Магисса – Развод по-умному: Сапожник без Сапог

Глава 13. Шерстяной уют

— Лицевая, изнаночная. Лицевая, изнаночная.

Металлический перестук спиц действовал лучше любого успокоительного. Клик-клик. Клик-клик. Этот сухой, ритмичный звук разрезал тишину квартиры на ровные, понятные отрезки времени, в которых не было места ни истерике, ни страху, ни адвокатам.

Я сидела в продавленном кресле, которое подтащила к самому окну, чтобы поймать скудный ноябрьский свет. Моя левая нога, с заклеенным пластырем коленом, покоилась на пуфике, сооруженном из стопки старых журналов и подушки. Двигаться было больно — ушиб ныл, напоминая о вчерашнем фиаско со шкафом, поэтому я выбрала единственно возможную стратегию выживания на это воскресенье: замереть.

В руках у меня был клубок грязно-серой, колючей шерсти. Еще час назад это был уродливый, поеденный молью свитер, который я нашла на самой верхней полке того самого злополучного шкафа. Видимо, он принадлежал деду, а может, и вовсе был куплен бабушкой на каком-то развале «на вырост» или «на черный день». Свитер был ужасен, но пряжа в нем оказалась на удивление крепкой, настоящей, овечьей. Такой, от которой пахнет живым теплом и немного — старым сундуком.

Я распускала его с мстительным удовольствием. Тянула за нить, и бесформенное трикотажное полотно исчезало, превращаясь в тугие, упругие клубки. Это было символично. Я распускала прошлое, чтобы связать из него что-то новое.

— Лицевая, изнаночная…

Пальцы помнили. Они двигались сами собой, вывязывая простую резинку. Я не вязала десять лет. Ровно столько прошло с того дня, когда Леонид, увидев меня со спицами, брезгливо сморщил нос и выдал:

— Анжела, умоляю, убери это. Ты выглядишь как бабка на завалинке. Этот стук… он убивает во мне всякое влечение. Ты еще платок пуховый на поясницу повяжи для полноты образа. Мы же современные люди, Анжи! Творческие! Вязание — это удел тех, у кого нет денег на нормальные вещи.

Я тогда спрятала спицы. Засунула их в дальний ящик комода, вместе с недовязанным шарфом из дорогого мериноса, который хотела подарить ему на Новый год. Мне стало стыдно. Стыдно за свое «мещанское» хобби, за желание создавать уют руками, а не покупать его в модных бутиках. Я хотела быть достойной женой фотохудожника. Современной. Легкой.

Сейчас я смотрела на свои руки, перебирающие грубую серую нить, и думала: «Господи, какая же я была идиотка».

Я отказалась от части себя, чтобы не раздражать его эстетский взор. А он в итоге променял меня на девицу, которая не в состоянии даже сварить пельмени, зато, наверное, отлично смотрится в кружевном белье и без спиц в руках.

Клик-клик.

Вчерашний разговор с адвокатом всё еще гудел в голове тревожным фоном. Григорий Александрович оказался мужчиной хватким, с голосом, похожим на скрежет гравия. Он внимательно выслушал мою сбивчивую историю про объявление о продаже, про фото Лидии в моем халате, про кредиты, о которых я, возможно, не знаю.

«Война так война, Анжела Викторовна, — сказал он. — Блокируем счета. Накладываем арест на имущество до суда. Пусть побегает. Вы главное — чеки собирайте. Всё, что найдете. И не ведитесь на его звонки. Он сейчас будет давить на жалость или угрожать. Это агония».

Агония. Страшное слово. Но почему-то оно приносило облегчение. Значит, больно сейчас не только мне.

Телефон, лежавший на подоконнике, молчал. Я отключила звук, но экран всё равно время от времени загорался от спам-рассылок, заставляя сердце вздрагивать. Я всё еще ждала подвоха. Ждала, что Лёня приедет сюда, начнет ломиться в дверь, требовать, обвинять.

Но вместо этого в дверь постучали.

Не звонок (он всё равно не работал), а именно стук. Глухой, весомый, уверенный. Два удара. Пауза. Еще один.

Я замерла, опустив спицы на колени. Леонид так не стучит. Он либо трезвонит, не убирая палец с кнопки, либо колотит кулаком, как припадочный.

Этот стук был… вежливым. Но настойчивым.

Я с кряхтением поднялась с кресла. Колено отозвалось тупой болью, но уже не такой острой, как вчера. Шаркая тапочками, я поплелась в коридор.

— Кто? — спросила я, не глядя в глазок.

— Это я. Михаил, — раздался из-за двери знакомый низкий бас.

Я растерялась. Зачем? Он же вчера всё починил. Шкаф стоит, розетка работает, денег он не взял (хотя я пыталась сунуть ему купюры в карман куртки, но он перехватил мою руку с такой скоростью, будто я пыталась его ударить).

Я щелкнула замком.

Михаил стоял на лестничной площадке, занимая собой, казалось, всё пространство. В той же темной куртке, но на этот раз без своего устрашающего ящика. В руках он держал небольшой прозрачный пакет.

От него пахло улицей — мокрым снегом, ветром и бензином. Этот запах ворвался в мою душную, пахнущую пылью и шерстью квартиру, как глоток свежего воздуха.

— Добрый день, — буркнул он, не переступая порог. — Не помешал?

— Здравствуйте, — я поправила выбившуюся из пучка прядь, внезапно осознав, что я снова в растянутом свитере и старых джинсах. — Нет, я… я дома. Что-то случилось? Я опять что-то сломала, а Вайнона мне не сказала?

Уголок его рта чуть дрогнул — кажется, это была попытка улыбнуться.

— Нет. Я просто… — он замялся, что было ему совершенно не свойственно. Обычно он говорил рублеными фразами, как приказы отдавал. — Я вчера забыл заглушки поставить. На болты. Те, которыми шкаф стягивал. Некрасиво торчат, да и одеждой зацепиться можно. Порвете еще. Вот, заехал по пути.

Он протянул пакет, в котором гремели маленькие пластиковые шляпки под цвет дерева.

Я смотрела на эти заглушки и чувствовала, как в горле встает странный ком. Он приехал в воскресенье. Специально. Чтобы поставить какие-то копеечные пластмасски, о существовании которых я даже не подозревала. Чтобы я не порвала одежду.

Леонид бы никогда…

— Проходите, — я отступила в сторону, шире открывая дверь. — Пожалуйста. Не стойте на сквозняке.

Он вошел, аккуратно вытирая огромные ботинки о тряпку (коврик я так и не купила).

— Разуваться не буду, я быстро, — предупредил он. — Просто щелкну и уйду. Как нога?

— Живая, — я хлопнула ладонью по бедру выше колена. — Хожу. Спасибо вам. За вчерашнее. И за сегодня.

Он кивнул и прошел в комнату. Я посеменила следом, чувствуя себя немного неловко. В комнате царил «творческий беспорядок», но не богемный, как у Лёни, а старушечий: распущенные нитки на полу, клубки на кресле, пыль, летящая от старой шерсти.

Михаил подошел к шкафу. Достал из кармана отвертку и принялся деловито надевать заглушки на шляпки болтов. Щелк. Щелк. Его большие пальцы справлялись с мелкой работой на удивление ловко.

— Вот теперь порядок, — сказал он через минуту, убирая отвертку. — А то торчало как… неаккуратно, в общем.

Он повернулся, чтобы уйти, но его взгляд зацепился за кресло. За начатое вязание, лежащее на сиденье, и ворох серой пряжи.

Я внутренне сжалась. Рефлекс сработал мгновенно. Сейчас скажет что-нибудь едкое. Про бабушкин сундук. Про то, что нормальные женщины в выходной отдыхают, а не пыль глотают. Или, как Лёня, пошутит про «антисекс».

Михаил подошел ближе. Я хотела загородить собой кресло, но не успела. Он протянул руку и потрогал моток распущенной пряжи. Потер нить между пальцами, проверяя на жесткость.

— Шерсть? — спросил он. Не насмешливо. Серьезно.

— Да, — я вздернула подбородок, готовая обороняться. — Старый свитер распустила. Натуральная. Колючая только.

— Колючая — это хорошо, — неожиданно сказал он. — Кровообращение разгоняет. Настоящая вещь.

Он посмотрел на спицы, на несколько рядов уже связанной резинки.

— Сами вяжете? Или так, балуетесь?

— Вяжу, — ответила я, и в голосе прозвучал вызов. — Раньше много вязала. Свитера, шарфы, шапки. У меня даже заказы были, еще в декрете. А потом… бросила. Мужу не нравилось.

— Дурак, — коротко припечатал Михаил.

Я моргнула.

— Что?

— Дурак, говорю, муж ваш, — он поднял на меня свои серые, спокойные глаза. — Вязать — это терпение нужно. И руки правильные. У моей матери руки такие были. Она из ничего могла вещь сделать. В девяностые нас с братом только этим и спасала — обвязывала с ног до головы.

Он снова посмотрел на клубок, и в его взгляде промелькнуло что-то… тоскливое? Жаждущее? Он переминался с ноги на ногу, словно решаясь на что-то. Его монументальная уверенность куда-то испарилась. Сейчас он напоминал огромного, смущенного школьника, который хочет попросить списать домашку, но боится отказа.

— Анжела… Викторовна, — начал он официально, но тут же сбился. — Слушайте. А вы… вы на заказ сейчас не возьметесь?

— На заказ? — я удивилась так искренне, что даже забыла про больную ногу. — Михаил, я же говорю, я сто лет спицы в руки не брала. Это я так, для нервов. Чтобы с ума не сойти.

— Да мне не надо красиво, — он махнул рукой. — Мне надо… тепло.

Он опустил взгляд на свои ботинки. Тяжелые, рабочие, с металлическими носами.

— У нас сейчас на объекте… ну, не курорт, короче. Здание старое, отопления нет, сквозняки гуляют. А в бытовке пол бетонный, ледяной. Обогреватель гоняем, но толку чуть, по низу всё равно тянет. Ноги мерзнут страшно. К вечеру пальцев не чувствую, хоть волком вой. В магазине брал носки, написано «шерсть», а там синтетика одна, нога потеет и мерзнет еще сильнее.

Он посмотрел на меня с надеждой, которая совершенно не вязалась с его суровым обликом.

— Вы бы мне… носки не связали? Вот из этой самой, колючей? Простые. Грубые. Лишь бы грели. Я заплачу, сколько скажете. Или материалами отдам. Я могу вам плинтуса нормальные привезти, тут щели по низу — рука пролезет.

Я стояла и смотрела на этого мужчину. На его обветренное лицо, на шрам над бровью, на руки, въевшаяся грязь в которые не отмывалась никаким мылом.

Лёня просил меня связать ему чехол для объектива. «Чтобы стильно было, винтажно». А когда я связала, он его выбросил через неделю, сказав, что это «колхоз».

Михаил просил тепла. Простого, физического тепла, потому что он мерзнет на работе.

У меня защипало в глазах. Не от обиды, а от какого-то щемящего чувства узнавания. Я вдруг поняла, что все эти годы я пыталась согреть того, кто в этом не нуждался. Лёня был «хладнокровным», ему всегда было жарко, он распахивал окна, когда я куталась в плед. А вот стоит человек, которому холодно. И я могу ему помочь. Я. Своими руками.

— Не надо платить, Миша, — тихо сказала я. Имя вырвалось само, без отчества, без официоза. — И плинтуса не надо. Пока.

— Как не надо? — нахмурился он. — Работа же. Время. Глаза портить.

— Вы мне шкаф собрали. И кран. И вообще… спасли меня от потопа и позора. Считайте, это мой бартер. Я свяжу. Мне… мне самой это нужно.

Он помолчал, разглядывая меня. Потом кивнул.

— Добро. Тогда договорились. Только шерсть я куплю, скажите, какую.

— Не надо покупать, — я улыбнулась, впервые за день искренне. — Вот эта, — я кивнула на распущенный свитер, — она идеальная для носков. «Деревенская». Не убиваемая. И греть будет как печка. У меня её тут на роту солдат хватит, дед, видимо, крупный был.

Михаил облегченно выдохнул, плечи его расслабились.

— Ну, спасибо. Выручите. Правда. А то я уже думал валенки покупать, но в них по лесам скакать неудобно.

— Только мне мерку снять надо, — спохватилась я. — У вас нога… большая.

Я опустила взгляд на его обувь. Там был, наверное, сорок пятый, не меньше.

— Сорок шестой, — виновато признался он. — Ласты.

— Снимайте ботинок, — скомандовала я, чувствуя прилив деловой энергии. Тот самый, профессиональный, с которым я обычно рассаживала гостей в зале. — Будем мерить.

Михаил замялся.

— Да я… носок там, может, не свежий… весь день на ногах.

— Михаил! — строго сказала я. — Вы у меня в ванной по щиколотку в ржавой воде стояли. Вы мне колено бинтовали. Думаете, я носка испугаюсь? Снимайте. Мне подъем нужен и длина стопы, иначе свалятся или давить будут.

Он послушно, хоть и смущенно, начал расшнуровывать свой огромный ботинок. Я тем временем порылась в пакете с рукоделием и нашла старую, растянутую сантиметровую ленту.

Когда он поставил ногу в черном фабричном носке на пол, я, кряхтя, опустилась перед ним на одно колено — то, которое здоровое.

Ситуация была до абсурда странная. Я, в своей полупустой квартире, стою на коленях перед чужим мужчиной, измеряя его гигантскую стопу сантиметром. Если бы меня сейчас видели коллеги из ЗАГСа, они бы решили, что я сошла с ума. Или что это какой-то странный ритуал посвящения в новую жизнь.

Но мне не было смешно. И не было противно.

— Подъем высокий, — бормотала я, обхватывая лентой его ступню. — Значит, пятку надо вязать усиленную и резинку посвободнее…

Его нога была твердой, как камень. Он замер, стараясь не шевелиться, и даже дыхание затаил. Я чувствовала тепло, исходящее от него.

— Всё, — я поднялась, опираясь на диван. — Можете одеваться. К среде будут готовы.

Михаил быстро обулся, зашнуровал ботинок с такой скоростью, словно боялся, что я передумаю.

— К среде? Так быстро?

— А что тут вязать? — пожала плечами я. — Лицевая гладь. Под сериал вечером — самое то. У меня сейчас вечера… свободные.

Он выпрямился, и кухня снова стала казаться крошечной.

— Спасибо, Анжела. Я в среду заеду. Может… привезти чего? Продуктов? Тяжести таскать вам с ногой не с руки.

— У меня есть слойки, — усмехнулась я, вспомнив наш первый «завтрак». — И магазин в соседнем доме. Справлюсь.

— Ну, смотрите. Если что — номер знаете.

Он ушел так же, как и пришел — быстро, по-деловому, оставив после себя запах холода и ощущение какой-то… надежности. Словно он подпер невидимыми балками не только мой шкаф, но и мой шатающийся мир.

Я закрыла за ним дверь, повернула замок.

Вернулась в кресло. Взяла спицы.

Теперь это было не просто механическое движение, чтобы заглушить тревогу. Теперь у меня была цель. Задача.

Сорок шестой размер. Это ж сколько петель набирать? Надо рассчитать плотность.

Я потянула нить. Шерсть колола пальцы, но это было приятное покалывание. Живое.

Я думала о том, как странно устроена жизнь. Неделю назад я выбирала дорогое вино для мужа, который меня предал. А сегодня я вяжу носки из распущенного дедовского свитера для едва знакомого прораба, и это кажется мне самым важным делом на свете.

Леонид всегда говорил, что я должна вдохновлять. Быть музой. Парить. А я оказалась приземленной. Мне нравилось кормить, лечить, согревать. Это была моя суть, которую я стыдливо прятала, пытаясь соответствовать его глянцевым идеалам.

А Михаилу не нужна муза. Ему нужны теплые носки. И в этом было столько честности, столько простой человеческой правды, что мне захотелось плакать. Но не от горя, а от облегчения.

Я набрала первый ряд петель. Раз, два, три…

Серый клубок разматывался, шурша по полу. За окном сгущались сумерки, ветер швырял в стекло мокрую крупу, а здесь, в круге света от торшера, рождалось тепло.

— Будут тебе носки, медведь, — прошептала я в тишину. — Самые теплые.

И впервые за много дней я почувствовала, что я — дома. Не в чужой, убитой квартире с плохим ремонтом, а там, где я нужна. Там, где мои руки могут что-то исправить.

Я вязала до глубокой ночи. Петля за петлей, ряд за рядом. Я вплетала в эти грубые носки не только шерсть, но и свою новую, осторожную надежду. Надежду на то, что даже если тебя распустили, как старый свитер, из тебя всё еще можно связать что-то хорошее. Прочное. И очень теплое.

Глава 14. Чужая свадьба

— Не вертись, Катышкова! У меня сейчас лак в глаз попадет, будешь одноглазым регистратором. А у нас, между прочим, событие областного масштаба.

Вайнона шипела, как рассерженная кошка, орудуя расческой с такой скоростью, будто пыталась высечь из моих волос искру. В тесной гримерке, которую мы гордо именовали «комнатой подготовки», пахло лавандовым спреем, старой пудрой и валерьянкой — неизменным парфюмом нашей начальницы, Тамары Павловны. Сама Тамара Павловна металась по коридору за дверью, отдавая истеричные распоряжения уборщице.

— Вайнона, мне больно, — пискнула я, пытаясь увернуться от очередной шпильки. — Зачем такие сложности? Обычный пучок был бы надежнее.

— Обычный пучок у тебя для слесарей из ЖЭКа, когда они женятся в обеденный перерыв, — отрезала подруга, фиксируя прядь у виска. — А сегодня у нас, извини, сын депутата Горсовета. Там невеста в платье за полмиллиона, а свекровь — дама такая, что взглядом мух на лету сжигает. Ты должна соответствовать. Ты — лицо государства, Анжела!

Я вздохнула и покосилась на свое отражение. Из зеркала на меня смотрела незнакомая женщина. Вместо привычной, слегка уставшей тетки с тугим узлом на затылке, я видела даму с «голливудской волной», уложенной волосок к волоску. Вайнона расстаралась: макияж был ярче обычного, губы подчеркнуты благородным винным оттенком, а глаза, благодаря умелой растушевке теней, казались огромными и какими-то хищными.

— Костюм сидит идеально, — Вайнона одернула на мне пиджак глубокого темно-синего цвета. — Я же говорила, что тот кусок торта на ночь был лишним? Вот, похудела на нервах, и сразу вид другой. Статусный.

Я криво усмехнулась. Похудела я не от диеты, а от «диеты имени Леонида» — пустой холодильник, стресс и беготня с переездом сделали свое дело. Юбка, которая раньше плотно облегала бедра, теперь сидела чуть свободнее, позволяя дышать полной грудью.

Я сделала шаг к двери и невольно поморщилась. Резкая, тянущая боль в колене напомнила о вчерашнем сражении со шкафом. Пластырь под плотными колготками натянулся, кожу саднило.

— Хромаешь? — тут же заметила Вайнона. — Только не говори, что ты опять что-то на себя уронила.

— Это боевое ранение, — я выпрямила спину, игнорируя пульсацию в ноге. — Напоминание о том, что я теперь самостоятельная женщина. Всё нормально. Дойду.

— Ну смотри мне. Таблетку выпила?

— Выпила.

Я вышла в коридор. Шум и суета усилились. Сегодня наш старый ЗАГС с облупившейся лепниной пытались превратить в Версаль. Флористы с утра таскали охапки белых роз и гортензий, маскируя трещины на стенах и пятна на ковровой дорожке. Охрана в черных костюмах с наушниками-спиральками в ушах шныряла по углам, проверяя каждый закуток, словно мы ждали не свадьбу, а саммит Большой Семерки.

Мне нужно было проверить зал. Убедиться, что микрофон работает, папка с речью лежит на месте, а подушечка для колец не выглядит так, будто на ней спал кот.