Магисса – Развод по-умному: Сапожник без Сапог

Я вошла в большой зал регистрации. Здесь пахло дорогими лилиями и воском. Свет от огромной люстры, в которой сегодня горели все лампочки (Романыч, наш завхоз, лично вкручивал их с утра, матерясь сквозь зубы), заливал паркет торжественным, золотистым сиянием.

В центре зала уже топтались операторы и фотографы, настраивая технику. Я скользнула по ним равнодушным взглядом — обычная суета, к которой я привыкла за двадцать лет. Мое внимание привлек один из них. Он стоял спиной ко мне, ссутулившись, и пытался закрепить вспышку на камере.

На нем был пиджак, который казался тесноватым в плечах, и дурацкий, совершенно неуместный в помещении клетчатый шарф, небрежно намотанный на шею.

У меня внутри что-то екнуло. Неприятно, холодно, как от сквозняка.

Я знала этот шарф. Я сама покупала его три года назад в Милане, на распродаже, когда мы ездили в тот злополучный тур, на который взяли кредит.

Человек повернулся.

Это был Леонид.

Я замерла у колонны, инстинктивно делая шаг назад, в тень. Он меня не видел. Он был слишком занят: какая-то женщина в блестящем платье, видимо, распорядитель свадьбы или родственница, что-то агрессивно выговаривала ему, тыча пальцем в сторону окна.

— ...свет контровой, вы что, не понимаете? — долетел до меня её визгливый голос. — Мне не нужно, чтобы лицо Жанночки было в тени! Вы профессионал или кто? Мы вам такие деньги платим!

Лёня кивал. Он заискивающе улыбался, той самой улыбкой номер пять — «я всё исправлю, только не ругайтесь». Он переминался с ноги на ногу, суетливо крутил настройки камеры, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Но это было не то чувство, которого я боялась. Не боль, не тоска, не желание броситься к нему.

Это было недоумение.

Господи, как же он... помялся.

Издалека, с моего «трона» за кафедрой, я всегда видела его немного иначе. Или, может быть, я просто никогда не смотрела на него так. Без фильтра влюбленности и привычки.

Его рубашка — та самая, нежно-голубая, которую он любил надевать на важные мероприятия — была несвежей. Воротничок слегка пожелтел, а на рукаве, когда он поднял руку, я заметила предательскую сеть мелких морщин. Ткань не видела утюга, наверное, с тех пор, как я ушла. Лидия, его муза, видимо, считала глажку слишком приземленным занятием для своей возвышенной натуры.

Брюки сидели мешковато, на коленях пузырились. А этот шарф... В помещении, где от софитов и количества людей становилось душно, он выглядел не стильным аксессуаром, а удавкой, которая вот-вот затянется.

— Послушайте, я всё сделаю, — бормотал Леонид, и его голос, обычно такой бархатный и уверенный дома, сейчас звучал жалко и дребезжаще. — Я найду ракурс...

— Ищите быстрее! — рявкнула дама и уплыла встречать гостей.

Леонид остался стоять, растерянно озираясь. Он выглядел уставшим. Под глазами залегли темные круги, щеки покрывала неаккуратная щетина — не модная трехдневная, а именно неряшливая, «забытая».

«Сапожник без сапог, — пронеслось у меня в голове. — Свадебный фотограф, который разрушил свою семью, снимает чужое счастье, чтобы купить ужин своей любовнице».

Я почувствовала, как губы сами собой кривятся в усмешке. Горькой, но какой-то... освобождающей.

В этот момент двери распахнулись. Грянул марш Мендельсона — сегодня не в записи, а в исполнении живого струнного квартета. В зал хлынула толпа. Дорогие духи, шуршание шелка, блеск бриллиантов, фальшивые улыбки и оценивающие взгляды.

Пора.

Я вышла из тени колонны и направилась к кафедре. Моя нога отозвалась острой болью на каждый шаг каблука по паркету, но я даже не поморщилась. Наоборот. Эта боль заставляла меня держать спину еще прямее, подбородок — выше. Я шла как солдат, как королева, как хозяйка этого бала.

Я встала за стойку, положила руки на папку с гербом. Окинула зал взглядом. Гости рассаживались, шумели, поправляли наряды.

Леонид был внизу. Он присел на корточки у первого ряда стульев, пытаясь поймать удачный кадр прохода молодых. Он был частью обслуживающего персонала. Невидимкой. Человеком-функцией, чья задача — не мешать и вовремя нажимать на кнопку.

— Прошу внимания! — мой голос, усиленный микрофоном, разнесся под сводами зала. Глубокий, низкий, властный.

Шум мгновенно стих. Десятки глаз устремились на меня.

В дверях показалась пара. Жених — холеный мальчик в костюме, который стоил как моя новая квартира вместе с ремонтом. Невеста — воздушное облако кружев, действительно очень красивая, с испуганными глазами олененка.

Я начала речь. Не стандартную «номер семь». Сегодня я говорила текст «номер один» — самый торжественный, самый пафосный, предназначенный для тех случаев, когда нужно подчеркнуть статус момента.

— Уважаемые дамы и господа! Сегодня, в этот знаменательный день, мы стали свидетелями рождения новой семьи...

Слова лились легко, привычно. Я видела, как мама жениха, та самая мегера, благосклонно кивнула, оценив мой внешний вид и подачу. Я видела, как подружки невесты промокают уголки глаз. Я управляла этим залом. Я дирижировала их эмоциями.

Леонид, согнувшись в три погибели, пятился задом по проходу перед молодыми, щелкая затвором. Он был так увлечен процессом, так боялся упустить момент и получить нагоняй, что не смотрел ни на что, кроме видоискателя.

Он добрался до подножия моей кафедры. Здесь была лучшая точка для съемки общего плана: молодые на фоне герба и регистратора.

Он опустился на одно колено, прямо передо мной. Навел объектив.

Я продолжала говорить, глядя поверх голов, но боковым зрением видела каждое его движение. Я видела, как он крутит кольцо зума. Как щурится.

И вдруг он замер.

Он оторвался от видоискателя. Медленно, словно не веря своим глазам, поднял голову.

Наши взгляды встретились.

Между нами было всего три метра. Но сейчас, в этот момент, между нами пролегла пропасть.

Я стояла на возвышении. В свете софитов. В идеально сидящем костюме, с безупречной укладкой. Я была олицетворением закона, порядка и торжественности. Я была женщиной, на которую смотрели с уважением.

А он... он сидел у моих ног. В прямом смысле этого слова. В своей мятой рубашке, потный, взлохмаченный, с тяжелой камерой на шее, которая тянула его к земле.

Я увидела, как его глаза расширились. В них плеснулось узнавание, а следом — настоящий, неподдельный шок. Его рот слегка приоткрылся. Он, кажется, забыл, где находится и зачем. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Или будто увидел призрака.

В его взгляде не было любви. И даже раскаяния не было. Там была растерянность. Как у ребенка, который вдруг обнаружил, что мама — это не просто удобный диван с функцией выдачи еды, а отдельный, красивый, чужой человек. И этот человек сейчас смотрит на него сверху вниз.

Секунда. Две.

В зале повисла напряженная тишина — я сделала паузу в речи, художественную, запланированную. Но для Леонида эта пауза, должно быть, прозвучала как гром.

Он дернулся. Попытался встать, запутался в полах своего пиджака, неловко взмахнул рукой, чуть не задев штатив видеографа, стоящего рядом. Кто-то из гостей сдержанно хмыкнул.

Я не дрогнула. Ни один мускул на моем лице не выдал того, что этот нелепый человек с камерой — мой муж. Бывший муж. Человек, которому я отдала двадцать лет жизни.

Я смотрела сквозь него. Спокойно. Холодно. Равнодушно.

Для меня он сейчас был не Лёней. Не «гением». Не предателем. Он был просто помехой в кадре. Неудачным элементом композиции, который портит торжественность момента своим неряшливым видом.

Я перевела взгляд на жениха и невесту. Улыбнулась им — тепло, профессионально, ободряюще.

— Согласны ли вы... — продолжила я, и мой голос звучал ровно, без единой фальшивой ноты.

Леонид, красный как рак, попятился в сторону, в тень, к стене. Он спрятался за портьеру, пытаясь стать невидимым. Я больше не смотрела в его сторону.

Церемония шла своим чередом. Подписи, кольца, первый поцелуй. Я делала свою работу. И делала её блестяще.

Я чувствовала, как внутри меня, там, где еще утром ныла тупая обида, расправляется какая-то пружина. Страх исчез. Тот липкий страх перед его мнением, перед его критикой, который жил во мне годами. «Ты не так оделась», «ты не так сказала», «ты слишком простая».

Сейчас «простым» был он. Жалким. Маленьким.

— Объявляю вас мужем и женой! — провозгласила я финал.

Зал взорвался аплодисментами. Струнный квартет грянул что-то жизнерадостное.

Я закрыла папку. Царственным жестом указала молодым на выход.

— Поздравляю вас. Будьте счастливы.

Когда процессия двинулась к дверям, я, не задерживаясь ни секунды, развернулась и пошла к служебному входу. Спина прямая, шаг твердый. Нога болела немилосердно, но я летела как на крыльях.

В коридоре было тихо. Дверь отсекла шум праздника.

Я прислонилась спиной к прохладной стене и закрыла глаза. Сердце колотилось ровно, сильно.

— Ну? — Вайнона высунулась из нашего кабинета, держа в руках чашку с кофе. — Жива? Я в щелочку подглядывала. Видала своего? Как побитый спаниель по залу метался. Жалкое зрелище, честное слово.

Я открыла глаза. Посмотрела на подругу, на обшарпанные стены коридора, на свои руки, которые — о чудо! — совсем не дрожали.

— Не спаниель, Вайнона, — спокойно ответила я, отстегивая с лацкана бейдж. — Спаниели — они милые и верные. А это... это просто испорченный кадр. Брак. В корзину и забыть.

Я прошла в кабинет, села за свой стол и с наслаждением скинула туфли.

За стеной продолжался чужой праздник. Где-то там Леонид, наверное, сейчас судорожно пытается поймать в объектив счастливые лица, думая о том, как бы не напороться на мой взгляд снова.

Пусть думает. Пусть боится.

А я... я вдруг очень захотела домой. В свою бабушкину квартиру. Надеть те самые, колючие шерстяные носки, которые я связала для Михаила (себе я уже начала вязать вторую пару, точно такую же), и просто выпить чаю.

С лимоном. И без всякого пафоса.