Полная версия:
Магисса – Развод по-умному: Сапожник без Сапог
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Если я сейчас не поведу её в ресторан, завтра она соберет свой розовый чемодан. Я видел это в её глазах — там нет места пониманию или сочувствию к трудностям. Лидия пришла не к человеку по имени Леонид, сорокатрехлетнему мужчине с начинающейся лысиной и кучей бытовых проблем. Она пришла к «Великому Фотографу», к свободному творцу, который парит над реальностью и щелкает пальцами, исполняя любые желания.
А если она уйдет?
Холод прошиб меня до самых костей. Что тогда? Вернуться к Анжеле? Признать поражение перед женщиной в синем костюме? Слушать её молчаливое, всепрощающее «я же говорила»? Нет, лучше сразу в петлю. Это будет крах всего. Моего имиджа, моей новой жизни, моей гордости.
Я решительно сорвал резинку с пачки. Пальцы немного дрожали, когда я отсчитывал пять купюр по пять тысяч. Пятая часть объектива. Считай, передняя линза.
— Это временная мера, — прошептал я, стараясь не смотреть на то, как похудела пачка. — На следующей неделе точно выстрелит какой-нибудь жирный заказ. Сниму какую-нибудь пафосную свадьбу в загородном клубе, отобью эти крохи за один вечер. Я же профи.
Я засунул деньги в глубокий карман джинсов и решительно, чеканя шаг, направился к спальне.
Дверь поддалась легко. Лида лежала на кровати поверх покрывала, уткнувшись в свой телефон. Голубоватый свет от экрана подчеркивал её безупречный профиль и изгиб шеи. Она даже не повернула головы на звук открывшейся двери.
— Собирайся, Муза, — я постарался придать своему голосу максимум уверенности, глубины и бархатистости. — Я забронировал наш любимый столик в «Панораме» на восемь. Хватит хандрить, нам обоим нужно встряхнуться и глотнуть немного роскоши.
Лида медленно, словно нехотя, повернула голову. На её губах, накрашенных ярким блеском, заиграла та самая торжествующая, хищная улыбка, ради которой я был готов продать не только объектив, но и почку.
— Правда? — она вскочила с кровати одним гибким движением, обхватив меня за шею тонкими руками. От неё пахло Анжелиным кремом для тела с ароматом персика, но сейчас это не имело никакого значения. — Ой, Лёнчик, ты просто лучший! Я знала, знала, что ты что-нибудь придумаешь. Я надену то черное платье с умопомрачительным вырезом на спине, которое мы видели в витрине в среду, помнишь? Ты обещал, что оно будет на мне.
— Помню, конечно, — соврал я, прижимая её к себе и чувствуя, как тает моё раздражение.
В голове тем временем быстро и безжалостно заработал калькулятор. Платье — это еще минус десять тысяч из коробки. Плюс ужин. Плюс такси «бизнес-класса» туда и обратно. Плюс хорошее вино, Лида не пьет дешевое.
Заначка на объектив таяла прямо на глазах, превращаясь в призрачные, эфемерные моменты «красивой жизни», которые нельзя было вставить в камеру.
— Только давай быстро, ладно? — я поцеловал её в ароматную макушку. — Не хочу опоздать к закату, из «Панорамы» сегодня должен быть лучший вид на город. Сделаем тебе потрясающие кадры для блога.
Лидия упорхнула в ванную, а я остался стоять посреди нашей спальни. Мой взгляд случайно упал на комод. Там, под толстым слоем хаотично разбросанной косметики Лиды, виднелся знакомый край деревянной рамки. Наша с Анжелой фотография из Праги, десятилетней давности. Мы там такие… обычные. Смешные. Счастливые какой-то тихой, скучной, предсказуемой радостью.
Я резким движением схватил рамку и сунул её в самый нижний ящик комода, завалив горой своих старых носков и каких-то проводов.
«Прошлое должно оставаться в прошлом, — подумал я, вытирая руки о джинсы. — Настоящий художник должен смотреть только вперед, в сияющее будущее. Ностальгия — это яд для творчества».
Пока Лида плескалась в душе, расходуя литры горячей воды (счет за которую в конце месяца меня явно не обрадует), я вернулся на кухню. Немытая посуда вызывала почти физическую боль. Пельменный ком в кастрюле выглядел как немой, застывший упрек моей новой жизни. Я не выдержал, схватил первое попавшееся под руку грязное полотенце и просто накрыл им гору тарелок в раковине. С глаз долой — из сердца вон. Так проще. Так… эстетичнее.
Надо будет завтра всё-таки переступить через себя и позвонить Стасу. У него вроде намечался какой-то нудный проект по технической съемке мебели для каталога нового ТЦ. Придется наступить на горло собственной песне и полдня снимать шкафы-купе и кухонные гарнитуры. Деньги нужны позарез, а амбиции… амбиции подождут до лучших времен.
— Зай, а ты не видел мои новые колготки? Ну, те, в мелкую сеточку! Я их точно здесь оставляла! — донесся капризный крик Лиды из ванной.
— Посмотри в верхнем ящике, под шарфами! — отозвался я, натягивая свой лучший пиджак из тонкой шерсти.
Пиджак в этот раз сел на меня как-то подозрительно плотно, особенно в районе пуговицы. Кажется, отсутствие сбалансированных домашних обедов Анжелы и вынужденный переход на вечернюю пиццу и фастфуд начали сказываться на моей талии быстрее, чем я предполагал. Или это просто нервный отек от стресса.
Я подошел к большому зеркалу в прихожей. Тщательно поправил клетчатый шарф. Внимательно, критически осмотрел свое отражение.
Ну, в целом, еще вполне ничего. Солидно. Лысина почти незаметна под этим мягким светом, а мелкие морщинки у глаз даже добавляют мне некой «интеллектуальной опытности». Я выгляжу как человек, у которого всё под абсолютным контролем.
Лида вышла из ванной — сияющая, обновленная, пахнущая целым облаком дорогих духов. Это был «Chanel», подарок Анжеле от профсоюза на прошлый день рождения, который Лида «случайно» нашла в глубине шкафа. В этом черном платье она выглядела на миллион. Или, по крайней мере, на всю мою оставшуюся заначку.
— Ну как я тебе? Скажи честно! — она кокетливо покрутилась перед зеркалом, демонстрируя вырез на спине.
— Ты великолепна, — искренне выдохнул я. — Идем? Нас заждались.
Мы вышли из квартиры. Я привычно закрыл дверь на все три замка, словно этим движением пытался окончательно отгородиться от того хаоса, который остался внутри. От гор грязной посуды, от вонючих пельменей, от запаха прокисшего молока и гнетущей тишины.
На лестничной площадке мы столкнулись нос к носу с соседкой, тетей Валей. Она как раз выставляла пакет с мусором. Увидев нас в таком парадном виде, она замерла, неодобрительно поджав губы. Её колючий взгляд прошил Лиду насквозь — от вызывающе короткого подола до ярко-алой помады.
— Добрый вечер, Валентина Петровна, — вежливо, с легким поклоном кивнул я.
Она ничего не ответила. Только громко, на весь подъезд фыркнула и демонстративно захлопнула свою дверь, даже не поздоровавшись.
«Старая, завистливая перечница, — зло подумал я, раздраженно нажимая кнопку лифта. — Сидит в своих пыльных коврах десятилетней давности и не может пережить, что у кого-то жизнь бьет ключом. Мещанство в чистом виде».
В лифте Лида капризно прижалась ко мне, обдав ароматом «Шанели».
— Лёнь, ну почему она на меня так посмотрела? Как на какую-то преступницу. Твои соседи меня просто ненавидят, да? Я это чувствую кожей!
— Глупости, малыш. Не бери в голову. Они просто… слишком консервативные, ограниченные люди. Старая закалка. Не обращай внимания на тени из прошлого. Главное — это мы. Наш мир. Наше будущее. Наше творчество.
Лифт с натужным скрипом дернулся и медленно пополз вниз.
Я смотрел на сменяющиеся цифры этажей и невольно думал о том, что через пару часов мне придется небрежным жестом оплачивать внушительный счет в «Панораме». Пять-семь тысяч за один вечер иллюзии абсолютного счастья.
Но когда Лида посмотрела на меня своими огромными, сияющими глазами, в которых отражалось восхищение «гением», все мои сомнения отпали.
«Анжела просто никогда не понимала масштаба моей личности, — убеждал я себя, чувствуя прилив сил. — Она слишком приземленная, слишком прозаичная, чтобы оценить этот высокий полет. Она живет скучными категориями «надо» и «правильно», а я живу категориями «хочу» и «прекрасно». И если за это прекрасное нужно платить заначкой на новый объектив — значит, такова цена моей свободы».
Такси «бизнес-класса» уже ждало у подъезда. Яркие желтые огни машины в ноябрьской сырости казались огнями спасательного маяка.
Мы устроились на заднем сиденье. Лида тут же, не теряя ни секунды, достала телефон и начала записывать сторис.
— Привет, мои дорогие котики! — защебетала она в камеру своим самым очаровательным голосом, картинно поправляя прядь волос. — Мы с моим гением решили, что сегодня — идеальный вечер, чтобы праздновать… саму жизнь! Сегодня нас ждет «Панорама». Ждите много-много красивых фоточек и сторис! Люблю вас!
Она рывком притянула меня к себе, заставляя попасть в кадр. Я натянул свою самую «творческую», слегка усталую, но победоносную улыбку. Щелчок — и мы уже в сети. Счастливые, успешные, абсолютно свободные от бытовых оков.
И никто, глядя на это глянцевое фото, никогда не узнает, что у «гения» в кармане — последние деньги из заначки, а дома, под грязным полотенцем в раковине, гниет гора посуды и надежда на новый объектив.
Машина плавно тронулась с места. Я смотрел в окно на расплывающиеся огни города, на серые коробки домов, на спешащие мимо троллейбусы, и чувствовал странную, гремучую смесь торжества и глухой, затаенной тревоги.
Где-то там, в другом конце этого города, в своей пыльной хрущобе Анжела, наверное, сейчас пьет свой дешевый чай и злорадно думает о том, как я страдаю без её опеки и борща. Ха! Видела бы она меня сейчас. Видела бы она эту роскошную, молодую женщину рядом со мной, этот блеск, этот драйв, этот масштаб.
Я незаметно достал телефон и еще раз открыл нашу последнюю переписку. Рука сама, против воли, потянулась написать что-нибудь едкое, хлесткое. Вроде: «Борщ из интернета — это забавная идея для неудачников, Анжела. Но в «Панораме» готовят куда изысканнее. Привет из мира, который тебе никогда не будет доступен».
Но в последний момент я сдержался. Настоящий художник должен быть выше мелких, суетных обид. Мой успех — это лучший ответ на её холодность.
— Зай, ну ты чего опять такой серьезный? — Лида нежно коснулась моей щеки. — Опять великие проекты в голове? Расслабься! Сегодня — только мы. И никакого негатива.
— Ты абсолютно права, — я перехватил её ладонь и поцеловал тонкие пальцы. — Сегодня только мы.
Такси плавно вильнуло, выезжая на залитый огнями центральный проспект. Впереди, пронзая небо, сиял огнями деловой центр, на самом верху которого располагался ресторан.
Я на секунду закрыл глаза, пытаясь окончательно отогнать образ пятитысячных купюр, бесследно исчезающих в бездонном кармане официанта.
«Завтра, — твердо пообещал я себе. — Завтра я обязательно, первым делом позвоню Стасу. Или даже сам поеду в ту газету, где искали репортажника на светскую хронику. Плевать на высокие амбиции. Музе нужно золото. А художнику… художнику нужно, чтобы его Муза улыбалась».
Машина мягко затормозила у сверкающего стеклом и металлом входа. Швейцар в шикарной ливрее почтительно распахнул дверь.
Мы вышли в холодный ноябрьский воздух, но я его почти не чувствовал. Я чувствовал только азарт. Азарт игрока, который поставил на кон всё, что у него было, и теперь с замиранием сердца ждет своего выигрыша.
Лида крепко взяла меня под руку, и мы направились к скоростному лифту, который должен был поднять нас на самую вершину. Туда, где нет никаких Анжел, нет грязных кастрюль и нет удушающей реальности. Только вид на ночной город, дорогое вино и бесконечное, пьянящее «хочу».
— Идем, мой гений? — шепнула Лида, глядя на меня с обожанием.
— Идем, — ответил я, расправляя плечи.
И мы шагнули в сияющее, зеркальное нутро лифта, оставляя землю далеко внизу. Вместе с остатками совести, здравым смыслом и призрачной надеждой на новый профессиональный объектив.
Ничего. Анжела остынет. Куда она денется в свои сорок с лишним лет? Помыкается и приползет, как миленькая. А пока — пусть смотрит мои сторис. Пусть видит, как живут настоящие, свободные люди.
Двери лифта бесшумно закрылись, отсекая нас от всего мира.
Я улыбнулся своему безупречному отражению в зеркале.
«Всё под полным контролем, Леонид. Всё под полным контролем».
Глава 12. Работа над ошибками
Оказывается, у свободы есть вполне конкретный вес. Примерно сорок килограммов мертвого груза из старого ДСП, покрытого потрескавшимся советским лаком.
Я стояла в спальне, упершись плечом в секцию бабушкиной «стенки», и тяжело, со свистом дышала. Шкаф сопротивлялся. Он словно врос в этот линолеум еще в середине восьмидесятых и не собирался уступать какой-то там разведенке в порванных домашних штанах и со спутанным пучком на голове.
Мне жизненно необходимо было добраться до розетки. Она пряталась за глухой задней стенкой шкафа и с самого утра вела себя подозрительно. Издавала сухое, неприятное «цэк-цэк» и слабо, но отчетливо пахла паленой пластмассой. Ждать было нельзя — перспектива сгореть в первый же полноценный выходной в этой квартире меня не прельщала.
— Ну же, родной, — прошептала я, вытирая липкий пот со лба. — Поднажми еще чуть-чуть.
В голове услужливым, ядовитым эхом отозвался голос Леонида: «Анжела, бога ради, не смей трогать мебель! Ты же ходячая катастрофа. Свернешь петли, исцарапаешь пол, а мне потом исправлять. Жди, когда я освобожусь от творческих задач».
Я ждала. Пять лет ждала, когда он освободится, чтобы переставить этот шкаф. Потом еще пять — чтобы просто починить ту самую розетку. В итоге он действительно освободился. Совсем. От меня, от быта, от этой квартиры и от всех своих обещаний сразу.
Я уперлась ногами в пол, чувствуя, как до предела напряглись мышцы бедер. Скрежет. На миллиметр. Еще на один. Пыль, дремавшая десятилетиями под днищем секции, взметнулась в воздух серым удушливым облаком. Я закашлялась, чувствуя, как она скрипит на зубах, но позиций не сдала.
В какой-то момент шкаф неожиданно легко поддался. Он дернулся, поехал в сторону по натертому линолеуму, но из-за неровности пола предательски накренился вперед.
— Нет, нет, нет! — вскрикнула я, пытаясь перехватить его и подпереть руками.
Всё произошло в считаные секунды. Тяжелая антресольная полка, которую я поленилась освободить от старых книг, не выдержала резкого наклона. Она соскользнула с рассохшихся пазов и с оглушительным, пушечным грохотом рухнула вниз.
Удар пришелся по касательной, но этого хватило. Сначала полка врезалась в край табуретки, на которой я только что балансировала, а потом обрушилась мне прямо на колено.
Я не успела испугаться. Просто в какой-то момент реальность рассыпалась на куски, и я обнаружила себя сидящей на полу в облаке пыли и мелкой древесной трухи. А мир вокруг наполнился пульсирующей, ослепляющей болью.
Я смотрела на свою ногу, не веря глазам. Домашние трикотажные штаны лопнули на колене, и сквозь рваную дыру быстро проступала густая, темная кровь. Табуретка валялась рядом, задрав ножки, как подбитое насекомое.
— Дура, — сказала я в пустоту комнаты. Голос сорвался на жалкий всхлип. — Какая же ты дура, Анжела. Сапожник без сапог. Регистратор без мозгов.
Я прижала ладонь к ране, пытаясь остановить кровь. Боль была горячей, пульсирующей и какой-то издевательской. Она словно насмехалась надо мной. «Смотри, — шептала она. — Вот цена твоей хваленой самостоятельности. Ты даже шкаф не можешь передвинуть, чтобы не покалечиться и не развалить дом окончательно».
Я сидела в вековой пыли, окруженная обломками своей новой, такой неуклюжей жизни, и впервые за эти дни почувствовала настоящий, черный страх. Не перед Леонидом. Не перед разделом имущества. А перед собственной тотальной беспомощностью в этом мире вещей.
Минуту я просто раскачивалась из стороны в сторону, глотая соленые слезы. Колено ныло всё сильнее, в глазах темнело. Нужно было встать, найти антисептик, что-то решить с розеткой, которая теперь оголилась и продолжала зловеще потрескивать в тишине.
Я дотянулась до телефона, который чудом остался лежать на подоконнике. Пальцы дрожали так сильно, что я едва не выронила его. Экран был заляпан пылью и грязью.
Первым порывом было набрать Вайнону. Просто чтобы не быть одной в этом кошмаре.
— Катышкова? Ты чего сопишь в трубку, как старый паровоз? — Вайнона ответила мгновенно, на фоне слышался шум телевизора. — Опять своего лысого в соцсетях выслеживаешь? Брось эту гадость, я тебе сто раз говорила: от этого только морщины и изжога.
— Вайнона, я шкаф на себя уронила, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не сорвался на вой. — И колено… кажется, я его разбила в мясо. Потолок скоро рухнет, розетка горит…
— Господи, Анжела! Ты там живая вообще? — голос подруги мгновенно сменил регистр на командный. — Ничего не трогай! Слышишь? Руки прочь от проводов! Сиди ровно на попе, я сейчас Мише наберу. Он как раз где-то в твоем районе должен быть по делам.
— Какому Мише? Вайнона, не надо! — я вспомнила наш утренний холодный прощальный диалог. — Он пару часов назад ушел отсюда в таком настроении… я и так перед ним как в луже стою. Подумает, что я специально всё ломаю, чтобы его вызвать.
— Плевать, что он подумает! — рявкнула Вайнона. — Он когда утром уходил, мне позвонил, сказал, что розетка у тебя подозрительная, но ты его выставила раньше, чем он инструмент достал. Так что он сам виноват, не дожал. Жди, он через десять минут будет.
Она отключилась прежде, чем я успела возразить. Я осталась сидеть на полу, чувствуя, как кровь начинает подсыхать, стягивая кожу неприятной коркой. Я осторожно попыталась вытянуть ногу. Вроде не перелом, связки целы, но вид был по-настоящему жалкий.
Михаил приехал даже быстрее, чем я ожидала. Я едва успела доползти до ванной на четвереньках и кое-как смыть грязь и слезы с лица. Когда раздался знакомый, весомый и тяжелый стук в дверь, я замерла у косяка, пытаясь придать себе хоть сколько-нибудь достойный вид.
Я открыла дверь, судорожно вцепившись пальцами в ручку, чтобы не упасть.
Михаил стоял на пороге в своей неизменной темной рабочей куртке. В руках — всё тот же массивный синий ящик. Он окинул меня коротким, тяжелым взглядом, задержался на разорванном колене и моей бледности. Его лицо осталось привычно непроницаемым, высеченным из камня, но в серых глазах, похожих на предгрозовое небо, на мгновение промелькнула тень беспокойства.
— Ну, здравствуйте снова, — буркнул он, проходя в прихожую. — Недолго же вы продержались в режиме «я сама». Показывайте поле боя. Где тут у вас жертвы и разрушения?
Он прошел в комнату, даже не дожидаясь приглашения, словно уже имел на это право. Увидел накренившийся шкаф, рухнувшую полку и обнаженную розетку.
— Сама, значит, — констатировал он, ставя ящик на пол с тяжелым лязгом. — Решила, что тридцать лет моего опыта в стройке — это так, для красоты, а ты сейчас одним энтузиазмом горы свернешь?
Я молчала, прислонившись к дверному косяку. Было невыносимо, до жгучих слез стыдно. Хотелось провалиться сквозь этот старый линолеум.
— Сядьте, Анжела Викторовна, — приказал он. Не попросил, не предложил, а именно приказал, не терпящим возражений тоном.
Он подтащил уцелевший стул, усадил меня в него почти насильно. Потом достал из ящика бутылку антисептика, бинт и какую-то чистую ветошь.
— Сейчас будет щипать. Терпите, — Михаил присел на корточки прямо передо мной.
Я смотрела на его затылок с жесткими, коротко стриженными волосами. Его пальцы, такие грубые, огромные и мозолистые, касались моей кожи с какой-то невероятной, почти ювелирной осторожностью. Он обработал рану, ловко наклеил широкий пластырь.
— Жить будете, — заключил он, поднимаясь и вытирая руки. — Теперь к настоящему делу.
Он подошел к розетке, щелкнул каким-то тестером, который вытащил из кармана куртки.
— Искрило? — коротко спросил он.
— Да. И пахло… горелым.
— Контакты почти выгорели, — он покачал головой. — Еще полчаса вашего упрямства — и праздновали бы тут «новоселье» с пожарными. Хорошо, что полезли. Плохо, что без понимания процесса.
Он достал набор отверток и молча принялся за работу. В комнате установилась тишина, нарушаемая только тихим лязгом металла и его тяжелым дыханием. Я наблюдала за его спиной. Широкая, как гранитная стена, она вселяла какое-то странное чувство безопасности, которого я не ощущала годами.
Утром он ушел, обвинив меня в фальши и лицемерии. Весь последний час я только и делала, что прокручивала этот разговор в голове, злясь и на него, и на себя.
— Михаил… — начала я негромко. Мой голос в тишине комнаты прозвучал робко.
— Гм? — не поворачиваясь, отозвался он.
— Простите меня за утро. Про ЗАГС. Вы во многом правы… Наверное, я действительно привыкла улыбаться там, где нужно плакать.
Он перестал крутить винт. Замер на секунду, плечи его чуть опустились. Затем он медленно повернулся ко мне. В его взгляде больше не было той колючей злости. Только глубокая, застарелая усталость человека, который привык разгребать чужие руины.
— Я не про вас лично, Анжела, — сказал он сухим, каким-то надтреснутым голосом. — Я про всю эту систему. Когда люди сначала тратят миллионы на фальшивое счастье в блестящей обертке, а потом, спустя полгода, приходят ко мне и просят разделить одну раковину на два крана, потому что видеть друг друга не могут. А вы там стоите, в этом ЗАГСе, и продолжаете петь про вечность. Будто не замечаете, как они уже в зале регистраций друг друга взглядами режут.
— Я замечаю, — я опустила голову, разглядывая свои сцепленные пальцы. — Поверьте, я всё замечаю. И иногда мне хочется просто захлопнуть папку и сказать: «Идите домой, ребята, вы совершаете огромную ошибку». Но я не имею права. У меня должностная инструкция. И стандартная речь номер семь. О двух половинках, которые обрели целое.
Михаил неожиданно коротко хмыкнул. Он вернулся к розетке, затянул последний зажим и с щелчком захлопнул крышку.
— Всё. Больше не загорится, я там всё зачистил. Теперь займемся вашим «музейным экспонатом».
Он подошел к рухнувшей секции шкафа. Одним мощным движением, почти не меняясь в лице, он поднял ту самую тяжеленную полку, которую я не могла даже сдвинуть с места.
— Петли вырвало с мясом, — он брезгливо осмотрел рваные края ДСП. — Материал старый, труха. Обычные гвозди тут бесполезны, только добьете дерево. Нужны уголки и сквозные болты.
— У меня нет никаких болтов, Михаил, — растерянно проговорила я.
— У меня есть, — он кивнул на свой ящик. — Я когда утром от вас уходил, заметил, что стенка эта дышит на ладан. Заехал на склад, взял инструмент помощнее и комплект фурнитуры. Знал, что вы полезете её двигать, не дождетесь помощи. Упрямство — это у вас, видимо, профессиональное.
Он работал еще полчаса. Я сидела на стуле, чувствуя себя лишней, и смотрела, как под его огромными ладонями буквально оживает старая мебель. Михаил не просто прикрутил полку на место — он укрепил все соединения стальными уголками, подложил шайбы, выровнял ножки, которые десятилетиями стояли криво.
Шкаф перестал жалобно скрипеть. Он встал монолитно, надежно, словно врос в пол заново, но уже правильно.
— Спасибо, — искренне сказала я, когда он начал не спеша собирать инструмент в ящик. — Сколько я вам должна за этот второй, экстренный вызов? Я заплачу, честно.
Михаил выпрямился во весь свой огромный рост. Он посмотрел на меня, потом на мою забинтованную ногу, потом на отмытые до блеска окна.
— Кофе угостите? — вдруг спросил он, и голос его прозвучал почти мягко. — Ноги гудят, я с шести утра на ногах, по объектам мотаюсь.
Я растерялась. Это было так просто и так… нормально. Без пафоса, без подтекста.
— Да, конечно! Пойдемте на кухню.
Я захромала в сторону кухни, стараясь не опираться на больную ногу. В маленьком пространстве кухни Михаил снова занял почти всё место, но теперь это не пугало. Я сварила кофе в старой медной турке, которую отчистила накануне.
Михаил сел за стол, табуретка под ним даже не скрипнула — он садился аккуратно, по-мужски основательно. Он взял чашку, вдохнул густой пар.
— Настоящий, — одобрил он. — Без этих модных капсул и химии. Хороший вкус у вас, Анжела.
Мы сидели в тишине несколько минут. Но это была не та гнетущая тишина, от которой хочется сбежать, закрыв уши. Это было молчание двух взрослых, битых жизнью людей, которые слишком много видели, чтобы тратить воздух на пустые, ни к чему не обязывающие слова.
— Почему вы всё-таки здесь оказались? — вдруг спросил он, глядя в окно на серый двор. — Вайнона говорила, у вас квартира была. В хорошем доме.
— Была, — я горько, сухо усмехнулась. — И формально сейчас есть. Только там теперь «муза» обитает. В коротких шортах и с моими привычками. А я здесь. Начинаю с абсолютного нуля. Оказалось, что в сорок один год «ноль» — это очень тяжелая цифра. Это целая куча бытовых проблем, которые раньше решались сами собой. Или за спиной. А теперь они бьют меня полками по коленям.
