал.

— Собственникам.

— Конечно.

Мира сняла каску. Волосы растрепались, на щеке была серая полоса пыли. Артём протянул руку и большим пальцем стёр её раньше, чем успел решить, имеет ли право.

Они оба замерли.

Прикосновение длилось секунду. Возможно, меньше. Но тело запомнило его быстрее, чем разум успел назвать ошибкой.

Артём отступил.

— Я пришлю список необходимых документов.

— Хорошо.

— И не входи одна.

— Это снова распоряжение инженера?

Он посмотрел на неё.

— Нет.

Мира не улыбнулась. Только кивнула.

Это оказалось опаснее любой улыбки.

ГЛАВА 5. Пятый ряд

В коробке за экраном не было плёнки.

Даня открыл её на следующий день в лаборатории областного киноархива. Мира, Ева, Костя и Андрей стояли за стеклом, наблюдая, как он в перчатках разворачивает истлевшую ткань. Лаборантка снимала процесс на камеру. Все ждали металлическую катушку, кассету, фотографию — что-нибудь, способное объяснить Сонину надпись.

Внутри лежали пять конвертов.

На каждом — имя.

И шестой, пустой.

Даня вынес их в смотровую комнату и разложил на столе. Бумага пожелтела, углы потемнели от влаги. Почерк принадлежал Павлу Громову.

— Он всё-таки знал о тайнике, — сказала Мира.

— Или нашёл его после пожара и использовал, — ответил Даня.

— Зачем замуровывать письма?

— Чтобы мы пришли вместе.

Андрей взял свой конверт, посмотрел на свет.

— Ненавижу людей, которые режиссируют разговоры после смерти.

— Ты зарабатываешь тем же, — сказала Ева.

— Я оставляю собеседнику право положить трубку.

— Положи конверт.

Он не положил.

Письма оказались короткими. Павел не просил прощения и не объяснял завещание. Каждому оставил только место и время.

Мире: «Пятый ряд, место шесть. Посмотри под обивкой».

Еве: «В аппаратной есть звук, которого не было в фильме».

Косте: «Ты сфотографировал человека, но не узнал его».

Андрею: «Первый звонок поступил до пожара».

Дане: «Не вся плёнка сгорела. Ты держал её в руках через три дня».

В пустом конверте лежал клочок бумаги с одной фразой:

«Соня, если ты вернулась, значит, я опоздал только на восемнадцать лет».

Даня перечитал его и отвернулся к окну.

Мира не знала, что ранит сильнее: предположение, что Соня могла вернуться, или то, что Павел ждал её до смерти и никому не сказал.

— Пятый ряд, — произнёс Костя.

— В зале нельзя находиться, — сказала Мира.

— Вчера находились.

— Вчера ставили опоры под руководством инженера.

Андрей посмотрел на неё.

— Как быстро Белов вернул себе руководящую должность в твоей жизни.

— Он отвечает за безопасность.

— Я именно это и сказал.

Мира проигнорировала.

Они вернулись в «Люмен» вечером, получив от Артёма письменное разрешение находиться только в центральном проходе и первых шести рядах не дольше сорока минут. Он обещал приехать, но задерживался на другом объекте. Мира сказала себе, что это удобно.