Ксюша Райская Ты слышишь меня?

Телефон снова оказывается у меня перед глазами:

«Ты уже решила, что будешь делать дальше?»

— Пока нет. И, если честно, впервые за долгое время меня это не пугает.

Марк кивает, но уже без шуток.

— Это нормальное состояние, кстати. Самое опасное — когда у тебя есть план, который тебе не нравится, но ты его все равно выполняешь, потому что должен, вопреки желаниям.

Я удивленно смотрю на него.

— Неожиданно.

— Иногда я тоже себя не узнаю, — отвечает он. — Но это редкие моменты, не привыкай.

Мы все на секунду замолкаем, и в машине появляется другая тишина — уже не неловкая, а спокойная, наполненная. Я смотрю в окно, на знакомые улицы, и понимаю, что возвращение оказалось совсем не таким, как я ожидала и тут мне приходит мысль.

— Мне казалось, что две недели назад тебе срочно нужно было мое интервью, потому что твои сроки горели. — Что-то тут не сходится. Филипп что-то жестикулирует Марку, а второй смотрит через зеркало заднего вида и смеется. Только вот Филипп…что? Возмущается?

— Что Филипп говорит? — Марк секунду думает.

— Может, когда-нибудь узнаешь. — Подмигивает он, а я сижу в недоумении.

Машина катится по набережной, а я смотрю в окно на знакомый до боли Петербург. Сфинксы, Академия художеств, Нева — тяжёлая, чёрная, в огнях. Две недели назад я вылетала отсюда в Норвегию, думая, что вернусь к той же жизни, к тому же бесконечному бегу по кругу. А вернулась — и всё изменилось. Или изменилась я?

Марк что-то рассказывает о своей статье, размахивая руками, но я слушаю вполуха. Взгляд всё время возвращается к Филиппу.

Он сидит рядом, положив одну руку на колено, другой придерживает подбородок, и смотрит куда-то вдаль. Пользуясь моментом, я разглядываю его точеный профиль, длинные пальцы, одежду. Не могу оторваться.

Машина резко тормозит, и внутренности делают кульбит. Марк вдруг хлопает себя по лбу и говорит:

— Точно! Я же обещал кофе. Вы тут посидите, я быстро.

Он выскакивает, не дожидаясь ответа, и я остаюсь с Филиппом наедине. Тишина в салоне становится плотной, почти осязаемой. Я чувствую, как колотится сердце, и ненавижу себя за это.

Филипп поворачивается ко мне, и в полумраке его глаза кажутся почти прозрачными. Он достаёт телефон, печатает — экран светится в его руках.

«Ты устала? Я заранее попросил Марка на обратном пути взять нам кофе».

Я читаю и качаю головой:

— Оу, я… спасибо. Очень любезно с твоей стороны. Но я совсем не устала.

Он чуть склоняет голову, и я вижу, как на губах появляется легкая усмешка. Он снова печатает.

«Ты очень милая, когда смущаешься».

Я заливаюсь краской ещё больше, а Филипп улыбается шире и снова печатает. Я останавливаю его и показываю на свои губы:

— Ну нельзя же так делать.

Он печатает.

«Как?»

— Вот так просто говорить такие… такое…

Я смотрю, его забавляет моя реакция. Он усмехается и печатает.

«Теперь я точно знаю, что буду делать каждый раз».

Ах ты… ах… что… да как такое… да чтоб тебя. Я вижу, как Филипп начинает смеяться, и слышу… что? Что-то похожее на тихий рокот. Мои глаза округляются, и Филипп это замечает. Он тут же перестаёт смеяться и отворачивается к окну.

— Там очередь была, представляете? В десять вечера! Хотя чего я удивляюсь, вечер субботы! — Марк раздаёт кофе, и я беру свой, радуясь паузе. Нужно перевести дыхание.

Кофе обжигает, и я морщусь. Филипп медленно поворачивается ко мне, и в его взгляде я вижу… вину? За что?

Марк отпивает свой кофе и вдруг говорит:

— А давайте я вас тут высажу. Погода шикарная, Нева, романтика. А я поеду, мне ещё материал перепроверять до утра.

Я не успеваю возразить. Филипп уже кивает, открывает дверь и выходит, обходя машину, чтобы открыть мою. Марк подмигивает мне в зеркало заднего вида:

— Не благодари. И присмотри за ним, он у меня слишком серьёзный, когда надо расслабиться.

— Я вообще-то не… но…

Не успеваю я возразить, как дверь открывается и Филипп протягивает руку в привычном жесте. К этому можно привыкнуть. Улыбаясь своим мыслям, вкладываю свою руку в его тёплую ладонь и вылезаю из машины.

Мы стоим на тротуаре. Я прижимаю к груди стакан с кофе и чувствую, как горят щеки. Рядом — Филипп. Он смотрит на меня сверху вниз (даже моим ста семидесяти пяти сантиметрам на каблуках не удалось с ним сравняться), и я понимаю, что нужно что-то сказать, что-то сделать, но мысли куда-то разбежались и помахали ручкой. Предатели!

Он делает шаг ко мне и протягивает руку. Снова. Не настойчиво, не требовательно — просто предлагает, будто спрашивает: «Можно?»

Я смотрю на его ладонь. Широкую, с длинными пальцами, серебряное кольцо тускло блестит в свете фонарей. И я вдруг вспоминаю, как эти пальцы заправляли прядь волос за моё ухо в машине. Как лежали на кружке с кофе в кафе. Как двигались, когда он печатал на телефоне.

Я вкладываю свою руку в его. Он сжимает пальцы — спокойно, уверенно, но без той настойчивости, которая бывает у парней, когда они пытаются заявить свои права. Просто держит. И мы идём.

Нева шумит где-то внизу, за гранитным парапетом. Вода чёрная, тяжёлая, в ней отражаются огни набережной и Литейного моста, и эти отражения дрожат, распадаются на тысячу осколков и собираются снова.

— Здесь красиво, — говорю я, чтобы сказать хоть что-то. — Я редко бываю на этой набережной. Всё больше Васильевский, а тут…

Замолкаю, потому что не знаю, что сказать дальше.

Филипп не отвечает. Он просто идёт рядом, его пальцы всё так же сжимают мои, и я чувствую тепло его ладони. Он не смотрит на Неву, не смотрит на огни. Он смотрит то на дорогу, то на меня.

Я ловлю себя на том, что начинаю говорить быстрее, чем нужно, будто боюсь, что если замолчу, станет неловко.

— В Норвегии было… невероятно. Ты не представляешь. Мы ездили к водопаду, и вода была такая холодная, что у меня перехватывало дыхание. А потом мы ходили к леднику. Воздух в Норвегии потрясающий. Прозрачный. Как хрусталь.

Он смотрит на меня, потом залпом выпивает кофе, выбрасывает пустой стаканчик в урну и берёт телефон.

«Хотел бы я подышать этим воздухом. Что тебе ещё понравилось?»

— Горы, — добавляю я тише. — Мы поднимались на смотровую площадку, и я смотрела вниз, на фьорд, и думала: как же я раньше не приезжала? Столько лет папа звал, а я…

Я не договариваю. Потому что дальше нужно было бы сказать: «А я боялась. Боялась, что если уеду, то потеряю связь с мамой окончательно. Что если впущу в свою жизнь что-то новое, то старое перестанет иметь значение». Но это слишком личное. Слишком откровенно для первого… для чего? Для первого свидания? Мы же на свидании?

Он останавливается. Я тоже. Мы стоим у парапета, его рука всё ещё держит мою, и я вдруг замечаю, что его большой палец медленно водит по тыльной стороне моей ладони. Легко, почти невесомо. Как будто он не уверен, что ему позволено, но не может остановиться.

И от этого прикосновения по коже бегут мурашки.

Он опускает глаза на наши руки, потом поднимает на меня, и в его взгляде я читаю что-то… нежность?

Он печатает одной рукой, не отпуская мою, и я читаю:

«Я вижу, что тебя что-то тревожит, и очень хотел бы узнать что именно, но сейчас главное, что ты вернулась».

Я смотрю на экран, и внутри что-то переворачивается. Не больно, нет — будто расправляются крылья, которые я держала сложенными так долго, что забыла, что они есть.

— Да, — говорю я тихо. — Вернулась.

Мы идём дальше. Я рассказываю про Нанну и Эрика, про то, как училась печь лефсе, про сыроварню и про сладкий сыр, от которого я сначала морщилась, а потом съела три куска. Он слушает — не перебивает и не задаёт вопросов. И я понимаю, что он из тех людей, которые умеют быть здесь, в моменте. Полностью. Не отвлекаясь на телефон, не прокручивая в голове свои дела, не придумывая, что ответить. В наше цифровое время — это редкость.

Он смотрит, как я рассказываю про горы, и улыбается уголком губ. Он не спрашивает про работу в Dior, не пытается намекнуть на фотосессии, не интересуется, сколько я зарабатываю. Ему интересна я. Та, которая стояла под водопадом и замёрзла до костей. Та, которая ела самый вкусный яблочный пирог. Та, которая сейчас стоит перед ним, чувствует его пальцы на своей руке и не знает, что с этим делать.

— Филипп, — говорю я, когда мы доходим до Литейного моста. — Почему ты отвернулся от меня в машине?

Он смотрит на меня и едва заметно напрягается.

— Прости, я-я… просто… я не поняла твоей реакции.

Он поднимает свой взгляд к моему и смотрит с нескрываемым любопытством. Потом печатает на телефоне. Чёлка падает ему на глаза, и у меня тут же чешется рука поправить её. А еще чешется язык спросить откуда у него на лбу шрам.

«Если без подробностей, то мне неловко от своего смеха с голосом. Марк говорил мне, что он похож на гогот страуса».

Я читаю и хмурюсь:

— Твой Марк может идти лесом, потому что это неправда. Но мне интересно другое: ты можешь говорить?

Филипп усмехается и строчит в телефоне.

«Это долгая история, и, возможно, ты когда-нибудь узнаешь её, но если вкратце, то я умею разговаривать».

— Но… а как…

«А сейчас я хочу просто погулять. С тобой».

Я всё понимаю, киваю, и мы идём дальше. Погуляв еще полчаса, решаем, что уже поздно и надо двигаться ближе к дому. Он предлагает проводить меня, и я не отказываюсь — расставаться совсем не хочется. Предлагаю сесть на автобус. Он согласно кивает, и мы сворачиваем к остановке.

Автобус приходит почти сразу. Мы заходим, и я иду к задней площадке, где меньше людей. Филипп идёт за мной, и я замечаю, как он смотрит по сторонам, оценивая пространство. Он встаёт у поручня лицом к салону, я встаю напротив.

Автобус трогается, меня качает, я хватаюсь за поручень. Филипп на мгновение касается моей спины — поддерживает, но тут же убирает руку, будто боится, что это будет слишком.

Я смотрю на него в тусклом свете автобуса. Он стоит близко, но не в моём личном пространстве. Он смотрит на меня, и в его зеленых глазах я вижу что-то, что заставляет сердце биться чаще. Не настойчивость, не желание обладать — а что-то другое. Более глубокое. Более тихое. Я чувствую запах его духов — что-то апельсиновое, терпкое, крышесносное. Я подавляю в себе желание прижаться к нему.

Я отвожу взгляд и смотрю в окно. Город проплывает мимо — витрины, фонари, редкие прохожие. Я чувствую его взгляд на своём затылке, на щеке, на руке, которая держится за поручень.

На какой-то остановке в автобус заходит компания парней, они громко разговаривают. Занимают все сиденья спереди, и в салоне становится шумно. Я смотрю на Филиппа, проверяя, как он. Он спокоен. Лицо ничего не выражает, но я вижу, как он следит за ними — за их губами, за жестами. «Герда, он же не какая-то цирковая зверушка», — проскальзывают в голове слова Нанны, и я поспешно отвожу глаза. Мне становится немного грустно. Не от жалости — я ненавижу, когда меня жалеют, и уверена, что он тоже. А от того, что я никогда не узнаю, как звучит его голос. Как он смеётся. Как говорит моё имя.

Я поднимаю на него глаза, и он смотрит на меня, и в этот момент я забываю, что мы в автобусе, что вокруг люди, что уже поздно и ноги ноют от ходьбы на высоких каблуках. Я просто стою и смотрю в его красивые глаза, обрамленные темными ресницами и густыми бровями, и мне кажется, что я могу смотреть так вечность.

Автобус дергается на светофоре, меня снова качает. На этот раз его рука ложится мне на талию — увереннее, чем в прошлый раз, но все еще осторожно, будто он проверяет границы. Я чувствую тепло его ладони через ткань водолазки, и по спине пробегает дрожь.

Я не отстраняюсь. Он убирает руку, когда автобус выравнивается, и внутри меня разливается разочарование.

Мы выходим на Василеостровской, и я вдруг осознаю, что мы уже почти у моего дома.

Мозги почти расплылись, молодец, Герда.

— Я здесь живу, — говорю я, показывая на угловой дом, к которому мы подошли. — Спасибо, что проводил.

Он кивает и мы стоим не зная, как попрощаться. Обычно парни в такой ситуации либо лезут обниматься, либо пытаются поцеловать, либо сразу пропадают. Он просто стоит, смотрит на меня и улыбается — той своей легкой, чуть ироничной улыбкой, которая делает его одновременно дерзким и уязвимым. И вдруг его взгляд меняется со скоростью света. Этот взгляд выбивает почву из-под моих ног. Он приближается и поднимает руку. Сначала осторожно гладит мои волосы сзади — я чувствую, как по затылку побежали мурашки, — а потом перемещает руку на мою щёку и гладит лицо подушечкой большого пальца. Я стою и не могу пошевелиться. Потом он так же внезапно отстраняется и одними губами произносит: «Спокойной ночи» — и жестикулирует. Тут же его взгляд меняется на привычный, ласковый, а я вспоминаю, что вообще-то нужно дышать.

— Это «спокойной ночи» на жестовом? — хриплым голосом выдыхаю я глупость, лишь бы замять неловкость.

Он кивает, и я улыбаюсь. И тут меня как будто по голове ударили.

— О боже, — я хватаюсь за голову. — Мой чемодан!

Смотрю на Филиппа, и он, кажется, уже всё понял. Он печатает, и я читаю:

«Остался в моей машине».

— Блин, — я закрываю глаза рукой. — Я такая идиотка. Там все вещи, паспорт, косметика…

Он печатает, и я вижу, как его пальцы летают по экрану:

«Я сейчас напишу Марку. Он привезет завтра. Или я сам привезу, если хочешь».

— Нет-нет, — я качаю головой. — Не надо, я сама…

«Герда», — он показывает мне экран, и моё имя на нём выглядит… по-особенному. Будто он вложил в эти буквы что-то, чего не говорят вслух.

Я смотрю на него, и он смотрит на меня, и в этот момент я понимаю: он не такой, как все. И мне страшно. Не от того, что он глухой, а от того, что он другой. Что он видит меня по-настоящему. Что он не пытается ничего получить. Что он просто… здесь. Со мной.

— Ладно, — говорю я тихо. — Пусть привезёт. Или ты. Как удобно. — Заикаюсь я, лишь бы побыстрее сбежать от… чего? От своих мыслей рядом с ним? От него самого?

Он кивает, и я наконец открываю дверь. Оборачиваюсь на пороге:

— Спокойной ночи, Филипп.

Он смотрит на меня и улыбается. Затем кланяется в реверансе — это выглядит смешно и мило.

Дверь закрывается, и я прислоняюсь к стене в подъезде, чувствуя, как колотится сердце.

Я не влюбилась. Я просто… встретила кого-то, кто не пытается меня обмануть. Кто не видит во мне картинку. Кто смотрит так, будто я — целая вселенная, которую он хочет изучить.

И от этого кружится голова.

Я поднимаюсь в квартиру, переодеваюсь, ложусь в кровать и смотрю в потолок. В голове прокручивается весь сегодняшний день: встреча в аэропорту, его рука, его взгляд, его пальцы, медленно скользящие по моей ладони. Как он слушал про Норвегию. Его рука на моей талии, на щеке. Как смотрел на прощание.

Телефон вибрирует на тумбочке. Я хватаю его, надеясь увидеть сообщение от него, но это Марк:

«Герда, твой чемодан в машине. Фил сказал, что завтра привезет. Или я. Короче, не потеряется. Сладких снов!»

Я пишу:

«Спасибо, Марк. И тебе».

И тут же новое сообщение. На этот раз от Филиппа:

«Я сам завтра привезу чемодан, если ты будешь дома. Если нет — оставлю у консьержа».

Я смотрю на экран и улыбаюсь. Пишу:

«Завтра я дома. Привози. И спасибо за вечер».

«И тебе. Спокойной ночи, принцесса».

«Спокойной ночи, Филипп».

Я откладываю телефон, переворачиваюсь на бок и смотрю в окно. За стеклом — ночной Питер, фонари, крыши.

Я закрываю глаза и вижу этот прощальный реверанс, переворачиваюсь лицом в подушку и пищу как полоумная.