Магисса – Развод по-умному: Сапожник без Сапог

Глава 7. Потоп

От запаха пыли и старости першило в горле, но он был честнее, чем приторный аромат чужих духов, которым пропитался мой дом. Мой бывший дом. Этот воздух, спёртый, неподвижный, пахнущий нафталином и тленом, не лгал. Он честно сообщал: здесь давно никто не живет, здесь всё умерло.

Я сидела, сжавшись в комок, на краешке продавленного дивана, укрытого пыльным саваном простыни. Беззвучные рыдания, вывернувшие меня наизнанку, закончились, оставив после себя лишь тупую, ноющую головную боль и ощущение полной опустошенности. Я больше не плакала. Слез не было. Внутри была выжженная, холодная пустыня, по которой гулял сквозняк унижения.

Я чувствовала себя грязной. Не просто уставшей или разбитой, а именно грязной, липкой. Казалось, тошнотворный запах персика и ванили, запах Лидии, въелся не только в стены моей бывшей квартиры, но и в мою собственную кожу, в волосы, под ногти. Он был повсюду. Я ощущала его фантомный шлейф здесь, в этой берлоге, за десятки километров от эпицентра моего личного Чернобыля. Он смешивался с запахом пыли, и от этого коктейля к горлу подкатывала тошнота.

Нужно было это смыть.

Мысль была не рациональной, а инстинктивной, почти животной. Как кошка, которая долго и тщательно вылизывает себя после того, как ее потрогали чужие руки, я чувствовала непреодолимую, физиологическую потребность в воде. В горячей, обжигающей воде, которая смоет с меня остатки его прикосновений, следы ее присутствия, унижение этой ночи. Мне нужно было вернуть себе хотя бы собственное тело. Очистить его. Провести дезинфекцию души, начиная с кожи.

Я поднялась. Ноги были ватными, чужими. Каждый шаг по скрипучим половицам отдавался гулким эхом в тишине, нарушаемой лишь методичным, сводящим с ума стуком капель на кухне. Кап… кап… кап… Пульс этого заброшенного места. Пульс его пустых обещаний. «Починю на выходных, Анжи, не капай на мозги».

Дверь в ванную открылась с протестующим скрипом. Я нащупала на стене выключатель. Желтая, больничная лампочка под потолком нехотя зажглась, выхватив из мрака убожество.

Это был удар под дых.

В нашей, той, квартире ванная была моим святилищем. Вылизанная до блеска белая плитка, зеркало без единого пятнышка, пушистые полотенца, аккуратно расставленные баночки с кремами. Там пахло лавандой и чистотой.

Здесь пахло сыростью и безнадегой.

Кафельная плитка, когда-то голубая, пожелтела от времени и была покрыта сетью мелких трещин, похожих на морщины на лице старика. Чугунная ванна потемнела, ее эмаль во многих местах скололась, обнажив уродливые черные пятна ржавчины. Зеркало над раковиной потускнело и пошло темными пятнами по краям — «слепота амальгамы», как когда-то умно выразился Леонид, объясняя, почему его не стоит менять. «Это же винтаж, Анжи, ты не понимаешь!».

Я смотрела на свое отражение в этом слепом зеркале и не узнавала себя. Бледная, осунувшаяся женщина с огромными, воспаленными глазами и спутанными волосами. Жалкое зрелище.

Мой взгляд упал на смеситель. Старый, еще советский, с двумя массивными вентилями в форме крестов. Он был покрыт известковым налетом, и из-под крана на раковину стекала тонкая струйка ржавой воды, оставляя грязный след.

Неважно. Всё неважно. Лишь бы была горячая вода.

Я протянула руку и попыталась повернуть правый, красный вентиль. Он не поддался. Прикипел, застыл в своей многолетней неподвижности. Я попробовала еще раз, вложив в это движение всю свою злость, всю обиду. Я дернула его, сжимая холодный, шершавый металл до боли в пальцах.

Раздался отвратительный, скрежещущий визг, от которого заломило зубы. Вентиль поддался. Он провернулся на полоборота, потом еще, и вдруг… с ужасающей легкостью провернулся до конца, оставшись у меня в руке.

Наступила тишина. Секундная, оглушительная, полная дурного предчувствия.

А потом начался ад.

Из трубы, на месте которой только что был вентиль, с ревом вырвалась тугая, шипящая струя. Это была не вода. Это была кипящая, рыжая жижа, которая с силой ударила в противоположную стену. Ванная комната, крошечная, как пенал, мгновенно наполнилась густым, удушливым паром. Стало нечем дышать.

— Нет… нет, нет, нет! — прошептала я, но мой голос утонул в реве воды.

Паника, холодная и липкая, схватила меня за горло. Я в ужасе смотрела, как кипяток хлещет по стенам, по зеркалу, заливает пол. В нос ударил резкий запах горячего, ржавого металла.

Первым инстинктивным движением я попыталась засунуть вентиль обратно. Струя кипятка ударила по руке. Я вскрикнула от боли и отдернула ладонь, словно от огня. Кожа мгновенно покраснела.

Я металась по крошечному, быстро превращающемуся в парилку пространству, не понимая, что делать. Вода на полу прибывала с пугающей скоростью. Она уже дошла до моих щиколоток, горячая, грязная. Я сейчас затоплю соседей. Старушку с первого этажа, у которой три кошки и астма. Семью с маленьким ребенком на втором.

«Да кому ты нужна в сорок лет! Даже кран починить не можешь!». Голос Леонида, злой и насмешливый, прозвучал в моей голове так отчетливо, словно он стоял за спиной.

Я бездарность. Неудачница. Сорокалетняя брошенная баба, которая устроила потоп в первый же час своей новой, «свободной» жизни.

И тут, как вспышка молнии в затуманенном паникой мозгу: СТОЯК.

Он должен быть в туалете. Я помнила, как бабушка показывала мне его много лет назад. «Запомни, внученька, если что — крути вот этот».

Я выскочила из ванной, оставляя за собой мокрые следы, и влетела в туалет. В тесном, забитом какими-то коробками пространстве, в самом темном углу, из стены торчали две толстые, покрытые многослойной краской трубы. И на одной из них — массивный, ржавый вентиль, похожий на штурвал затонувшего корабля.

Я вцепилась в него обеими руками. Он был холодным, скользким и абсолютно неподвижным. Словно врос в трубу. Я тянула, дергала, пыталась повернуть. Безрезультатно. Мои руки, ослабевшие от стресса и ожога, соскальзывали.

«Давай! Давай же!» — шептала я, обращаясь не то к вентилю, не то к самой себе.

Собрав последние силы, я навалилась на него всем телом. Уперлась плечом, вложила в это движение всё свое отчаяние. Раздался долгий, мучительный стон, похожий на предсмертный хрип металла. Вентиль, содрогнувшись, поддался. Он сдвинулся на миллиметр. Потом еще на один. С каждым поворотом движение становилось легче.

Наконец, рев воды в ванной начал стихать. Он перешел в хрип, потом в шипение и, наконец, смолк.

Наступила тишина.

Такая глубокая, такая абсолютная, что в ушах звенело. Единственным звуком, нарушавшим ее, был стук моего сердца, колотившегося где-то в горле, и редкие, тяжелые капли, падающие с потолка в ванной на воду.

Я стояла, прислонившись лбом к холодной, выкрашенной в ядовито-синий цвет стене туалета, и тяжело дышала. Руки дрожали. Тело била мелкая, нервная дрожь.

Медленно, как в замедленной съемке, я вернулась в прихожую. Вода уже вытекла из ванной и растеклась по линолеуму большой, уродливой лужей. Я посмотрела на дело своих рук. Старый коврик у порога плавал в грязной воде. Моя дорожная сумка, которую я бросила у стены, намокла снизу.

Всё. Это было дно. Дно унижения, дно отчаяния, дно бытовой катастрофы. Больше не было сил ни злиться, ни плакать. Полная, всепоглощающая апатия.

Я медленно, очень медленно, сползла по стене и села прямо на мокрый пол. Холодная вода мгновенно пропитала джинсы, свитер. Но мне было всё равно. Я обхватила колени руками и уставилась в одну точку.

В этой позе, в этой луже, в этой мертвой квартире я просидела, не знаю, сколько. Время остановилось.

И вдруг я вспомнила. Телефон. Он лежал в кармане моего пальто, которое так и осталось висеть на вешалке. Единственная ниточка, связывающая меня с миром живых.

Собравшись с силами, я встала. Дошла до вешалки, сунула руку в карман. Пальцы, дрожащие и непослушные, нащупали холодный, гладкий прямоугольник. Я вытащила его. Экран был темным. Я нажала на кнопку. Он загорелся. Батареи было еще больше половины.

Я открыла телефонную книгу. Палец сам нашел нужный контакт. «Вайнона».

Гудки. Длинные, сонные. Я посмотрела на часы на экране. Почти два часа ночи. «Не ответит», — мелькнула запоздалая мысль.

Но на пятом гудке в трубке раздался сонный, недовольный голос:

— Алло… Кого там черти носят…

Я открыла рот, чтобы что-то сказать. Рассказать про Леонида, про Лидию, про потоп, про свою никчемность. Но из горла вместо слов вырвался только один, сдавленный, булькающий звук. Полувсхлип, полустон.

В трубке на секунду замолчали. А потом голос Вайноны мгновенно изменился. Сонливость слетела с него, как шелуха. Он стал резким, трезвым и до ужаса деловым.

— Катышкова? Ты, что ли? Что за вой, как в преисподней? Жива?

— Я… — снова попыталась я, но челюсти свело спазмом, и я смогла выдавить только: — Вода… Вайнона, тут… потоп… я… всё…

— Так, — отрезала она так, словно командовала на параде. — Рёв прекратила немедленно! Меня слышно? Где ты? У бабки своей, на Пролетарской? Адрес тот же?

— Да, — прошептала я.

— Отлично. Сиди где сидишь, и ничего не трогай. Слышишь меня? Ничего! А то еще током убьет, не хватало. Я сейчас мужика пришлю, он всё сделает.

Мужика? Какого мужика?

— Поняла меня? — рявкнула Вайнона в трубку. — Сиди тихо. Не реветь! Через полчаса-сорок минут будет у тебя. Я проверю!

И прежде чем я успела что-либо спросить, в трубке раздались короткие, отрывистые гудки.

Связь оборвалась.

Я опустила руку с телефоном. Я осталась сидеть в остывающей грязной воде, одна посреди своей личной катастрофы. Но что-то неуловимо изменилось. Тишина больше не казалась такой оглушительной и враждебной.

Кап… кап… кап…

Капли, падающие с потолка в ванной, больше не сводили с ума. Теперь это был обратный отсчет. Отсчет до чего-то неизвестного, что уже ехало ко мне сквозь ночной, спящий город. И впервые за эти страшные сутки мне стало не так одиноко.

Глава 8. Я не вызывала медведя

Кап… кап… кап…

Этот звук стал пульсом моей новой жизни. Метроном, отбивающий ритм моего позора. Он не был громким, этот звук, но в оглушительной, звенящей тишине заброшенной квартиры он превратился в пытку. Каждая капля, срывающаяся с потолка в ванной и с глухим стуком падающая в лужу на полу, была похожа на упрек. Кап — ты ничтожество. Кап — ты никому не нужна. Кап — ты даже не можешь починить кран.

Я сидела на холодном, мокром линолеуме в коридоре, прислонившись спиной к шершавой стене. Тонкое пальто, которое я так и не сняла, намокло и противно липло к телу. Холод пробирался под одежду, добирался до самых костей, но я почти не замечала его. Внутри меня всё заледенело настолько, что внешний мир с его температурой и сыростью казался чем-то несущественным.

Апатия. Густая, вязкая, как болотная жижа. Она накрыла меня после звонка Вайноне, после того, как последняя истерическая судорога отпустила сведенные мышцы. Я больше не плакала, не думала, не чувствовала. Я просто была. Сидела в луже грязной воды посреди мертвой квартиры и слушала, как капает.

«Сейчас мужика пришлю».

Слова Вайноны, брошенные в трубку с деловитой резкостью, всплывали в затуманенном сознании. Мужика. Я знала этих «мужиков». В моем воображении уже рисовался образ. Дядя Вася из ЖЭКа, непременно с трехдневной щетиной и стойким запахом перегара, смешанного с дешевым табаком. Он придет, долго будет ворчать, цокать языком, глядя на дело моих рук, отчитает меня, как нашкодившую школьницу, за «порчу госимущества». Потом нехотя что-то подкрутит, оставив после себя грязь и еще более стойкий запах, и потребует «на бутылку». А у меня в кошельке, среди смятых купюр, которых едва хватит на несколько дней скромной жизни, не было денег «на бутылку». Мысль о том, что придется общаться, оправдываться, унижаться перед этим воображаемым дядей Васей, вызывала приступ тошноты. Может, не открывать? Притвориться, что меня нет дома? Но куда я денусь с этим потопом?

Стук в дверь прозвучал как выстрел.

Он не был робким или требовательным. Громкий, уверенный, короткий — два удара костяшками пальцев по старому дерматину. Словно стучал человек, у которого не было ни времени, ни желания для прелюдий.

Я вздрогнула так, что зубы стукнули. Тело, отказывавшееся подчиняться, вдруг ожило, пронзенное ледяной иглой страха. Я не хотела никого видеть. Я не хотела говорить. Я хотела только одного — чтобы все исчезли.

Второй стук. Такой же сильный, но уже более настойчивый. Он словно говорил: «Я знаю, что ты там. Открывай».

Собрав остатки воли, я уперлась руками в мокрый пол и с трудом поднялась. Ноги затекли и не слушались. Шатаясь, как пьяная, я доковыляла до двери. Сердце колотилось где-то в горле, сухо и больно. Я прижалась к мутному, почти ничего не показывающему глазку. За дверью стояла большая, расплывчатая тень.

Пальцы, негнущиеся, чужие, нащупали щеколду. Повернули. Раздался скрип, потом щелчок замка. Я потянула дверь на себя, открывая лишь узкую щель, достаточную, чтобы просунуть голову. Я приготовилась увидеть красное, одутловатое лицо воображаемого дяди Васи.

Но на пороге стоял не дядя Вася.

Там стояла скала. Гора. Человек, который не просто заполнял собой весь дверной проем — он, казалось, вытеснял из него воздух. Высокий, несоизмеримо широкий в плечах, одетый в темную, почти черную рабочую куртку, из-под которой виднелся ворот грубого свитера. С его одежды пахло морозом, ночной свежестью и чем-то еще, незнакомым и резким — смесью бензина и машинного масла.

Лицо его было хмурым, высеченным из камня. Глубокие морщины на лбу, плотно сжатые губы. Он не смотрел на меня. Его тяжелый, непроницаемый взгляд был направлен поверх моей головы, на потолок коридора, где уже проступило темное, влажное пятно.

— Пролетарская, шестнадцать? — его голос, низкий, глухой, без малейших интонаций, не спрашивал, а утверждал.

— Д-да, — только и смогла выдавить я, чувствуя, как от этого баса вибрирует воздух.

— От Вайноны, — бросил он и, не дожидаясь приглашения, шагнул внутрь.

Он не обошел лужу. Он прошел прямо по ней. Его огромные, тяжелые ботинки с рифленой подошвой издали утробный, чавкающий звук. Я инстинктивно отшатнулась, вжимаясь в стену.

Он остановился посреди коридора, окинул всё быстрым, оценивающим взглядом. Его лицо не выражало ничего: ни удивления, ни сочувствия, ни брезгливости. Он просто фиксировал факты: мокрая женщина, лужа на полу, пятно на потолке. Проблема.

— Где? — спросил он.

— В ванной, — прошептала я, указывая дрожащей рукой.

Он молча направился туда. Я поплелась за ним, чувствуя себя маленькой, промокшей мышью, в чью нору забрался медведь.

Он вошел в ванную, и крошечное пространство стало совсем тесным. Поставил на сухой пятачок у порога большой, видавший виды ящик из толстого пластика, открыл его с деловитым лязгом. Внутри, в идеальном порядке, лежал инструмент. Блестящий, чистый, смертоносный.

— Я… я только кран хотела открыть… — начала я лепетать, чувствуя идиотскую потребность оправдаться. — А он… он просто отвалился… Простите, тут такой беспорядок…

Он даже не повернул головы. Он присел на корточки, осматривая место аварии. Его широкая спина в рабочей куртке казалась несокрушимой стеной.

— Прокладка сгнила, — буркнул он, скорее для себя, чем для меня. — И резьба сорвана. Держать надо было.

Его слова не были обвинением. Это была простая констатация факта, и от этой бесстрастной правоты становилось еще хуже. Леонид бы устроил скандал, прочитал бы лекцию о том, что я «рукожопая» и не ценю его «творческую натуру», которую отвлекают по таким бытовым мелочам. Этот же человек просто констатировал мою ошибку, как врач констатирует диагноз.

Он достал из ящика какой-то массивный ключ, потом еще что-то. Его руки, большие, грубые, с въевшейся в кожу грязью, которую не отмыть мылом, двигались на удивление ловко и точно. Ни одного лишнего движения. Он работал молча, сосредоточенно, изредка издавая глухое, утробное рычание, когда приходилось прилагать особое усилие.

Я стояла в дверях, завороженно глядя на него. Я смотрела на эти сильные, умелые руки и вспоминала другие. Длинные, «артистические» пальцы Леонида, которые умели красиво держать бокал с вином, изящно нажимать на кнопку затвора, но были абсолютно беспомощны перед текущим краном или расшатавшейся розеткой. «Анжи, не отвлекай меня этой брутальной прозой жизни, — говорил он с брезгливой миной. — Вызови мастера».

Этот человек и был брутальной прозой жизни. Настоящей. Невыдуманной.

Через пятнадцать минут всё было кончено. Вместо оторванного вентиля на трубе красовался новый, блестящий, серебристый.

— Горячую воду перекрыл, — сообщил он, поднимаясь с корточек. — Старый вентиль на стояке тоже под замену, еле держит. Пока не трогай. Вообще ничего не трогай.

Он так же молча, без суеты, сложил инструменты в ящик, защелкнул замки.

Я очнулась. Паника подступила с новой силой. Он сейчас уйдет. А я останусь у него в долгу. Эта мысль была невыносима. После всех унижений этого дня, остаться в долгу перед незнакомым мужчиной, который приехал спасать меня, как жалкого, тонущего котенка, — это было бы последней каплей.

— Подождите! — я бросилась к своей насквозь промокшей сумке, которую он переставил на сухое место. — Сколько я вам должна? Я сейчас…

Мои пальцы, непослушные и скользкие, никак не могли расстегнуть молнию кошелька. Купюры внутри намокли и слиплись.

Он уже стоял в коридоре, готовый уйти. Он повернулся и посмотрел на меня. Посмотрел долго, изучающе, так, что я замерла, сжимая в руках бесполезный кошелек.

— Убери, — сказал он. Тихо, но так, что спорить не хотелось.

— Нет, я не могу! — почти взмолилась я. — Вы приехали ночью, работали… Пожалуйста, возьмите! Это неправильно!

— Я сказал, не надо, — отрезал он. В его голосе не было злости, только холодная, непробиваемая усталость.

Я опустила руки. Кошелек выпал из них и с тихим шлепком упал на мокрый пол. Всё. Полный провал. Я не могла даже заплатить. Мне нужно было отдать ему хоть что-то, хоть крошку, чтобы сохранить остатки самоуважения.

— Может быть… чаю? Или кофе? — слова вырвались сами собой. И тут же я осеклась, обведя взглядом убогую, темную кухню, где в раковине стояла гора грязной, покрытой многолетней пылью посуды. Абсурдность моего предложения была чудовищной. Я предлагала человеку, спасшему меня, чай, которого у меня не было, в чашке, которую нечем было помыть.

Краска стыда, горячая, злая, залила мое лицо. Я замолчала, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы. Слезы унижения от собственной нищеты — не только финансовой, но и бытовой, человеческой.

Он видел всё это. Я не знала, что отразилось на его лице в этот момент, в полумраке коридора, но его суровость, казалось, на миг дрогнула. Он не стал говорить банальных слов утешения, не стал меня жалеть.

— Утром позвони Вайноне, — сказал он, и это прозвучало как приказ. — Она скажет, что дальше.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но задержался у самой двери.

— И воду с пола убери, — добавил он, не оборачиваясь. — Замкнёт еще.

Дверь за ним закрылась. Тяжелая, обитая дерматином, она отсекла меня от ночного города, от звука удаляющихся шагов, от всего мира.

Я осталась одна. В тишине. Даже капать перестало.

Я стояла посреди лужи, униженная, разбитая, промокшая до нитки. Но что-то изменилось. В воздухе, пропитанном запахом сырости и ржавчины, витал новый аромат — едва уловимый запах мороза и машинного масла. Впервые за эти страшные сутки кто-то не создавал мне проблемы, а решил одну из них. Молча. Бесплатно. И ушел.

Я посмотрела на свои руки. Потом на новый, блестящий вентиль в ванной. Он был реальным. Он был доказательством того, что мир не состоит из одних только пафосных слов и предательства.

Глава 9. Аллергия на кольца

Тряпка, бывшая когда-то старой наволочкой, с чавкающим звуком прошлась по вздувшемуся линолеуму, оставляя за собой мокрый, пахнущий хлоркой след. Я давила на нее с таким остервенением, словно пыталась стереть не просто вековую грязь в коридоре бабушкиной квартиры, а само воспоминание о вчерашнем позоре.

Пятно не поддавалось. Оно въелось в структуру покрытия, стало частью истории этого дома, как и запах нафталина, как и желтые разводы на потолке. Но я терла. Терла до ломоты в суставах, до красных пятен на ладонях. Мне нужно было действие. Физическое, тупое, изматывающее действие, которое заглушило бы голос в голове, твердивший: «Ты неудачница. Ты сидишь в луже. Ты никто».

Телефон, лежавший на пыльной тумбочке в прихожей, вибрировал уже в третий раз, подпрыгивая на жесткой поверхности. Я разогнулась, чувствуя, как хрустнула поясница — привет, сорок лет, — и, отбросив грязную тряпку в ведро, потянулась к трубке.

— Да, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не вышло. В нем все еще слышалась одышка загнанной лошади.

— Катышкова, ты там что, в петлю лезешь? — голос Вайноны, как всегда, был полон той грубоватой, жизнеутверждающей энергии, которой мне сейчас так не хватало. — Трубку брать не учили? Я уже думала, тебя током убило или ты утопилась в унитазе.

— Живая я, — буркнула я, вытирая мокрые руки о джинсы. Те самые, в которых я вчера сбежала. Других пока не было. — Убираюсь.