Магисса – Развод по-умному: Сапожник без Сапог

— Убирается она, — фыркнула Вайнона. — Смотри там, без фанатизма. Этой халупе уже ничего не поможет, кроме динамита. Слушай сюда. Я с Михалычем созвонилась. Он будет у тебя к десяти.

Я метнула взгляд на настенные часы — старые, с кукушкой, которая давно онемела и застыла, высунувшись из домика. Половина десятого.

— Как к десяти? — паника, холодная и липкая, снова шевельнулась в животе. — Вайнона, зачем? Он же вчера все сделал! Вентиль поставил, вода не течет…

— Сделал он времянку, — перебила подруга тоном, не терпящим возражений. — Там на стояке резьба сорвана, он сказал. Если сейчас капитально не перекрыть и не переварить, то в следующий раз ты не просто пол намочишь, а устроишь аквапарк для всего подъезда. А там бабки живут злые, они тебя живьем съедят вместе с твоим разводом. Так что не спорь. Жди. И это… Катышкова.

Голос Вайноны вдруг смягчился, потерял свои командные нотки.

— Ты как вообще? Отошла?

Я посмотрела на свои руки. Кожа на пальцах сморщилась от воды и хлорки, ноготь на указательном сломан. В зеркале напротив отражалась женщина с темными кругами под глазами, в растянутом свитере и с пучком на голове, который больше напоминал воронье гнездо.

— Нормально, — солгала я. — Жить буду.

— Ну и молодец. Хвост пистолетом. Мы еще на твоей свадьбе погуляем, назло этому лысеющему Казанове. Все, давай, Михалыча не пугай своим кислым видом. Он мужик суровый, но деловой.

Гудки в трубке оборвали связь.

Я осталась стоять посреди коридора, сжимая телефон. Десять утра. У меня было меньше получаса.

Вчерашний вечер вспоминался как дурной сон, смазанный, пропитанный стыдом. Я сидела в грязной воде, ревела белугой, а этот огромный, молчаливый человек ходил мимо, решая мои проблемы. Я выглядела жалко. Я была жалкой.

Но сегодня — новый день. И я, Анжела Викторовна Катышкова, ведущий специалист ЗАГСа, женщина с высшим образованием и чувством собственного достоинства, не собиралась снова предстать перед ним в образе мокрой курицы. Хватит. Лимит на унижения исчерпан на ближайшую пятилетку.

Я метнулась в ванную. Холодной водой — горячей пока не было — плеснула в лицо, пытаясь смыть остатки сна и серости. Расчесала волосы, стянула их в аккуратный, тугой хвост. Переодела свитер на тот, что был в сумке — мятый, но хотя бы сухой и чистый. Подкрасила ресницы. Совсем чуть-чуть, чтобы глаза не казались такими воспаленными.

Затем — кухня.

Это было самое страшное место в квартире. Гора немытой посуды в раковине, которую я вчера так и не осилила, смотрела на меня с укоризной. Стол, покрытый липкой клеенкой в цветочек, был завален каким-то хламом: старыми газетами, баночками из-под лекарств, засохшими корками хлеба трехлетней давности.

Я работала как робот. Сгрести мусор в пакет. Протереть стол. Вымыть раковину содой, найденной в шкафчике (единственное чистящее средство в доме), до скрипа. Поставить чайник.

И тут меня пронзила мысль. Чай.

Он придет работать. Бесплатно, как сказала Вайнона. Вчера он отказался от денег, даже слушать не стал. Но я не могла, просто физически не могла позволить себе оставаться в долгу. Это было вопросом принципа. Если я не могу заплатить, я должна хотя бы проявить гостеприимство. Накормить.

Я открыла холодильник. Пустота и запах одиночества. В морозилке — сиротливый кусок льда. На полках — мышь повесилась и оставила предсмертную записку.

Я схватила кошелек. Внутри сиротливо жались друг к другу несколько купюр и горсть мелочь. Основные деньги остались на карте, но банкомата рядом не было, а в местном магазинчике терминал вечно не работал.

Двадцать минут. Я успею.

***

Улица встретила меня промозглым ветром и мелкой моросью, которая висела в воздухе водяной пылью. Этот район города разительно отличался от того, где мы жили с Леонидом. Там были новостройки, яркие витрины, кофейни с запахом корицы и модные барбершопы. Здесь, на окраине, время словно застыло в начале двухтысячных.

Серые панельные пятиэтажки смотрели на мир подслеповатыми окнами. Разбитый асфальт во дворах был усеян лужами, в которых отражалось свинцовое небо. У подъездов сидели вечные бабушки, провожающие каждого прохожего рентгеновским взглядом.

Я поежилась, плотнее запахивая пальто. Я чувствовала себя здесь чужой. Инородным телом. Словно меня вырвали из привычной среды и пересадили в грунт, где я не смогу прижиться.

Магазин «Продукты 24» располагался в пристройке к соседнему дому. Дверь открывалась с тяжелым скрипом, выпуская наружу запах дешевой колбасы, стирального порошка и пива.

Внутри было тесно и полутемно. Я прошла вдоль полок, стараясь не смотреть на цены, которые, казалось, выросли за ночь. Мой взгляд привычно искал то, что я брала обычно: хороший сыр, ветчину, те самые пирожные из кондитерской с заварным кремом, которые так любил Леонид к утреннему кофе.

«Очнись, Анжела, — одернула я сама себя. — Ты теперь не жена успешного фотографа. Ты — женщина в разводе, живущая в бабушкиной хрущевке».

Арифметика бедности — жестокая наука. Я стояла перед витриной с выпечкой и считала в уме. Торт «Медовик» — дорого. Набор эклеров — дорого. Печенье в красивой жестяной коробке — непозволительная роскошь.

Я чувствовала, как горят щеки. Мне было стыдно перед продавщицей, полной женщиной с ярким макияжем, которая смотрела на меня с ленивым ожиданием. Мне казалось, что у меня на лбу написано: «Брошенка. Нищая. Неудачница».

— Вам чего, женщина? — поторопила она, постукивая накладным ногтем по прилавку.

— Мне… — я сглотнула. — Мне вот этих слоек. С джемом. Четыре… нет, пять штук.

«Язычки». Самые простые, слоеные, посыпанные сахаром. В детстве я их любила. Сейчас они казались символом моего падения.

— И лимон, — добавила я твердо. — Один.

Лимон — это важно. Чай с лимоном — это уже не просто кипяток с заваркой, это почти церемония. Это намек на уют, которого мне так отчаянно не хватало.

На кассе я высыпала мелочь. Пересчитывала монеты, стараясь не дрожать пальцами. Рубль, два, пять… Хватило. Даже осталось на коробок спичек — плита в квартире была газовая, старая, пьезоподжиг давно умер.

Я вышла из магазина, прижимая к груди пакет с дешевыми слойками так, словно несла в нем фамильные драгоценности.

***

Я едва успела скинуть пальто и вымыть руки, как в дверь постучали.

Этот стук я узнала бы из тысячи. Не дробный, не суетливый, не вежливое покашливание в дерево. Два коротких, весомых удара. Так стучат люди, которые знают цену своему и чужому времени.

Я глубоко вздохнула, поправила перед зеркалом выбившуюся прядь и открыла дверь.

Михаил стоял на пороге, заполнив собой весь проем. При свете дня он выглядел иначе, чем в ночном кошмаре. Вчера он казался мне бесформенной горой, угрожающей скалой. Сегодня я видела детали.

На нем была та же темная рабочая куртка, но расстегнутая, под ней — простой серый свитер грубой вязки. Лицо его, обветренное, с глубокими складками у рта, казалось высеченным из камня. Над левой бровью белел старый шрам, пересекающий лоб наискосок. Волосы, коротко стриженные, жесткие, были густо прошиты сединой на висках.

В одной руке он держал свой неизменный ящик с инструментами, в другой — моток каких-то труб и пакетов.

От него пахло улицей, холодом, металлом и совсем немного — табаком. Не тем дорогим ароматизированным табаком, который курил Леонид, а простым, горьким.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, «номер три» — вежливая и официальная.

Он кивнул, не меняясь в лице.

— Утро, — бас прозвучал глухо. Он шагнул внутрь, сразу же, по-хозяйски, оценивая обстановку. Его взгляд скользнул по чистому полу (я мысленно похвалила себя за утренний подвиг), по моим джинсам, по пакету со слойками на тумбочке.

— Я сейчас переоденусь и начну, — сказал он, ставя ящик на пол. — Воду в подвале я перекрыл. Соседи, конечно, поворчат, но лучше час без воды, чем ремонт вам делать.

Он не спрашивал, он информировал.

— Да, конечно, — я посторонилась, пропуская его. — Проходите. Там… в туалете.

— Знаю, где, — буркнул он.

Он снял куртку, оставшись в свитере, закатал рукава. Руки у него были впечатляющие. Широкие ладони, узловатые пальцы, перевитые венами предплечья. На коже, въевшись в поры, темнели следы мазута или графита, которые не отмываются до конца никогда. Это были руки человека, который строит, чинит, создает. Руки, которые не боятся грязи.

Я вспомнила руки Леонида. Тонкие, бледные, всегда пахнущие кремом. Он берег их как зеницу ока. «Анжи, открой банку с огурцами, я боюсь ноготь сломать перед съемкой».

Контраст был настолько разительным, что я на секунду зависла, глядя, как Михаил раскладывает ключи на полу в туалете, предварительно подстелив какую-то тряпку.

— Вы… вам помочь? — дурацкий вопрос, но стоять над душой молча было невыносимо.

Он поднял на меня глаза. Они были серые, цвета пасмурного неба, и смотрели спокойно, без насмешки.

— Светить не надо, у меня фонарь есть. Просто не мешайте пока. И дверь прикройте, пыльно будет. Болгаркой резать придется.

Я послушно закрыла дверь в туалет и ретировалась на кухню.

Через минуту квартиру наполнил визг металла. Звук был противным, сверлящим мозг, но странным образом успокаивающим. Это был звук решения проблемы. Кто-то пришел и исправлял то, что сломалось. Не ныл, не обвинял, не требовал «вдохновения», а просто резал ржавую трубу.

Я занялась сервировкой. Моя «сервировка» выглядела жалко, но я старалась. Чайник закипел, пуская струю пара. Я заварила чай прямо в чашках — заварочного чайника не нашлось. Отрезала лимон тонкими, почти прозрачными ломтиками. Выложила слойки на тарелку, которую нашла в недрах буфета — старую, с отбитым краем, но с милыми нарисованными гусями.

Визг болгарки стих. Раздался лязг металла, потом глухое ворчание, снова лязг.

— Готово! — донеслось из-за двери через полчаса. — Хозяйка, принимай работу.

Я вздрогнула и поспешила в коридор.

Михаил стоял, вытирая руки ветошью. На лбу у него выступил пот. В туалете пахло раскаленным металлом и сваркой. Вместо старого, ржавого монстра на трубе красовался новый, компактный шаровой кран с красной ручкой.

— Стояк переварил, резьбу нарезал новую, — отчитался он, укладывая инструменты. — Теперь лет десять простоит. Основной вентиль держит мертво, можно воду открывать. Смеситель в ванной я тоже подтянул, капать не будет.

Я смотрела на новый кран, как на произведение искусства.

— Спасибо, — выдохнула я искренне. — Вы меня спасли. Правда.

Он пожал плечами, словно спасение утопающих было его рутинной обязанностью, не стоящей упоминания.

— Работа такая.

Он застегнул ящик, поднял его и потянулся к куртке. Он уходил. Снова. Просто сделал дело и уходит.

И тут во мне взыграло то самое чувство, смесь благодарности и отчаянного нежелания снова оставаться одной в этой тишине.

— Подождите! — я шагнула к нему, преграждая путь к двери.

Он замер, вопросительно подняв бровь.

— Михаил… простите, не знаю вашего отчества…

— Просто Михаил, — буркнул он.

— Михаил. Вы… вы вчера денег не взяли. И сегодня, я так понимаю, Вайнона с вами сама договорилась, но я так не могу. — Я набрала в грудь воздуха. — Пожалуйста. Выпейте со мной чаю. У меня слойки. Свежие, еще теплые. И лимон.

Я видела, как он колеблется. Его взгляд метнулся к двери, потом на меня, потом в сторону кухни, откуда доносился запах лимона и сдобы. Видно было, что ему неловко, что он не привык к таким церемониям с заказчиками, тем более в таких… декорациях.

— Некогда мне, — начал было он привычную отговорку. — Заказов много…

— Пожалуйста, — тихо повторила я. — Всего десять минут. Я не отниму много времени. Мне просто… очень неудобно вас так отпускать.

Он посмотрел мне в глаза. Внимательно, глубоко. Что он там увидел? Страх? Одиночество? Отчаянную попытку сохранить лицо?

Он вздохнул, поставил ящик обратно на пол.

— Ладно. Десять минут. Чай — это можно. А то с утра маковой росинки во рту не было.

Я чуть не подпрыгнула от радости. Глупо, наверное, радоваться тому, что незнакомый угрюмый мужик согласился поесть твоих дешевых булок, но для меня это была маленькая победа.

***

Кухня в бабушкиной квартире была крошечной, метров пять, не больше. Михаил заполнил её собой почти целиком. Когда он сел на хлипкую табуретку, та жалобно скрипнула под его весом. Его колени уперлись в ножку стола, плечи казались слишком широкими для этого узкого пространства. Он был как медведь, случайно забредший в кукольный домик.

Я суетилась, наливая кипяток, пододвигая к нему тарелку со слойками.

— Берите, пожалуйста. Сахар вот, в сахарнице.

Он взял чашку. В его огромной ладони она казалась игрушечной. Я с ужасом ждала, что он сейчас раздавит её или отломит ручку, но он держал фарфор на удивление бережно, аккуратно.

— Спасибо, — он подул на чай, отхлебнул. — Хороший чай. Крепкий.

Обычный пакетированный чай «Принцесса Нури». Но из его уст это прозвучало как комплимент шеф-повара.

Он взял слойку, откусил сразу половину. Жевал он медленно, основательно.

— Вкусно, — констатировал он. — Люблю такие. Простые. Без всяких этих… кремов жирных.

— Я тоже, — улыбнулась я, садясь напротив. — В детстве бабушка такие покупала в кулинарии за углом. Они тогда копейки стоили.

— Да, помню, — кивнул он. — У нас тоже такая кулинария была. Мы с пацанами после школы бегали. Коржики молочные еще были.

— Точно! Коржики! — я рассмеялась. — Сухие такие, ими гвозди забивать можно было, если полежат день. Но с молоком — самое то.

Напряжение, висевшее в воздухе, начало таять. Разговор о еде из детства — это всегда безопасная территория. Нейтральная полоса, где нет разводов, измен и протекших труб.

Мы сидели, пили чай, и я впервые за последние двое суток чувствовала себя… нормально. Просто нормально. Не жертвой, не брошенкой, а женщиной, которая пьет чай с мужчиной. Пусть этот мужчина — случайный сантехник, пусть на нем рабочая роба, а не костюм от Brioni, но от него исходило какое-то спокойствие. Надежность. Рядом с ним стены не казались такими обшарпанными, а проблема с краном — такой катастрофической.

Он оглядел кухню, прищурившись.

— Квартира, конечно, запущена, — сказал он прямо, без обиняков. — Но сухая. Плесени нет, я посмотрел. Полы крепкие, не гнилые. Если руки приложить — жить можно. Обои переклеить, потолок побелить… Не так уж все и страшно.

— Да, — кивнула я, чувствуя укол вины. — Мы… мы собирались ремонт делать. Три года назад. Муж… бывший муж все обещал. Планировали, обои даже купили, они там, за шкафом стоят. Но все как-то не до того было. То работа, то вдохновение у него, то денег нет…

Михаил хмыкнул, отламывая кусочек от второй слойки.

— Обещанного три года ждут, — проговорил он философски. — Классика жанра. Болтать — не мешки ворочать. Знаю я таких… творческих. У них вечно то понос, то золотуха, лишь бы молоток в руки не брать.

Я грустно усмехнулась.

— Вы очень точно описали. Он фотограф. Художник. Ему быт… мешал. Душил его тонкую натуру.

— Ага, душил, — в голосе Михаила проскользнула злая ирония. — А есть и спать его натура не мешала? Или он солнечным светом питался?

Этот простой вопрос, заданный с такой житейской прямотой, вдруг расставил все по местам. Действительно. Лёня презирал быт, но обожал мои котлеты, чистые рубашки и уют. Он хотел жить в комфорте, но не хотел палец о палец ударить для его создания.

— Вы правы, — тихо сказала я. — Не мешала. Наоборот. Аппетит у него всегда был отменный.

Михаил допил чай, поставил чашку на блюдце. Стук фарфора прозвучал как точка в этой теме. Он явно не любил перемывать кости незнакомым людям, даже если эти люди того заслуживали.

Пауза затянулась. Нужно было что-то сказать, поддержать беседу, чтобы не возвращаться в липкую тишину.

Михаил, видимо, подумал о том же. Он откинулся на спинку табурета (та снова скрипнула), сцепил руки в замок на коленях и посмотрел на меня с вежливым интересом.

— А сами-то вы кем трудитесь? — спросил он. — Квартира бабушкина, говорите… А вид у вас… строгий такой. Аккуратный. Даже сейчас. Бухгалтерия? Или учительница? У меня первая жена учителем была, у нее тоже всегда порядок был идеальный, по линеечке.

Я невольно выпрямила спину. Мне понравилась его догадка. «Аккуратный вид». Значит, я все-таки смогла привести себя в порядок и не выгляжу как городская сумасшедшая.

И я ответила. Честно. С той ноткой профессиональной гордости, которая всегда звучала в моем голосе, когда я говорила о своей работе. Я любила свое дело. Я верила, что делаю что-то важное.

— Нет, не бухгалтерия. Я в ЗАГСе работаю.

Михаил замер. Его брови слегка поползли вверх.

— В ЗАГСе? Бумажки перебираете? Архивариус?

— Нет, — я улыбнулась. — Я ведущая церемоний. Та самая женщина, которая стоит за стойкой, читает речь и спрашивает: «Согласны ли вы…». Я регистрирую браки. Соединяю сердца, так сказать.

Я ждала обычной реакции. Обычно люди улыбались, говорили: «О, какая красивая работа!», начинали расспрашивать про курьезы на свадьбах или просили совета.

Но Михаил не улыбнулся.

Его лицо изменилось мгновенно. Словно кто-то выключил свет в комнате. Тепло, которое только что начало зарождаться в его серых глазах, исчезло, сменившись ледяным, колючим холодом. Губы сжались в тонкую, жесткую линию. Шрам на лбу вдруг стал заметнее, налился кровью.

Он медленно убрал руки со стола. Отодвинулся. Скрежет ножек табурета по полу прозвучал как звук ножа по стеклу.

— Понятно, — произнес он. Голос стал плоским, лишенным интонаций. Сухим, как осенний лист. — Конвейер, значит.

Улыбка сползла с моего лица. Я растерянно моргнула.

— Простите? Какой конвейер?

— Конвейер лицемерия, — отчеканил он, глядя теперь не на меня, а куда-то в стену, поверх моего плеча. — «Согласны ли вы любить до гроба», «корабль любви отправляется в плавание»… И прочая сладкая лапша на уши. Штампуете счастье по графику? Пятнадцать минут на пару, следующий?

Меня словно ударили. Несправедливость его слов, их ядовитая горечь обожгли.

— Почему лапша? — мой голос дрогнул, но я постаралась ответить твердо. — Мы людям праздник дарим. Важный момент в жизни. Они счастливы, они любят друг друга…

— Дарят они, — перебил он, резко вставая. В тесной кухне сразу стало нечем дышать. — Продаете вы. Красивую картинку продаете. Фантик. А что внутри — вам плевать. Главное, чтобы на фото красиво было и гости похлопали. А то, что через год эти «любящие сердца» друг другу глотки грызть будут и имущество делить до последней вилки — это уже не ваша забота, верно? Ваше дело — речь прочитать и ручкой помахать.

В его словах было столько личной, застарелой боли, столько злости, что я опешила. Это было не про меня. Это было про кого-то другого, кого он видел во мне сейчас.

— Зачем вы так? — тихо спросила я. — Не у всех же так. Есть люди, которые живут всю жизнь…

— Есть, — отрезал он, подхватывая свой ящик. — Только в ЗАГСе им делать нечего. Нормальному чувству штамп не нужен. И тетки с начесом, которые за зарплату про вечную любовь рассказывают, тоже не нужны. Аллергия у меня на это. На кольца эти, на марши Мендельсона. На всю эту фальшь.

Он даже не посмотрел на меня.

— Спасибо за чай.

Это «спасибо» прозвучало как ругательство.

Он развернулся и вышел в коридор. Широкими, тяжелыми шагами, от которых подпрыгивали половицы.

Я осталась сидеть, пригвожденная к месту. Я слышала, как он надевает куртку, как щелкает замок на двери.

— До свидания! — крикнула я запоздало, в спину, пытаясь сохранить хоть каплю вежливости.

Ответа не последовало.

Дверь хлопнула. Громко, сотрясая стены, так, что с потолка посыпалась мелкая штукатурка.

Я осталась одна. В звенящей тишине бабушкиной кухни.

На столе стояли две пустые чашки. На тарелке лежали сиротливые крошки от слоек. В воздухе все еще витал запах лимона и сварки.

Обида, горячая и злая, подступила к горлу комком. Глаза защипало.

Ну почему? Почему так?

Только что все было нормально. Мы сидели, разговаривали, ели эти чертовы слойки за три копейки. Я чувствовала себя человеком. И вдруг — как ушат помоев на голову. За что? За то, что я работаю там, где работаю? За то, что я пытаюсь делать этот мир чуть красивее, чуть торжественнее?

«Лицемерие». «Тетки с начесом».

Я вспомнила свою вчерашнюю речь. «О двух половинках». Вспомнила лицо Лидии. Вспомнила Лёню, который двадцать лет назад стоял рядом со мной в таком же зале.

Может, он прав? Может, я действительно продаю фантики? Пустышки? Сама — сапожник без сапог, разведенка, которая учит других, как строить семью.

Я посмотрела на чашку, из которой он пил. На ней остался темный след от его пальца — мазут, который не отмылся до конца.

— Ну и иди к черту, медведь неотесанный, — прошептала я в пустоту. — Хам. Грубиян. Обойдусь. Мне и одной нормально.

Я смахнула крошки со стола в ладонь. Резко, зло.

Мне одной нормально.

Вот только рука, сжимавшая тряпку, предательски дрожала. А в груди, там, где еще пять минут назад теплился крошечный огонек надежды на то, что в мире есть нормальные мужчины, снова разливался холод. Холод пустой квартиры с новыми трубами, но старым одиночеством.