Полная версия:
Магисса – Развод по-умному: Сапожник без Сапог
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Но не получалось.
«Тетки с начесом». «Штампуете счастье по графику». «Аллергия на кольца».
Обида жгла не потому, что он был груб. А потому, что в глубине души, в том самом темном уголке, куда я боялась заглядывать последние годы, я знала: он прав. Отчасти.
Разве не лицемерием было улыбаться молодоженам, желать им вечной любви, а потом идти домой к мужу, который забыл про годовщину? Разве не лицемерием было читать трогательные стихи о верности, зная, что половина этих пар придет разводиться через год, и я буду так же дежурно оформлять им документы о расторжении брака?
Я ведь сама продавала сказку, в которую перестала верить. Сапожник без сапог. Регистратор без любви.
Я закрыла кран. Резким движением вытерла руки о полотенце. Хватит. Хватит копаться в себе. Михаил сделал свое дело, я его покормила (пусть и убого), мы в расчете. Он ушел в свою суровую реальность, я осталась в своей.
Я вернулась в комнату. Тишина. В квартире было тихо, но теперь эта тишина не давила на уши. Она была… лечебной. Никто не включал дурацкую музыку, от которой вибрировал пол. Никто не требовал найти «тот самый шарф» или принести кофе в постель. Никто не цокал языком, критикуя мой выбор передачи по телевизору.
Я села в старое кресло, которое накрыла пледом, привезенным из прошлой жизни. Взяла кружку с остывающим кофе. Это была моя любимая кружка, большая, керамическая, тяжелая. Я успела сунуть её в сумку в тот страшный вечер побега. Теперь она была моим якорем.
Я сделала глоток. Горько, холодно, но вкусно.
Я посмотрела на часы на стене. Половина одиннадцатого утра. Суббота. Впереди был целый день, который принадлежал только мне. Я могла пойти гулять. Могла читать книгу. Могла просто сидеть и смотреть в потолок, и никто не назвал бы меня скучной.
Идиллию разорвал резкий, требовательный звук.
Телефон, лежавший на подоконнике, завибрировал, ударяясь корпусом о дерево. Мелодия — «Времена года» Вивальди. Я поставила её на звонок мужа пять лет назад, когда он решил, что классика подчеркивает его тонкую душевную организацию.
Теперь эта скрипка звучала как скрежет металла по стеклу.
Я вздрогнула так сильно, что кофе плеснул из кружки мне на колени. Горячее пятно мгновенно расплылось по джинсам, но я даже не заметила ожога. Я смотрела на экран телефона, как кролик смотрит на фары приближающегося грузовика.
На дисплее высветилось фото. Леонид. В модном шарфе, с камерой в руках, взгляд устремлен в вечность. И подпись: «Любимый».
Я не успела переименовать контакт. Руки не доходили, или, может быть, я просто боялась признать окончательность произошедшего.
Сердце ухнуло куда-то в желудок, а потом забилось в горле, перекрывая кислород. Старый, выдрессированный годами рефлекс сработал мгновенно. Выброс адреналина. Липкий страх: «Что случилось? Я что-то забыла? Он звонит, значит, это срочно».
«Не бери, — шепнул голос разума, подозрительно похожий на голос Вайноны. — Ничего хорошего он тебе не скажет. Не бери».
Но палец уже сам, предательски дрожа, потянулся к зеленой кнопке. Я не могла не ответить. Двадцать лет брака — это не просто штамп в паспорте, это нейронные связи, прошитые намертво. Это привычка быть на связи, быть готовой, быть удобной.
— Алло? — выдохнула я. Голос был слабым, сиплым, совсем не таким уверенным, каким я хотела бы говорить.
— Наконец-то! — рявкнул Леонид в трубку. Ни «здравствуй», ни «как ты». Сразу претензия. — Катышкова, ты издеваешься? Я звоню уже третий раз! Ты что, оглохла там в своей хрущобе?
На фоне его голоса слышался шум дороги, гудки машин и какой-то свист ветра. Он был на улице.
— Я… я была занята, — пробормотала я, чувствуя, как щеки заливает краска. Почему я оправдываюсь? За что?
— Занята она! Чем ты там можешь быть занята? Пыль с ушей стряхиваешь? — он был на взводе. — Слушай сюда. Меня гаишники тормознули на выезде из города. Страховку требуют. Я весь бардачок перерыл — нету! Где полис, Анжела? Куда ты его опять засунула?
Его тон был таким привычным, таким до боли знакомым, что меня на секунду отбросило назад, в нашу прихожую. Словно я снова стою там, в фартуке, а он, опаздывая на съемку, орет на меня из-за потерянных ключей, которые лежат у него в кармане.
«Куда ты его засунула». Вечная песня.
— Леня, — я попыталась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. — Я ничего не засовывала. В бардачке должен быть. В файле.
— Нету там никакого файла! — заорал он так, что мне пришлось отвести трубку от уха. — Там только твои влажные салфетки и какие-то чеки! Ты вечно убираешь мои документы черт знает куда! Ты что, специально это делаешь? Решила мне подгадить напоследок? Гаишник уже протокол пишет, ты понимаешь?! Это штраф! Это деньги!
Я закрыла глаза. Я видела этот бардачок так ясно, словно он был передо мной. Куча хлама, фантики от конфет, провода от зарядки, старые аккумуляторы для камеры… И синяя папка. Папка, которую я купила специально для документов на машину, чтобы они не валялись как попало.
— Леня, послушай меня, — сказала я, делая глубокий вдох. — В машине, под пассажирским сиденьем, есть выдвижной ящик. Ты про него вечно забываешь. Синяя папка там.
В трубке повисла тишина, наполненная шуршанием, какой-то возней и неразборчивым бормотанием.
— Ну? — спросила я через минуту.
— Нашел, — буркнул он. Ни «спасибо», ни «извини». — Могла бы сразу сказать, а не устраивать цирк. Я тут полчаса мерзну из-за твоей безалаберности.
«Моей безалаберности».
Я хотела ответить. Хотела сказать, что это он водитель, что это его машина и его документы. Что я не обязана помнить, где лежит его страховка, спустя неделю после того, как он выставил меня из дома. Но слова застряли в горле. Привычка гасить конфликт, сглаживать углы оказалась сильнее.
— Хорошо, что нашел, — сказала я тихо. — Это всё?
Я уже собиралась нажать отбой, чувствуя облегчение от того, что разговор окончен. Но Леонид не собирался меня отпускать.
— Нет, не всё, — его голос изменился. Раздражение сменилось капризными, жалобными нотками, которые я знала еще лучше. Это был тон «непризнанного гения, которого обижает жестокий мир». — Ты вообще о чем думала, когда уходила?
— О том, чтобы не мешать тебе творить с твоей музой, — вырвалось у меня.
— Не язви, тебе не идет, — отмахнулся он. — Я про быт. Про элементарные вещи. Я сегодня утром открыл холодильник — там мышь повесилась. Шаром покати! Ни колбасы, ни сыра, ни яиц нормальных.
— Леня, я уехала неделю назад, — напомнила я, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. — Продукты имеют свойство заканчиваться, если их едят.
— Вот именно! — подхватил он. — А кто должен пополнять запасы? Я? Я работаю, Анжела! У меня проекты! У меня вдохновение, черт побери! Я не могу тратить свою энергию на походы по вашим этим «Пятерочкам», стоять в очередях с бабками. Это убивает во мне художника!
— А Лидия? — спросила я. Имя «музы» царапнуло горло. — Она не может сходить в магазин?
В трубке послышалось презрительное фырканье.
— Лидочка? Ты смеешься? Она девочка, Анжела. Она создана для красоты, для эмоций. Она вчера попыталась сварить пельмени — эти, покупные, гадость редкостная. Так они у неё разварились в кашу! Есть невозможно было. Мы голодные легли спать!
Я представила эту картину. Великий фотохудожник и его юная муза, грустно ковыряющие вилками слипшееся тесто. Мне должно было стать смешно. Но мне стало противно.
— И что ты от меня хочешь? — спросила я, уже догадываясь об ответе.
— Как что? — искренне удивился он. — Помощи! Участия! Мы же не чужие люди, двадцать лет вместе. Ты знаешь мой желудок, Анжела. У меня гастрит. Мне нужно жидкое, горячее. Домашнее. Ты могла бы, уходя, хотя бы кастрюлю борща сварить? Или котлет накрутить, в морозилку кинуть?
Я замерла. Я стояла посреди своей убогой, но чистой кухни, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев.
Он серьезно. Он абсолютно, кристально серьезно.
Он выгнал меня из дома. Он привел туда любовницу. Он унизил меня перед коллегами. И теперь он звонит и отчитывает меня за то, что я не оставила им еды.
— Ты хочешь, чтобы я сварила борщ? — переспросила я очень медленно. — Для тебя? И для неё?
— Ну, мы же цивилизованные люди, — в его голосе проскользнули покровительственные нотки. — Зачем эти сцены ревности? Лидочка, кстати, очень хорошо к тебе относится. Она даже сказала, что ты женщина хозяйственная, просто тебе не хватает… лоска. Так что давай без обид. Приезжай сегодня, а? Свари супчик, приберись немного на кухне. А то там гора посуды, у Лиды маникюр, ей нельзя в воде возиться. А я тебе… ну, я тебе разрешу забрать ту старую мультиварку, которую ты просила.
«У Лиды маникюр».
У меня перед глазами всплыли мои собственные руки. Красные, огрубевшие от хлорки и дешевых моющих средств. Со сломанным ногтем. Руки, которые неделю назад отмывали чужую грязь в этой квартире. Руки, которые в то утро судорожно считали мелочь на кассе, чтобы купить ему, Михаилу, слойки к чаю.
И Михаил. Его слова: «А есть и спать его натура не мешала?».
Этот огромный, грубый мужик, который пришел, молча починил кран, отказался от денег и не побоялся испачкать свои руки в мазуте. И мой «интеллигентный» муж, который боится испортить маникюр своей любовницы.
Внутри меня что-то щелкнуло. Громко, отчетливо. Словно перегорел предохранитель, который двадцать лет сдерживал поток моего самоуважения.
Страх исчез. Исчезло желание угодить. Исчезла даже обида. Осталась только холодная, брезгливая ясность.
Я посмотрела на свои дешевые занавески. На солнечный луч, который пробивался сквозь них и падал на чистый пол. Это была моя жизнь. Бедная, трудная, но моя. И я не пущу в неё этот липкий, душный бред.
— Анжела? Ты там уснула? — нетерпеливый голос Леонида вернул меня в реальность. — Я говорю, приезжай часам к пяти, мы как раз вернемся…
— Нет, — сказала я.
Слово упало в тишину, как камень в воду.
— Что «нет»? — не понял он.
— Нет, Леня. Я не приеду. Ни к пяти, ни к шести. Никогда.
— Ты… ты чего это? — он растерялся. — Обиделась, что ли? Ну, Анжела, будь умнее. Я же прошу по-человечески. У меня желудок болит!
— У тебя болит не желудок, Леня, — сказала я. Мой голос звучал твердо, я сама его не узнавала. В нем появились те самые металлические нотки, которые я слышала у Вайноны. — У тебя болит совесть. Хотя нет, о чем это я… У тебя её вырезали вместе с аппендицитом в восьмом классе.
— Не хами! — взвизгнул он. — Я муж, в конце концов!
— Бывший муж, — поправила я. — И запомни, Леня. Я больше не твоя кухарка. Не твоя уборщица. И не твоя мамочка. Рецепт борща есть в интернете. Гугл в помощь. А если твоя муза не умеет готовить — пусть вдохновляет тебя сырым тестом. Или святым духом.
— Да как ты смеешь! — он задохнулся от возмущения. — Я тебя… я тебе… Да ты пожалеешь! Ты приползешь ко мне, когда деньги кончатся! Кому ты нужна, старая…
— А ботинки, — перебила я его, наслаждаясь каждым словом, — твои зимние ботинки лежат на антресоли, в коробке из-под пылесоса. Стремянка на балконе. Если не найдешь — попроси Лидочку подсадить. У неё ноги длинные, дотянется.
— Анжела!!!
Я отвела телефон от уха и нажала на красный кружок. Экран погас. Крик Леонида оборвался.
Наступила тишина.
Я стояла посреди кухни, прижимая телефон к груди, и тяжело дышала, словно только что пробежала марафон. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Руки дрожали мелкой дрожью.
Но это была не дрожь страха. Это был адреналин свободы.
Я сделала это. Я отказала ему. Впервые за двадцать лет я не побежала спасать его, не стала извиняться за то, в чем не виновата. Я просто сказала «нет».
И небо не рухнуло на землю. И потолок не обвалился. И солнце за окном продолжало светить, пробиваясь сквозь мои дешевые, но такие белые занавески.
Я медленно выдохнула. Подошла к столу, на котором стояла моя кружка с недопитым кофе. Кофе совсем остыл, но мне было все равно.
Я снова разблокировала телефон. Открыла список контактов.
«Любимый».
Я нажала «Изменить». Пальцы порхали над клавиатурой легко и быстро. Стереть. Стереть эти семь букв, которые столько лет были ложью.
Я набрала новое имя. Короткое. Честное.
«Бывший».
Нажала «Сохранить».
Затем я зашла в настройки звонка. Мелодия «Вивальди — Времена года (Лето)». Сменить. Я пролистала список стандартных рингтонов. «Радость», «Вступление», «Космос»… Вот. «Без звука».
Идеально.
Я положила телефон на стол экраном вниз. Взяла кружку и подошла к окну.
Во дворе какой-то мужчина в синей куртке возился с мотором старых «Жигулей». Женщина с коляской медленно брела вдоль дома, что-то рассказывая младенцу. Жизнь шла своим чередом. Обычная, не пафосная, настоящая жизнь.
Я сделала глоток холодного кофе и вдруг улыбнулась. Широко, по-настоящему. Мое отражение в оконном стекле улыбнулось мне в ответ — немного бледное, с темными кругами под глазами, но живое.
Я не знала, что будет завтра. Хватит ли мне денег до зарплаты. Починят ли в подъезде лампочку. Позвонит ли еще раз тот странный медведь-сантехник или исчезнет навсегда.
Но я знала одно: сегодня я варить борщ не буду. Сегодня у меня на обед свобода. И слойки с джемом, если я решусь снова дойти до магазина.
А может, и решусь. В конце концов, я теперь сама себе хозяйка.
Глава 11. Диета для музы (Леонид)
от лица Леонида
«Гугл в помощь», значит?
Я с силой отшвырнул телефон на диван. Смартфон спружинил от подушки, пролетел через всю комнату и с глухим стуком улетел под стол, но мне было плевать. В ушах всё еще звенел этот новый, незнакомый голос Анжелы — холодный, надменный, словно она внезапно возомнила себя английской королевой, а не регистраторшей из заштатного ЗАГСа.
Каков пафос! «Рецепт борща есть в интернете».
Я зашагал по гостиной нашей двухкомнатной квартиры, за которую, между прочим, еще три года платить ипотеку. Ногой я задел пустую коробку из-под вчерашней пиццы. Она с шуршанием отлетела к шкафу, открыв вид на липкое пятно на паркете. Пятно было несвежим, кажется, Лидочка пролила там сок еще позавчера, но вытереть его было некому.
Двадцать лет. Двадцать лет я лепил из этой женщины человека! Я приобщал Анжелу к искусству, водил на свои выставки, терпел её мещанские замашки и вечные разговоры о скидках на чистящие средства. Я был её билетом в мир прекрасного! И вот она — благодарность. В самый сложный для меня момент, когда творческий кризис вцепился в горло, когда молодая муза требует внимания и энергии, Анжела решила показать характер.
Мало того, что она бросила меня одного в этой бытовой пустыне, так еще и сегодня подставила под штраф. Если бы я сам не вспомнил про этот чертов ящик под сиденьем, этот гаишник точно бы выписал мне по полной программе. Подумать только, полчаса унижений на обочине, на ледяном ветру, и всё из-за того, что бывшая жена не соизволила вовремя доложить, куда она перепрятала документы!
— Ну и сиди там, в своей хрущобе! Гни среди бабушкиных сундуков! — крикнул я в пустоту, хотя понимал, что выгляжу глупо.
Раздражение зудело под кожей, требуя выхода. Я прошел на кухню, надеясь найти хоть что-то съедобное, чтобы унять дрожь в руках, но замер на пороге.
Картина была эпическая. На плите, в моей любимой тефлоновой кастрюле, стояло то самое «нечто», которое Лидочка гордо назвала пельменями. Серое, разбухшее, слипшееся в один бесформенный ком тесто, плавающее в мутной воде. Оно уже успело остыть и подернуться тонкой, желтоватой пленкой жира. Запах стоял соответствующий — дешевой столовки и полной кулинарной безнадеги. Рядом, на столешнице, сиротливо валялся вскрытый пакет из-под молока, которое явно решило стать творогом прямо в упаковке, не дожидаясь кулинарных шедевров.
Я поморщился. В животе предательски заурчало, напоминая, что за весь день я перехватил только один сомнительный чебурек возле ГАИ.
Где-то в глубине сознания, как назло, всплыл образ субботнего утра с Анжелой. Тихий, успокаивающий шорох на кухне, запах свежих сырников с ванилью, аккуратно нарезанный лимон в прозрачной сахарнице. Анжела всегда знала, как сделать так, чтобы быт был… незаметным. Словно всё происходило само собой: чистые, пахнущие кондиционером рубашки материализовались в шкафу, пол сиял без лишних напоминаний, а в холодильнике всегда находился сочный кусок домашней буженины или хотя бы тарелка свежего салата.
«Это была её прямая обязанность, — жестко оборвал я себя, стараясь вытравить образ уютного дома. — Она — приземленная женщина, это её стихия, её потолок. А я художник. Я не должен забивать свою голову мыслями о том, откуда в доме берется чистая посуда или туалетная бумага!»
Кстати, о бумаге. Она, как назло, закончилась еще вчера вечером. И Лидочка, моя прекрасная, воздушная Лидочка, даже не подумала об этом позаботиться. Она просто констатировала факт, когда я был в душе: «Зай, у нас закончились бумажки, купи по дороге, ладно?».
Я сел на табурет, который почему-то стал липким и неприятным на ощупь. Взгляд невольно упал на раковину. Гора посуды росла с геометрической прогрессией. Лида искренне, со всей страстью юности считала, что мыть тарелки — это «убивать свою женскую энергию и портить ауру». К тому же, сегодня утром она заявила, что только что обновила маникюр, и контакт с водой для неё — это просто преступление против красоты. «Лёнчик, ну посмотри на эти пальчики, разве они созданы для жирных сковородок?» — ворковала она, и я, дурак, согласно кивал, целуя её ладони.
Теперь эти «пальчики» вместе с их обладательницей заперлись в спальне, а я сидел среди завалов грязного фарфора.
— Зай! Ну ты скоро? Я уже почти готова!
Голос Лидии донесся из спальни — капризный, тягучий, как липовый мед.
Я вздохнул и пополз под стол за телефоном. Нужно было проверить баланс. В конце концов, если дома есть решительно нечего, а пельменный ком в кастрюле вызывает только рвотный рефлекс, придется снова заказывать доставку. Хотя цифры в банковском приложении в последние дни радовали меня всё меньше и меньше.
Я открыл историю транзакций и почувствовал, как в висках начинает пульсировать знакомая, тяжелая боль.
«Urban Brew — 1800 р.», «Такси «Престиж» — 650 р.», «Л’Этуаль — 4200 р.», «Доставка суши — 3100 р.»...
И это только за последние два дня! А ведь была еще та покупка в бутике нижнего белья, которую Лида назвала «инвестицией в моё вдохновение». Инвестиция обошлась мне в восемь тысяч, а вдохновение так и не пришло, заваленное горой неоплаченных счетов за ипотеку.
— Лида! — позвал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо и по-мужски, а не испуганно-дребезжаще. — Лида, зайди сюда на минуту, пожалуйста.
Она появилась в дверном проеме через мгновение. Моя муза. Мое наказание. В коротеньком шелковом халатике Анжелы (который, надо признать, сидел на Лиде в сто раз соблазнительнее, хоть и был ей явно велик в плечах), с растрепанными иссиня-черными волосами. Она выглядела как нимфа, которая по какой-то нелепой ошибке застряла в интерьерах типовой квартиры спального района.
— Что такое, милый? — она надула губки, не отрываясь от экрана своего новенького смартфона. — Ты видел, какой сегодня свет? Облака просто потрясающие! Идеально для той фотосессии на балконе, которую мы планировали. Ты обещал поснимать меня в том комплекте с кружевами. Помнишь?
— Помню, — я с силой потер лоб, пытаясь сосредоточиться. — Лид, послушай меня… Мы за эту неделю потратили почти сорок тысяч. Сорок штук, понимаешь? Мы за месяц с Анжелой столько не тратили на всё про всё!
Она наконец оторвалась от телефона и удивленно моргнула. Её огромные, подведенные тушью глаза наполнились таким искренним непониманием, что я на секунду почувствовал себя последним жлобом.
— И что? Это же на жизнь, зай. Нам же надо что-то кушать? И мне жизненно нужен был тот крем с улитками, ты же видел, как у меня кожа зашелушилась от этой вашей воды. Тут просто чудовищная вода, Лёня! Она убивает мою красоту. Нам нужно купить дорогую систему фильтров. Или давай заказывать воду в бутылках из альпийских источников?
— Лида, у меня сейчас нет крупных заказов, — я попытался перейти на шепот, хотя внутри всё клокотало от ярости. — Тот проект с рекламной кампанией мебельного центра сорвался, они в последний момент выбрали какого-то пацана с зеркалкой за копейки. Сейчас межсезонье, понимаешь? Глухо. Нужно немного… поумерить аппетиты. Нам обоим.
Лида замерла. Её лицо, еще секунду назад такое нежное, кукольное и податливое, вдруг стало жестким и чужим. Красивые губы превратились в тонкую, злую линию.
— Поумерить аппетиты? — переспросила она ледяным, звенящим тоном. — То есть ты сейчас хочешь сказать, что я слишком много ем? Или что я не заслуживаю нормального ухода за лицом? Может, мне начать умываться хозяйственным мылом, как твоя бывшая?
— Я этого не говорил…
— Нет, ты именно это и сказал! — она топнула ногой, и этот жест, который раньше казался мне бесконечно милым, сейчас вызвал лишь глухое раздражение. — Ты обещал мне сказку, Леонид! Ты клялся, что Анжела тебя душила своей вечной экономией на спичках, что ты хочешь жить на полную катушку, дышать полной грудью! Ты звал меня сюда, соловьем заливался, что ты — успешный, востребованный художник! А теперь что? Я должна сидеть в этом бардаке, считать копейки и давиться этими ужасными пельменями из пачки по акции?
Она указала на кастрюлю с таким безграничным отвращением, будто там лежала не еда, а дохлая крыса.
— Лид, просто сейчас такой момент… временные трудности.
— Знаешь что? — она вскинула подбородок, в её глазах блеснули злые слезы. — У моей подружки Светки парень — обычный менеджер по продажам в автосалоне. Никакой не гений, не фотохудожник. Но он возит её в «Панормаму» каждую субботу. У них всегда свежие цветы в доме и полная корзина деликатесов. А ты… ты даже не можешь организовать нам нормальный ужин сегодня! У меня сегодня депрессия, Лёня. Настоящая, клиническая депрессия от этого серого неба и твоих упреков. Мне нужно срочно сменить обстановку. Я хочу в «Панораму». Прямо сейчас.
Она развернулась на своих стройных ножках и упорхнула в спальню, на ходу бросив:
— И не подходи ко мне, пока не придумаешь, как исправить ситуацию. Я не собираюсь киснуть в этой грязной дыре, пока ты ноешь из-за пары тысяч!
Дверь спальни захлопнулась с таким демонстративным грохотом, что в кухонном шкафу жалобно звякнули тарелки.
Я остался один. Тишина в кухне стала невыносимой, прерываемой лишь мерным, сводящим с ума кап-кап из старого крана. «Анжела бы уже давно вызвала сантехника и вынесла бы ему мозг, но починила бы эту течь», — мелькнула предательская мысль, и я тут же разозлился на себя за это сравнение. Я свободный человек! Я не должен сравнивать молодую нимфу с бывшей женой-функцией!
Я прошел к окну. Во дворе серый ноябрьский вечер медленно, но верно затягивал город в свои липкие, холодные объятия. Люди спешили домой с работы, прижимая к себе пакеты с продуктами. Спешили к своим борщам, уютным тапочкам и предсказуемым телешоу. Мещанство. Серость. Болото.
Но в животе снова заурчало, напоминая, что «высокое искусство» и «полеты духа» никак не заменяют калорий в организме.
Я вспомнил сегодняшний разговор с Анжелой. Её отказ. Это было так… нетипично. За двадцать лет она ни разу не сказала «нет», если дело касалось моего комфорта или моих просьб. Она была как воздух — абсолютно незаметная, пока она есть, но жизненно необходимая. И теперь, когда я решил сменить этот привычный, слегка застоявшийся кислород на искристый озон новой любви, оказалось, что озон стоит безумных денег.
Я открыл верхний шкафчик над плитой. Там, за пыльной банкой с застарелым геркулесом, которую Анжела хранила «на всякий случай для диеты», стояла старая жестяная коробка из-под элитного чая. Моя заначка. Мой личный «фонд спасения гения».
Я достал коробку, чувствуя её приятную тяжесть. Внутри лежала аккуратная пачка купюр, перетянутая тугой банковской резинкой. Пятьдесят тысяч. Это были деньги, которые я по крупицам откладывал последние полгода. Деньги на новый объектив серии L с красным ободком, о котором я грезил в своих самых смелых снах. Мой старый 24-70 начал безбожно «мылить» по краям, автофокус тупил, и для серьезной, по-настоящему творческой работы мне жизненно необходимо было это обновление. Это была инвестиция в моё профессиональное будущее. В мой статус. В моё имя.
Я смотрел на эти деньги. Пятьдесят тысяч рублей — это всего лишь десять ужинов в «Панораме» с вином и десертом. Или один объектив, который прослужит мне годы.
Из спальни донеслись звуки музыки. Лида включила какой-то современный лаундж на полную громкость, от этих басов у меня всегда начинала ныть переносица. Она явно ждала. Ждала, когда я приду извиняться. Ждала, когда я подтвержу свой статус «Маэстро».
