Ксюша Райская Ты слышишь меня?

Глава 1

Примечание для читателя: «— Все что написано вот так, в кавычках и курсивом — значит человек общается языком жестов».

Приятного чтения!

Я касаюсь клавиш пальцами, и это прикосновение — долгожданная встреча. Сначала подушечки пальцев ощущают лишь приятное тепло шероховатой слоновой кости, но в следующее мгновение наступает вибрация. Она рождается где-то глубоко в недрах инструмента, проходит сквозь дерево, сквозь воздух и входит в меня — прямо через фаланги, через запястья, через плечевые суставы. Я чувствую, как моя кровь начинает течь в такт этой вибрации.

Пальцы сами находят нужные ноты, скользят по ним плавно, как вода по гальке. Первый звук получается робким, серебристым, будто кто-то уронил в тишину стеклянную бусинку. Но следом приходит второй звук, более полный, и они начинают переплетаться, сплетаясь в узор мелодии, которую я, казалось бы, уже давно забыл. Мелодия растет из-под моих рук, словно я не играю, а всего лишь приподнимаю тонкую ткань, за которой эта музыка существовала вечно. Здесь нет привычной строгости гамм. Это что-то первозданное. В ней есть грусть первого луча утреннего рассвета, который знает, что появится, теперь, только завтра, и в то же время — ликующая дерзость ветра, которому нечего терять.

Верхние ноты звенят, как капли дождя, упавшие в глубокий колодец и уходящие эхом в бесконечность. А басы внизу гудят спокойно и мощно, как дышит величественный лев, согревающий своим телом землю. Я закрываю глаза. Внутри у меня разливается странное, давно забытое чувство целостности. Здесь, за этим пианино, мир не распадается на осколки. Здесь мои руки знают и помнят всё. Я чувствую, как по позвоночнику поднимается теплая волна дрожи, достигает затылка и рассыпается искрами под веками. Я здесь. Я реален.

Аккорд становится все плотнее, пространство наполняется сияющим, почти невыносимым по красоте звуком, кажется, еще мгновение — и я смогу раствориться в этой гармонии, стать частью этой идеальной атмосферы…

Но вот миг и резкий, звериный, ломающий ритм, толчок. Тошнотворное ощущение, когда реальность выворачивается наизнанку. Пианино уходит из-под моих пальцев с физической болью разрыва. Мелодия обрывается с хрустом, будто кто-то сломал позвоночник скрипке.

Мир кувыркается. На мгновение я теряю ориентацию в пространстве: там, где был пол, оказывается потолок, где был свет — тёмная бездна. Я падаю, но не могу понять, куда именно. Я чувствую, как мое тело скручено, чувствую, как что-то сильно давит на грудную клетку. Плечи вдавлены во что-то твердое, в шее болит от неестественного положения. Голова раскалывается надвое. Я вишу вниз головой.

В ушах стоит гулкая тишина, в которой гаснут последние обрывки той божественной мелодии. А перед глазами, когда переворот завершается и взгляд наконец фокусируется, я вижу перевернутый мир.

Все вокруг искажено. Металл, стекло, какие-то разводы на том, что должно быть потолком. Предметы, которые я не успеваю узнать, выглядят чудовищно, неправильно, будто я вижу их сквозь мутную воду. У меня нет сил пошевелиться.

И тут, я замечаю, как что-то течет. Кровь. Она растекается медленно, зловеще блестит в тусклом свете. Густая, темная. Капли срываются и летят вниз.

Я смотрю на нее, и где-то на периферии сознания понимаю, что мои пальцы, которые еще секунду назад творили прекрасную музыку, сейчас судорожно сжаты, а внутри черепа нарастает липкий, холодный ужас. Красота исчезла. Остался только этот багровый, перевернутый мир, от которого пахнет железом и концом. Я слышу звонкий детский крик.

Внезапная вспышка пламени.

Я открываю глаза, резко сев на кровати и ловлю ртом воздух, пытаясь успокоиться и подавить тошнотворные позывы. В секунду переключаюсь на ощущения вокруг себя — это помогает. Каждый раз.

По стенам старого дома проходит движение, далекое, глухое, почти неощутимое. Где-то на первом этаже хлопнула дверь подъезда, и дом отозвался, как живой организм, передавая этот толчок по проводам и трубам на пятый этаж, в мою комнату, в мою кровать, в мои пальцы. Чувствую, как мир вибрирует вокруг, дышит, живет.

Потом я чувствую привычный ураган.

Я узнаю его по походке.

Марк никогда не ходит — он носится, летает, врезается в углы. Пол под ним дрожит с такой интенсивностью, будто по квартире бежит небольшое стадо. Сначала спальня — вибрация через стену, значит, встал. Потом затишье. Потом резкий толчок — споткнулся. Потом серия мелких стуков — что-то ищет в комоде. Потом грохот, от которого моя дверь отзывается низким гудением, как огромный барабан.

Я падаю обратно на кровать, чувствуя, как постепенно выравнивается пульс и смотрю в потолок. Белый, ровный, в полосках утреннего солнца. Пылинки танцуют в световых лучах свой бесконечный танец, и я позволяю себе минуту просто лежать, наблюдая за этим балетом, протянув руку перед собой.

Где-то на кухне сейчас творится апокалипсис, судя по интенсивности вибраций, и я улыбаюсь своим мыслям. Марк — это единственный человек, которого я знаю, который способен устроить катастрофу в пустой комнате, просто войдя в нее.

Я снова сажусь на кровати, чувствуя, как матрас медленно возвращает первоначальную форму.

Коридор встречает прохладой и запахами — Марк уже открывал холодильник, этот запах вчерашней еды плывет из кухни, смешиваясь с ароматом травяного чая из кружки соседа. Я иду босиком, чувствуя ступнями каждый стык ламината, каждую микроскопическую неровность, оставшуюся от прошлых жильцов и наших многочисленных перестановок.

На кухне меня встречает привычный хаос.

Марк стоит посреди этого хаоса в трусах и в одном носке, смотря на плиту с выражением лица, которое бывает у сапера, обезвреживающего мину. На плите стоит сковородка, брызги масла летят во все стороны, и я буквально чувствую, как они оседают на стенах, на полу, на Марке — на всём, что находится в радиусе поражения. Рядом со сковородкой — гора продуктов: яйца, бекон, помидоры, сыр, зелень, полбатона белого хлеба, банка фасоли, йогурт и почему-то, огурец.

Марк оборачивается, видит меня и расплывается в улыбке. Он освобождает руки и показывает:

«— Завтрак будет через пять минут. Садись».

Я подхожу к кофемашине, по пути задевая взглядом разбросанные вещи — джинсы на спинке стула, рубашка на подоконнике, второй носок на батарее. Кофемашина оживает под моими пальцами, выпуская тонкую струю черного напитка, и я вбираю носом этот запах — горький, насыщенный, утренний. Пар поднимается к лицу, оседая влагой на кончике носа.

Я сажусь за стол и наблюдаю за Марком. Он работает сразу на нескольких фронтах: левой рукой переворачивает бекон, кладёт лопатку и начинает резать помидор прямо над сковородой, между щекой и плечом придерживает телефон, и одновременно пытается ногой закрыть дверцу холодильника, которую сам же и открыл пять минут назад. Я смотрю на это и чувствую, как улыбка растягивает губы.

Марк замечает мой взгляд, бросает нож и начинает жестикулировать, не прекращая следить за сковородкой.

— Что ты лыбишься? — Спрашивают его губы. — Я тут стараюсь, между прочим. Решил, что в пятницу надо начинать день с нормальной еды, а не с твоей овсянки на воде.

Я ставлю чашку на стол и отвечаю жестами:

«— Ты решил устроить взрыв на кухне. Я просто жду, когда приедет МЧС».

Марк показывает мне средний палец, но продолжает улыбаться.

Я делаю глоток кофе и смотрю в окно. Наш двор-колодец просыпается медленно, нехотя. В окне напротив женщина поливает цветы, на два этажа ниже кто-то выбивает ковер — я вижу ритмичные взмахи рук и представляю, как звук этого хлопанья разносится по двору, отражается от стен, складывается в запомнившуюся с детства музыку утра. Я не слышу этой музыки, но я ее вижу — в движениях, в ритме, в том, как воробьи срываются с карниза и улетают прочь.

Марк ставит передо мной тарелку. На ней — произведение абстрактного искусства. Яичница заплыла за края, перемешалась с беконом и помидорами, сыр расплавился неровными островками, зелень щедро рассыпана сверху, будто Марк пытался замаскировать последствия кулинарного бедствия. Но пахнет так, что у меня сводит скулы.

Я поднимаю глаза на Марка. Он стоит, уперев руки в бока, и смотрит выжидающе. Потом показывает: «—Ну?»

Я показываю большой палец и добавляю:

«— Выглядит как после бомбежки. Но пахнет божественно».

Марк довольно кивает, садится напротив со своей тарелкой и огромной кружкой чая, в которой плавают два пакетика — я вижу, как коричневые ниточки свисают с края, как пар поднимается над кружкой, закручиваясь спиралями.

Мы едим. Точнее, едим мы оба, но Марк еще и говорит. Он всегда говорит во время еды, это его суперспособность — жевать и одновременно строчить языком, не переставая. Я смотрю на его лицо, читая по губам и одновременно наслаждаясь едой.

— Короче, я вчера дописал ту статью, про которую тебе рассказывал, про коррупцию в стройкомплексе. Там такое, Фил, такие схемы вскрылись, я сам офигел, когда разобрался. Мне главредактор сказал, что это может быть материал номера на первой полосе, представляешь? На первой! Я, конечно, всегда знал, что я гений, но чтобы так...

Я жую и киваю в нужных местах. Я уже привык за вочемь лет читать его речь прямо с губ, даже когда он говорит быстро, даже когда перескакивает с темы на тему, даже когда жует. Марк единственный, кто не пытается говорить со мной медленно и неестественно, как с больным. Он просто говорит — так же, как со всеми, — а я читаю. И это нормально.

— А эта… идиотка, Евгения Малиновна, из отдела рекламы, — продолжает Марк, смешно кривляя лицо, — опять написала вчера в полночь, что ей нужны правки. В полночь, Карл! Я ей ответил, что сплю, а она обиделась. Представляешь? Человек работает в режиме 24/7 и думает, что все такие же психи.

Я проглатываю кусок и показываю жестами:

«— Ты ей ответил. Значит, не спал. Кто еще идиот?»

Я пожимаю плечами с невинным видом.

Марк смотрит на мои руки, усмехается и показывает в ответ:

«— Я писал статью. Это другое. А она хотела, чтобы я бросил гениальный текст ради ее дурацких правок».

Я смеюсь — беззвучно, как всегда, просто трясутся плечи.

«— И почему Малиновна?»

«— Потому что я так сказал. И потому что она закормила всю редакцию малиной. В ближайшие полгода я не хочу видеть ни одной ягоды в нашем доме!»

Мы сидим так еще минут десять. Марк болтает, я читаю по губам и отвечаю жестами, когда нужно что-то сказать. Наш завтрак — это всегда такой дуэт: его голос, которого я не слышу, и мои руки, которые говорят вместо меня.

Потом Марк смотрит на часы, округляет глаза и подскакивает, едва не опрокинув стул.

— Блин, опаздываю! У меня же летучка в девять, а мне еще через весь город пилить!

Он хватает со стула джинсы, быстро натягивает, прыгая на одной ноге, одновременно пытаясь засунуть телефон в карман и надеть второй носок. Рубашка летит через голову, пуговица путается в кудрявых каштановых волосах до плеч, Марк ругается — я вижу это по губам. Ругается он виртуозно — и наконец вырывается из оков ткани.

Я сижу и смотрю на это представление, не хуже мистера Бина, допивая кофе. Марк обувается в кеды в прихожей, хватает рюкзак, потом забегает обратно на кухню и быстро показывает жестами:

«— Сегодня буду поздно. Если что, пиши. И посуду за собой оставь, я вечером помою, честно».

Я показываю:

«— Врешь».

Марк ухмыляется, подмигивает и исчезает в коридоре. Через секунду хлопает дверь — я чувствую этот хлопок спиной, вибрация проходит сквозь стены, сквозь пол, сквозь меня, и затихает.

Я остаюсь один.

Тишина. Но для меня это слово ничего не значит. Для меня есть покой — состояние, когда мир перестает дрожать от чужого движения, когда вибрации становятся ровными, глубокими, как дыхание спящего великана. Дом дышит. Я чувствую это каждой клеткой — гул где-то в трубах, легкое дрожание холодильника.

Я допиваю кофе, мою посуду — свою и Марка, потому что знаю, что он «помоет вечером» только если я напомню раз двадцать, — вытираю стол, складываю разбросанные вещи на стул, чтобы не валялись где попало. Порядок должен быть, даже если ты парень. Особенно если ты парень, но живешь с человеком, который способен устроить торнадо из ничего. А может это просто процесс хоть какого-то контроля в моей жизни.

Я иду в душ, и вода обнимает меня теплом. Я люблю это чувство — когда струи бегут по лицу, по плечам, по спине, смывая остатки сна. Пар застилает зеркало и прозрачные двери, капли собираются в ручейки и убегают в слив, унося с собой все лишнее. Я закрываю глаза и просто стою под водой, чувствуя, как расслабляются мышцы, как уходят мысли, как тело становится легким и пустым.

Из душа я выхожу уже собранный. В моей комнате все на своих местах — книги на полке, одежда стопками в шкафу, ноутбук на столе и тетрадь, которую я не открывал уже пару недель. Я выбираю широкие, темные джинсы, простую, белую футболку, сверху легкий худи оверсайз угольного цвета — в метро дует, а я не люблю, когда холод касается шеи сзади. Перед зеркалом задерживаюсь на минуту, разглядывая свое лицо. Зеленые глаза, черные корни волос. Поправляю вечно падающую белую челку на лоб, которая едва скрывает старый шрам на лбу, переходящий на висок. Легкая небритость, серьга-кольцо в ухе. Обычное лицо. Но девушки почему-то клеятся как банные листы.

Марк говорит, дело во взгляде. Что я смотрю на людей как-то особенно — внимательно, глубоко, будто вижу их насквозь. А я просто читаю по губам. Чтобы понять человека, нужно смотреть ему в лицо, в глаза, в рот. Нужно видеть каждое движение, каждый микро-мускул. Так я научился с детства, когда понял, что мир звуков для меня теперь закрыт, но мир лиц открылся под новым углом. И это даже интереснее. Люди говорят одно, а лица показывают другое. Я вижу это каждый день. Могу с уверенностью сообщить, что сериал «Теория Лжи» — не бред сумасшедшего.

Я беру телефон, проверяю рабочий чат. Там уже кипит жизнь — кто-то просит помощи, кто-то кидает мемы, кто-то ругается на заказчика. Я пролистываю, запоминая важное, и убираю телефон в карман.

Натягиваю кеды и джинсовую куртку, бросаю на плечо рюкзак и выхожу из квартиры, чувствуя, как замок защелкивается с мягким толчком, отдающим в ладонь. Лифт пахнет чужими жизнями — борщом, духами, кофе. Я прислоняюсь к стене спиной и смотрю сквозь решетку. Четвертый, третий, второй…

Улица встречает солнцем и ветром. Апрель только начался, но уже тепло. Воздух уже другой — прозрачный, острый, пахнущий уходящей зимой и приближающимся летом. Я люблю это время — полное ощущений нового начала. Город просыпается нехотя, но потом набирает темп, и к девяти утра уже гудит, как растревоженный улей.

Я иду к метро, лавируя между прохожими, и смотрю на них, изучая жизни. Женщина с телефоном у уха — говорит быстро, раздраженно, брови сведены к переносице. Мужчина с собакой — пес тянет поводок, а он упирается, и между ними происходит безмолвная борьба, которую я вижу в каждом напряженном мускуле. Девушка в наушниках — она улыбается своим мыслям и плывет по тротуару, не замечая никого, и я думаю: интересно, какую музыку она слушает? Какие голоса звучат в ее голове?

Я слышал музыку очень давно. Это почти забытый звук, но я чувствую ее. Марк иногда ставит колонки на пол, и я ложусь рядом, прижимаясь ухом к дереву, и чувствую вибрацию. Так мы слушаем его любимый рок, и классику, и даже оперу, которую я не понимаю, но чувствую кожей. У каждой музыки свой ритм, своя глубина, своя температура. Бас-гитара греет живот, скрипка вибрирует где-то в груди, фортепиано рассыпается по позвоночнику мелкими искрами и вызывает во мне особый трепет.

В метро я встаю у двери, как всегда. Спиной к стеклу, лицом к вагону. Так я вижу всех, кто входит и выходит, читаю их лица, их разговоры, их жизнь. Напротив сидит компания студентов — они галдят, размахивают руками, смеются. Я читаю их разговор — кто-то рассказывает про вчерашнюю вечеринку, кто-то показывает фото в телефоне, девушка с розовыми волосами спорит с парнем в очках. Обычное утро, обычные люди. Совсем недавно я тоже был в похожей компании.

Я достаю телефон и захожу в рабочий чат. Там уже прилетело сообщение от Дэна, нашего бэкендера:

«Фил, привет, когда будешь на месте? Там по базе вопрос, посмотришь?»

Я печатаю:

«Через сорок минут. Что за вопрос?» Дэн отвечает сразу — скриншот ошибки и пару строк объяснения. Я смотрю, анализирую, пишу:

«Проверь индексы в таблице логов, скорее всего там перекос».

Дэн ставит лайк. Рабочий процесс не останавливается даже в метро.

Выхожу на своей станции, поднимаюсь по эскалатору.

Офис встречает яркими лампами и запахом кофе. Я прохожу через турникет, киваю охраннику — сегодня новенький, я его не знаю, но он кивает в ответ — и иду к лифтам. В лифте едет женщина из бухгалтерии, она улыбается и говорит что-то про погоду, я показываю большой палец и улыбаюсь. Она выходит на пятом, я еду дальше.

Восьмой этаж. Опен-спейс, мониторы, задумчивые лица. Я иду к своему столу в углу, у окна. Коллеги машут, я киваю в ответ. Сажусь, включаю компьютер и смотрю в окно, пока система загружается.

Город внизу живет своей жизнью. Машины ползут по набережной, люди бегут по переходам, река блестит на горизонте. Я думаю о том, как странно устроен мир — там, внизу, кипят страсти, звучат голоса, льется музыка, а я здесь, за стеклом, наблюдаю за этим, как за фильмом без звука.

На экране загорается рабочий стол, и я ныряю в код. Сегодня надо доделать интеграцию с банковским API, клиент нервный, сроки поджимают. Я люблю горящие сроки — они заставляют мозг работать быстрее, четче, без лишних мыслей. Только я и коды. Только задача и решение.

Через час ко мне подходит Дэн. Он садится на край стола и смотрит на меня, потом показывает на телефон. Я киваю, открываю рабочий чат и вижу:

«Фил, я проверил индексы, ты был прав, перекос на 30 процентов. Перелил, теперь норм. Спасибо».

Я печатаю:

«Ок. Если что еще — обращайся».

Дэн читает с моего телефона, улыбается, хлопает меня по плечу и уходит. Я возвращаюсь к работе.

До обеда я успеваю дописать два блока, запустить тесты и получить три ошибки, которые надо править. Фиксирую их в трекере и иду в столовую. В очереди стою, разглядывая еду за стеклом, и вдруг чувствую свербение в затылке — кто-то смотрит на меня. Я поворачиваю голову и вижу девушку. Светлые волосы, карие глаза, веснушки на носу.

Новая тестировщица. Энн, кажется.

Она улыбается и подходит ближе. В руках у нее телефон, она что-то печатает, и через секунду мой телефон вибрирует. Я достаю его и читаю в рабочем чате — она нашла меня в списке сотрудников и написала лично: «Привет! Мы вчера виделись, ты помог мне с багом. Я Энн. Ты Филипп, да?»

Я поднимаю глаза на нее. Она смотрит выжидающе, чуть склонив голову. Я печатаю ответ:

«Да. Привет. Баг починили?»

Энн читает, улыбается ярче и снова печатает:

«Да, ребята помогли, спасибо. Ты тут всегда обедаешь? Может, подскажешь, что здесь нормальное, а что лучше не брать? Я первый раз в этой столовой, боюсь отравиться».

Я смотрю на нее, на ее веснушки, на улыбку — приятная и добрая девушка. Потом печатаю:

«Гречка с котлетой безопасно. Рыбу не бери. Садись со мной, если хочешь».

Она читает, кивает и показывает большой палец.

Мы берем еду и садимся за столик. Энн говорит — я читаю по губам, потому что так быстрее, чем печатать каждую фразу. Она рассказывает, что переехала в Питер два месяца назад, что здесь никого не знает, что работа ей нравится, но коллектив пока пугает. Я слушаю, киваю, иногда печатаю на телефоне.

Потом она замечает, как я смотрю на ее губы, и вдруг замирает. В ее глазах мелькает понимание. Она достает телефон и печатает: «Прости, надеюсь ты всё понял что я сказала?»

Я киваю.

Она улыбается и склоняет голову как будто в реверансе, жестикулируя рукой — неумело, смешно:

«Спасибо за компанию».

Я смеюсь — беззвучно, но она видит, как трясутся мои плечи, и смеется тоже, вслух, запрокидывая голову.

До вечера я погружаюсь в работу с головой. Исправляю ошибки, которые наловили тесты, пишу новый код для интеграции, пару раз переписываюсь в чате с Дэном. Энн я больше не вижу — наверное, сидит где-то в другом конце опен-спейса, и это даже к лучшему. Не хватало еще отвлекаться.

Где-то в половине шестого, когда глаза уже начинают слезиться от монитора, а кофе в крови достигает критической концентрации, телефон на столе оживает вибрацией. Сообщение от Марка.

Я беру телефон, откидываюсь на спинку кресла и начинаю читать.

«Фил, привет! Ты еще на работе?».

Следом еще одно сообщение:

«Глупый вопрос, ты всегда на работе. Короче, ситуация экстренная. Помнишь, я утром рассказывал про статью про коррупцию? Там такое дело: есть свидетель. Она работает в том самом стройкомплексе помощником юриста, у нее на руках документы, которые все подтверждают. Она согласилась поговорить, но сегодня ночью у нее самолет — она улетает в отпуск на две недели. А я застрял на летучке у главного, которая, видимо, закончится не скоро, потому что у нас опять аврал и сокращение штата намечается. Я не могу вырваться никак. Фил, выручай! Встреться с ней вместо меня. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!»

Я вздыхаю и печатаю ответ:

«Марк. Я не журналист. Я вообще-то айтишник. И я глухой».

Ответ прилетает мгновенно:

«Ты читаешь по губам лучше, чем я слышу своими ушами. Фил, ты справишься! Она классная девчонка, мы с ней списались, она знает, что приду не я, а мой друг с особенностями слуха. Она согласна, я ей все объяснил».

Я смотрю в потолок. Офис гудит ровным рабочим гулом, который я чувствую кожей — вибрация от кондиционеров, от серверов в соседней комнате, от шагов по бетонному полу. Марк, конечно, не отстанет. Он умеет быть убедительным. Особенно когда речь идет о его расследованиях.

«Почему именно я? Попроси какого-нибудь коллегу» — печатаю я, хотя уже знаю ответ.

«Потому что ты единственный, кому я доверяю. Фил, ты мой камень, ты моя скала, ты мой бро. Ты не сольешь информацию, не напугаешь свидетеля и сделаешь все четко. Пожалуйста, я тебя очень прошу. Это очень важно для меня. Если эта статья выстрелит, меня могут повысить до спецкора, представляешь?»

Я представляю. И представляю, как Марк будет потом ныть, если я откажусь. И представляю его благодарный ужин — он реально умеет готовить, когда хочет, а не когда устраивает апокалипсис на кухне.

«Ладно подхалим. Где и когда?»

Марк присылает адрес кафе на Некрасова, время — через полтора часа, и следом летит еще одно сообщение:

«Я скину список вопросов в следующем сообщении. Ты просто покажи их ей и включи диктофон, хорошо? И потом скинь мне файл. Ты только запиши, а остальное я сам».

Я листаю дальше и вижу длинный список пунктов. Вопросы про документы, про схемы, про фамилии, про даты. Марк подготовился основательно.

«Герда Мун. Серьезно? Такое имя бывает?» — печатаю я.

«Бывает, я проверил. Она присылала паспорт для верификации, настоящее имя. Папа из Норвегии, мама русская. Короче, норвежско-славянская смесь. Боевая такая девчонка. Ты ей понравишься, вы поладите».

«Я ей не должен нравиться. Я просто беру интервью».

«Ты всегда нравишься девушкам, Фил, сам знаешь. Со своим рентгеновским взглядом. И вообще, одно другому не мешает».

Я закатываю глаза. Марк в своем репертуаре.

«Я пошел. С тебя ужин».

«Самый лучший ужин, Фил! Честно-честно! Я куплю продукты на рынке, и приготовлю лазанью, как ты любишь, с мясом и сыром. Много сыра!»

Я усмехаюсь и убираю телефон в карман, выключаю компьютер и собираю вещи. Дэн провожает меня удивленным взглядом — я обычно сижу до упора, до самого закрытия офиса. Но сегодня планы поменялись.

Я выхожу на улицу, и вечерний Питер встречает меня прохладой и запахом влажного асфальта. То ли дождь прошел, пока я сидел в офисе, то ли просто Нева дышит сыростью. Я набираю в легкие воздуха и иду к метро.

В вагоне достаю телефон и еще раз перечитываю вопросы Марка. Они довольно конкретные — «Когда вы впервые заметили несоответствия в документах?», «Кто из руководства, по вашему мнению, замешан в схеме?», «Есть ли у вас копии документов, которые могут подтвердить махинации?».

Я мысленно репетирую, как буду показывать их Герде.

Выхожу на Маяковской и иду пешком. Некрасова — это центр, красивые старые дома, узкие тротуары, дорогие машины у обочин.