Магисса – Развод по-умному: Сапожник без Сапог

Глава 4. Вторжение

Всё ложь.

Эта мысль, короткая и острая, как осколок стекла, весь день не выходила у меня из головы. Она сидела под кожей, зудела, мешала дышать.

Я сидела за своим рабочим столом, массивным, из темного дерева, и механически ставила подписи на свидетельствах о браке. Ровные, каллиграфические буквы, выведенные бордовыми чернилами, складывались в слова «…объявляются мужем и женой». Ложь.

За окном моросил мелкий ноябрьский дождь. Небо было цвета мокрого асфальта, и от этого казенный позолоченный герб на стене моего кабинета казался еще более фальшивым.

Сегодня ко мне приходила пара, совсем молодые, лет по девятнадцать. Они держались за руки так крепко, словно боялись, что кто-то из них сейчас растворится в воздухе. Девочка смотрела на своего мальчика огромными, полными обожания глазами, а он теребил манжету пиджака и краснел до кончиков ушей. Они были так искренни в своем счастье, так трогательно неуклюжи, что мне захотелось закричать.

Я произносила для них речь номер семь. «О двух половинках». Ту самую. А в голове, как заевшая пластинка, крутились не слова о любви, а образ из утренней ленты новостей. Мой муж. И Лидия. Её запрокинутая в смехе голова, его рука на её руке. И подпись. «Наконец-то нашел свою Музу».

Муза.

Я вспомнила эту «музу» месяц назад, здесь же, в этом кабинете. Она сидела на стуле для посетителей, вцепившись в мокрую от слез фату, и повторяла одно и то же: «Как он мог? Я же его любила…». А мой муж, Леонид, стоял у окна, сочувственно цокал языком и предлагал «принцессе» свою рыцарскую помощь.

Всё было ложью. Его сочувствие. Её слёзы. Мои двадцать лет брака.

— Анжела Викторовна, вы нас слышите?

Я вздрогнула и подняла глаза. Передо мной стояла та самая юная невеста.

— Простите, — улыбнулась я ей своей профессиональной улыбкой номер три («благодарная и скромная»). — Задумалась. Вот, держите. Совет вам да любовь.

Они ушли, оставив после себя шлейф из цветочного парфюма и наивной веры в «долго и счастливо». А я осталась.

Рабочий день подходил к концу. Коллеги собирались по домам, в воздухе пахло остывшим кофе и усталостью. Обычно я задерживалась, чтобы в тишине закончить все дела. Но сегодня тишина давила. Она была наполнена не покоем, а гулкой пустотой, которая поселилась у меня внутри.

Я не могла больше здесь находиться. Я не могла ехать домой, в нашу квартиру, где всё напоминало о нём, о нас. Но куда еще мне было идти?

Внезапно я поняла, что должна. Должна поехать. Не для того, чтобы плакать или скандалить. А для того, чтобы посмотреть ему в глаза. В глаза человеку, который играл эту отвратительную пьесу, используя меня как декорацию. Я должна была это закончить. Не завтра, не через неделю. Сегодня.

Я быстро собрала вещи в сумку, накинула пальто и, не прощаясь, вышла из ЗАГСа.

Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Я поёжилась и ускорила шаг к автобусной остановке. Я не хотела думать, что я скажу. Слова придут сами. Взрослые, цивилизованные люди должны уметь расставаться без грязи. Я просто сообщу ему, что всё знаю. Что я подаю на развод. И что он может быть свободен со своей «музой».

Весь путь в дребезжащем, набитом людьми автобусе я смотрела в запотевшее окно и не видела ничего. Я была в коконе из своей холодной, звенящей решимости.

Подъезд встретил меня знакомым запахом сырости и кошачьей мочи. Лестница. Мой этаж. Моя дверь. Рука с ключом на мгновение замерла. Я прислушалась. За дверью было тихо. Слишком тихо.

Я вставила ключ в замок. Он повернулся мягко, привычно. Щелчок. Я толкнула дверь.

И замерла на пороге.

В квартире было темно, но это была не та темнота, к которой я привыкла. В воздухе висело что-то чужое. Что-то неправильное.

Запах.

Тот самый. Приторно-сладкий, дешевый, как ароматизатор для машины. Запах перезрелых персиков и липкой ванили. Только теперь он был не просто призрачным шлейфом на одежде мужа. Он был здесь хозяином. Он въелся в обои, в обивку старого пуфика, в сам воздух моей прихожей.

Мой взгляд скользнул по полу. И наткнулся на них.

У стены, там, где обычно стояли только мои и Лёнькины ботинки, притаилась чужая пара. Ярко-салатовые кроссовки с непропорционально толстой белой подошвой. Уродливые, кричащие, вызывающие.

А рядом с ними, словно бездомный котенок, прижался к стене небольшой розовый чемодан на колесиках. Потертый, из дешевого пластика, с мультяшной наклейкой у ручки.

Кровь отхлынула от лица. В ушах зашумело. Догадка, которая до этого казалась слишком дикой, слишком абсурдной, чтобы быть правдой, вдруг обрела форму. Форму этих салатовых кроссовок и розового чемодана.

Я шагнула внутрь, как в воду. Ноги были ватными, непослушными. Не снимая пальто, я прошла в гостиную.

И увидела её.

Она сидела на нашем диване. На том самом месте, где я любила сидеть вечерами, поджав под себя ноги. Она сидела, закинув ногу на ногу, и лениво листала журнал. На ней были короткие джинсовые шорты и яркая майка, несмотря на ноябрь за окном.

Она услышала мои шаги и подняла голову. Её губы, хищно-алые, как на том фото, изогнулись в ленивой, снисходительной улыбке. Она не вскочила. Не смутилась. Она смотрела на меня так, как смотрят на незваного гостя, нарушившего покой. С любопытством и легким раздражением.

В её руке была чашка. Моя чашка. Та, которую я привезла из Суздаля. Пузатая, из синей глины, с забавным белым гусем. Я пила из нее чай только по особым случаям, когда хотелось уюта.

Лидия сделала глоток, отставила чашку на журнальный столик и сказала, растягивая слова:

— О. А вы рано.

Меня накрыло волной тошноты. Физической, подступающей к горлу. Это было уже не предательство. Это было осквернение. Они притащили свою грязь в мой дом, в мою жизнь, в мою любимую чашку. Я чувствовала себя так, словно меня заставили копаться в мусорном баке.

Я не могла говорить. Я просто смотрела на нее, а в голове билась одна мысль: «Убирайся. Убирайся из моего дома. Убирайся из моей жизни».

В этот момент в коридоре щелкнул выключатель в ванной, и через пару мгновений оттуда, насвистывая какую-то пошлую мелодию, вышел Леонид. Он был обернут в полотенце, волосы мокрые, на лице — расслабленная, довольная улыбка.

Он увидел меня, и улыбка на мгновение дрогнула. Но лишь на мгновение. Он тут же взял себя в руки, его лицо приняло деловое, слегка озабоченное выражение.

— А, Анжи, ты уже здесь, — сказал он бодро, словно мы не виделись пару часов. — Отлично. А то я как раз хотел тебе звонить.

Он прошел в гостиную, встал рядом с диваном, покровительственно положив руку на плечо Лидии. Она тут же прижалась к нему, как кошка.

— Мы тут посовещались и решили, — продолжил он, и тон его не допускал возражений. — Лидочке пока совершенно негде жить. Сама понимаешь, после такого стресса с этой сорвавшейся свадьбой… Ей нужна поддержка. А съемное жилье — это нервы, деньги, чужие люди.

Я молчала. Я смотрела на этого чужого, напыщенного мужчину с начинающим пробиваться животиком, и не узнавала его.

— Квартира у нас большая, — он обвел рукой комнату. — Места всем хватит. Ты же у меня интеллигентная, понимающая женщина. Не выгонишь же ты нас на улицу? В общем, поживем пока все вместе. Временно, конечно. А я пока гараж попробую продам, или еще что-нибудь придумаем. Войди в положение.

Войди в положение.

Эти слова стали последней каплей. Они прозвучали как пощечина. Он не просил. Он не извинялся. Он ставил меня перед фактом. Он требовал, чтобы я… что? Улыбнулась, подвинулась и освободила место для его «музы»? Чтобы я обслуживала их обоих, готовила им ужины и стирала их белье?

Я посмотрела на него. Потом на нее. На её самодовольную ухмылку. На его голую, влажную грудь. На её босые ноги на моем ковре.

И в этот момент весь утренний шок, вся боль, вся обида сжались в один тугой, раскаленный комок где-то в солнечном сплетении. А поверх, как ледяная корка, наросло что-то другое. Холодное. Твердое. Злое.

Брезгливость.

Я больше не чувствовала боли. Я чувствовала только омерзение. Физиологическое, непреодолимое желание немедленно вымыть руки, принять душ, сжечь одежду, в которой я стояла. Сбежать из этого воздуха, пропитанного их ложью, их потом, их липким, тошнотворным парфюмом.

Не сказав ни слова, я развернулась.

— Эй, ты куда? — крикнул мне в спину Леонид. — Я с тобой разговариваю!

Я его не слышала. Я шла в спальню, нашу спальню, и каждый шаг давался с трудом, словно я пробиралась через вязкое болото.

Я распахнула дверцу шкафа. На полках — мои вещи, аккуратно сложенные стопками. Его — набросанные как попало. Я схватила с антресолей старую дорожную сумку, бросила ее на кровать и начала сгребать в нее свое.

Движения были резкими, механическими. Я не думала. Я действовала. Свитер. Джинсы. Белье. Зубная щетка. Паспорт и документы из ящика комода. Косметичка. Зарядка для телефона. Я не брала ничего лишнего, ничего, что вызывало бы воспоминания. Только то, что нужно для выживания.

Из гостиной доносились их голоса. Сначала удивленный лепет Лидии, потом — раздраженный бас Леонида. Он, кажется, что-то кричал о моей неблагодарности и истеричности.

Я застегнула молнию на сумке. Она была тяжелой. Я окинула взглядом комнату. Наша кровать, застеленная покрывалом, которое я вязала три месяца. Фотография на стене — мы, молодые, на море. Его гитара в углу.

Ничего. Я не чувствовала ничего. Ни жалости, ни ностальгии. Словно смотрела на кадр из чужого, неинтересного фильма.

С сумкой в одной руке и пальто, перекинутым через другую, я вышла в прихожую.

Они стояли там, преграждая мне путь. Леонид уже натянул джинсы и футболку. Лицо его было багровым от злости.

— Ты что устроила? — прошипел он. — Что за цирк? Решила меня напугать? Куда ты собралась на ночь глядя?

Я молча обошла его. Подошла к тумбочке, на которой лежала связка ключей. Нашла на ней маленький, от нашей квартиры. Движения пальцев были немного скованными, но я справилась. Я сняла его с кольца.

— Анжела, я не шучу! — его голос сорвался на визг. — А ну-ка положила ключ на место! Ты никуда не пойдешь!

Я повернулась к нему. Посмотрела ему прямо в глаза — в эти блестящие, злые, ничего не понимающие глаза.

Потом мой взгляд скользнул на Лидию, которая испуганно жалась к его плечу.

Я протянула руку и положила ключ на полированную поверхность тумбочки. Он звякнул. Тихо, но в наступившей тишине этот звук прозвучал как выстрел.

— Стресс, Лёня, — тихо сказала я, и мой собственный голос показался мне чужим, — это когда ты просыпаешься с чужим человеком.

Я надела пальто, подхватила сумку.

— За коммуналку заплатишь сам. И за «музу» свою — тоже.

— Да кому ты нужна в сорок лет! — выкрикнул он мне в спину, теряя последнюю маску интеллигента. — Помыкаешься и приползешь! Я ждать не буду!

Я дошла до двери, повернула ручку.

— Я тоже не буду ждать, Лёня, — прошептала я уже в пустоту лестничной площадки. — Я буду жить.

Я закрыла дверь с той стороны.

Глава 5. Бабушкина берлога

«Войди в положение».

Эта фраза, брошенная Леонидом с такой легкой, почти небрежной жестокостью, прилипла ко мне, как смола. Она стучала в висках, пока я, спотыкаясь, спускалась по лестнице. Она эхом отдавалась в гулкой тишине подъезда, который еще секунду назад был моим. Теперь он стал чужим, враждебным. Я чувствовала на спине взгляды соседей из-за закрытых дверей, слышала их любопытное молчание.

Тяжелая сумка, в которую я в панике сгребла обрывки своей жизни, оттягивала плечо. Джинсы, два свитера, белье, зубная щетка, паспорт. Что еще? Я не помнила. Казалось, я несу в ней не вещи, а сами двадцать лет своего брака — тяжелые, громоздкие, бесполезные.

Ноябрьский ветер на улице был ледяным. Он проникал под тонкое пальто, заставляя ежиться, но я почти не чувствовала холода. Внутри всё заледенело настолько, что внешний мороз казался почти теплым. Я остановилась посреди тротуара. Фонарь выхватывал из темноты мокрый, блестящий асфальт и кружащиеся в его свете одинокие снежинки-первопроходцы. Они таяли, не долетев до земли. Как и мои надежды.

Куда?

Вопрос был не просто географическим. Он был экзистенциальным. Куда идет сорокалетняя женщина, которую только что, вежливо улыбаясь, выставили из собственного дома, чтобы освободить место для юной «музы»? К Вайноне? Нет. Не сейчас. Я не могла, не хотела плакать у нее на плече, слушать правильные слова поддержки и видеть в ее глазах жалость. К маме? Еще хуже. Это означало бы признать полный, безоговорочный крах, выслушать лекцию о том, что «все мужики такие» и «надо было быть мудрее».

Огни города расплывались перед глазами. В окнах многоэтажек горел теплый, уютный свет. Там люди ужинали, смотрели телевизор, ругали детей за невыученные уроки, любили друг друга или просто терпели. Они жили. А я стояла на обочине их жизни, выброшенная, как ненужная вещь.

И тут в памяти всплыл адрес. Единственный адрес в этом городе, который принадлежал только мне. Безраздельно. Адрес, который был одновременно и якорем, и камнем на шее. Бабушкина квартира.

Я подняла руку, останавливая проезжающее такси. Машина вильнула и затормозила рядом.

— Куда, красавица? — бодро спросил водитель, пожилой усатый мужчина.

Я назвала улицу, стараясь, чтобы голос не дрожал. Всю дорогу я смотрела в боковое стекло, на свое отражение, наложенное на проплывающие мимо витрины. Из темноты на меня смотрела бледная, незнакомая женщина с огромными, пустыми глазами. В динамиках играла какая-то пошлая, веселая песенка про любовь до гроба. Водитель тихонько подпевал. Я вжалась в сиденье, мечтая стать невидимой.

Машина остановилась у серой, обшарпанной пятиэтажки. «Хрущевка», каких тысячи. Я расплатилась, вытащила свою неподъемную сумку и осталась стоять, глядя на темные окна на четвертом этаже. Мои окна.

Подъезд встретил меня волной запахов, ударивших в нос с неожиданной силой. Смесь сырости, кислой капусты, кошачьей мочи и чего-то еще, неуловимого, — запаха бедности и забвения. Тусклая лампочка под потолком мигала, как в фильме ужасов, бросая на стены с облупившейся ядовито-зеленой краской дрожащие тени.

Я начала подъем. Каждый шаг давался с трудом. Сумка билась о перила, гулко стучала по ступенькам. Первый этаж. Второй. Дыхание сбилось. Третий. Сердце колотилось где-то в горле. Четвертый. Вот она. Дверь, обитая потрескавшимся коричневым дерматином, с криво прибитым номером «16».

В связке нашелся маленький, почти игрушечный ключ. Я не держала его в руках, кажется, целую вечность. Он не сразу вошел в замочную скважину. Пришлось повозиться. Наконец, он поддался. Я повернула его. Раздался громкий, ржавый скрежет, похожий на стон. Словно я потревожила что-то давно умершее.

Я толкнула дверь.

В лицо ударил холодный, спертый воздух. Воздух, который не менялся годами. Он пах пылью, нафталином, старыми книгами и еще чем-то — едва уловимым ароматом бабушкиных духов «Красная Москва», въевшимся в обои, в мебель, в саму душу этого места.

Нащупав на стене выключатель, я щелкнула. Под потолком загорелась одинокая, тусклая лампочка в пыльном плафоне. Свет был желтым, больничным. Он вырвал из темноты унылое зрелище. Мебель — старый шкаф, комод, круглый стол — стояла под белыми саванами простыней. Как призраки из прошлой жизни.

Не снимая пальто, я прошла в комнату. Мои шаги гулко отдавались в звенящей тишине. И тут я его услышала.

Кап.

Пауза.

Кап.

Монотонный, сводящий с ума звук доносился из кухни. Капающий кран. Тот самый, который Леонид обещал починить «на этих выходных». Три года назад. «Анжи, ну что ты паникуешь? Руки не доходят, творческий процесс, сама понимаешь. Починю!»

Я прошла на кухню. Крошечное, убогое пространство. В раковине, покрытой ржавыми потеками, методично падала капля. Кап. Кап. Кап. Это был пульс этого мертвого дома. Пульс его пустых обещаний. На стене висел отрывной календарь. На листке застыла дата — 12 мая 2018 года. День, когда бабушки не стало. Три с половиной года. Мы собирались сделать здесь ремонт. «Отличное вложение, Анжи, — говорил Леонид. — Сдавать будем, пассивный доход!» Мы даже один раз съездили, выбрали обои. Они так и лежали, свернутые в рулон, за шкафом.

Я вернулась в комнату. Взгляд скользнул по стенам. Пожелтевшие обои в мелкий, выцветший цветочек. В углу, на подоконнике, стоял горшок с иссохшим трупиком алоэ. Я смотрела на все это, и перед глазами вставала другая картина. Наша квартира. Вылизанная до блеска. С бежевыми стенами, картинами, которые Леонид считал «концептуальными». С уютным диваном, мягким ковром. С запахом свежесваренного кофе и его дорогого парфюма.

Там, в той жизни, тоже была кухня. Но там на столе стояла ваза с цветами, которые я покупала сама, «для настроения». Там была посудомоечная машина, которую мы взяли в кредит. Там было чисто. И там сейчас сидела она. Лидия. Наверное, она смеялась, закинув ногу на ногу. Возможно, даже в моей домашней одежде.

Волна тошноты подкатила к горлу.

Сумка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол. Звук показался оглушительным.

Я подошла к дивану. Протянула руку и медленно, словно совершая ритуал, стянула с него пыльную простыню. Облако пыли взметнулось в воздух, затанцевало в слабом свете лампочки. Диван был покрыт старым, вытертым плюшем неопределенного цвета.

Я села. Пружины протестующе скрипнули.

Тишина. Только — кап… кап… кап…

И в этой тишине, под этот методичный стук, моя броня, моя выдержка, моя напускная холодная ярость — всё, что держало меня на плаву последние сутки, — треснуло. И рассыпалось на миллион осколков.

Я закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Но это были не слезы. Это было что-то другое, более глубокое. Беззвучные, судорожные рыдания, которые шли откуда-то из самого центра моего существа. Тело, которое так долго находилось в состоянии шока, наконец сдалось. Оно содрогалось, выталкивая из себя боль, унижение, обиду. Двадцать лет. Я отдала ему двадцать лет своей жизни. Я гладила его рубашки. Я убирала за ним грязные чашки. Я верила в его «гениальность». Я была его тылом, его бытом, его удобной, незаметной функцией. А он просто взял и стер меня, как скучный файл с компьютера.

«Кому ты нужна в сорок лет!»

Его последние слова, брошенные в спину, всплыли в памяти, и новый спазм сжал горло.

Я свернулась калачиком на этом холодном, пыльном, чужом диване. Подтянула колени к груди, как ребенок, который боится темноты. От меня пахло предательством, чужими духами и пылью.

Под монотонный, безжалостный стук капель с кухонного крана я впервые в жизни поняла, что значит быть одной. Совсем одной.

Глава 6. Взгляд из зазеркалья (Леонид)

от лица Леонида

Ключ лежал на полированной поверхности тумбочки, как крошечный, уродливый истукан, которому я только что принес в жертву двадцать лет своей жизни. Мой трофей. Я смотрел на него, и губы сами собой растягивались в хищной, торжествующей усмешке. Всё. Занавес. Пьеса о скучном семейном счастье окончена с оглушительным треском.

Впервые за долгие годы утро встретило меня не тишиной, а абсолютным, звенящим вакуумом. Исчезли все те звуки, которые я ненавидел, но к которым привык, как к хронической боли: тихое шарканье тапочек Анжелы по паркету, деликатное урчание кофемашины, которое она старалась приглушить, чтобы не дай бог не потревожить мой творческий сон. Исчезли запахи: свежесваренного кофе и подгоревших тостов, которые она всегда делала для себя, потому что я считал хлеб «пустыми углеводами».

Я вспомнил другое утро, полгода назад. Тогда я вдребезги разругался с ней из-за денег на новый светосильный объектив. «Лёня, у нас ипотека, — лепетала она, — давай подождем до следующего гонорара». Я орал, что она душит мой талант, что она ничего не понимает в искусстве, что она превратила мою жизнь в бухгалтерскую книгу. На следующее утро я проснулся от запаха сырников. Она стояла у плиты, маленькая, виноватая, и накрывала на стол, пытаясь искупить свою «приземленность» этим дурацким творогом. Я тогда демонстративно выпил стакан воды и ушел, хлопнув дверью.

Сейчас никто не стоял у плиты. Никто не пытался меня задобрить. Этот вакуум был чистым холстом, на котором отныне буду рисовать только я. Мои правила, моя музыка, моя гениальность.

Я потянулся с хрустом, чувствуя, как с плеч спадает невидимый, но невыносимо тяжелый рюкзак, набитый ее ожиданиями, борщами, разговорами о скидках в супермаркете и вечным, невысказанным вопросом в глазах: «Когда ты уже начнешь зарабатывать стабильно?».

— У тебя есть нормальный кофе? Не та пыль, что в банке.

Голос Лидии, капризный и сонный, вырвал меня из победных грез. Она стояла в дверях спальни, кутаясь в мою концертную футболку «The Rolling Stones», которую я берег как реликвию. Она щурилась, яростно водя пальцем по экрану смартфона.

— Доброе утро, муза, — улыбнулся я, подходя к ней. Я был готов к нежным объятиям, к восторженному шепоту о том, как ей хорошо со мной.

Но она не подняла головы.

— Утро будет добрым после большого латте с карамельным сиропом. На кокосовом молоке. Вот, смотри.

Она ткнула мне в лицо телефоном. На экране светилась глянцевая фотография из инстаграма какой-то фифы: огромный стакан с многослойным напитком, увенчанный шапкой взбитых сливок.

— Вот такой хочу. Из «Urban Brew». И суши. Ролл «Филадельфия» и «Дракон». Я голодная.

Она говорила это тоном человека, который диктует заказ официанту, не сомневаясь, что все будет исполнено. Моя идеальная картина мира, где прекрасная Галатея с обожанием смотрит на своего Пигмалиона, дала первую трещину.

— Может, я попробую сотворить для моей богини что-нибудь сам? — я все еще пытался спасти ситуацию, вернуть ей романтический флер. — Яичницу в форме сердца? Как в тех самых фильмах, которые ты любишь?

Лидия наконец оторвалась от телефона. Она смерила меня долгим, изучающим взглядом, от которого мне стало не по себе.

— Лёнь, не будь клоуном. Какая яичница? Я не для того уходила от своего зануды, чтобы есть на завтрак твою стряпню. Просто закажи, что я прошу. Ты же у нас гений, успешный фотограф. Можешь себе позволить порадовать свою женщину.

Она развернулась и, виляя бедрами, ушла обратно в спальню, оставив меня в гостиной чувствовать себя полным идиотом. Укол раздражения, на этот раз более сильный, кольнул под ребрами. Успешный фотограф. Если бы она знала, что последний крупный заказ у меня был три месяца назад, а сейчас я перебиваюсь съемками для каталогов местных магазинов одежды…

Но отступать было нельзя. Я открыл приложение доставки. Цены в модном «Urban Brew» были такими, что у меня свело зубы. Один ее завтрак — кофе и два ролла — стоил больше, чем Анжела тратила на продукты для нас двоих за неделю. Я мысленно попрощался с суммой, отложенной на оплату коммуналки, и нажал кнопку «Заказать». Искусство требует жертв. А новая жизнь, очевидно, требовала еще и стартового капитала.

Пока мы ждали курьера, квартира наполнилась звуками. Из спальни, из динамиков моей дорогой аудиосистемы, которую я покупал для прослушивания виниловых пластинок Pink Floyd, полилась музыка. Тупой, качающий, синтетический бит и писклявый женский голосок, повторяющий одну и ту же идиотскую фразу про «хорошие вайбы».

Я сел за ноутбук. Нужно было срочно закончить обработку фотографий для магазина пуховиков. Я надел наушники, включил привычный эмбиент, но долбежка пробивалась даже сквозь него. Басы вибрировали в полу, отдавались в ножках стола, в моем солнечном сплетении. Я смотрел на фотографию модели в безразмерном сиреневом пуховике и не мог подобрать нужный оттенок. Все цвета казались грязными, фальшивыми.

В дверном проеме появилась Лидия. Она пританцовывала, снимая себя на телефон. Надувала губы, посылала в камеру воздушные поцелуи, изгибалась, демонстрируя свою юную, гибкую фигуру. Она была полностью поглощена этим процессом, существуя в своем собственном мире, где я был лишь размытым фоном.

«Это жизнь! — кричал я внутри себя, пытаясь перекричать дикое желание вырвать шнур колонок из розетки. — Это энергия, движение, молодость! Не то что унылое молчание Анжелы, ее вечно поджатые губы, когда я включал свою музыку. Слава богу, я свободен от этой темницы вкуса!»