Ксюша Райская Ты слышишь меня?

Пролог

Примечание для читателя: «— Все что написано вот так, в кавычках и курсивом — значит человек общается языком жестов».

Два трека перед главой — каждый под настроение главных героев.

Полный плейлист на Яндексе: https://music.yandex.ru/playlists/b9d7404f-c20d-01a4-a594-62d3229cef47?utm_source=web&utm_medium=copy_link

Приятного чтения!

Я — десятилетний мальчик в бархатном костюмчике, который кажется мне дико неудобным. Мне одновременно страшно и радостно.

За огромным чёрным роялем я кажусь себе крошечным, почти невидимым, но стоит пальцам лечь на клавиши — и я будто вырастаю. Я чувствую сдержанное внимание зала.

Кто-то покашливает. Где-то скрипит стул в передних рядах, а потом наступает глубокая тишина.

Сначала, подушечки пальцев ощущают лишь приятную прохладность клавиш, и в следующее мгновение я чувствую вибрацию.

Она рождается глубоко в недрах инструмента, проходит сквозь дерево корпуса, сквозь воздух и входит в мою душу. Я чувствую, как кровь начинает течь в такт мелодии.

Пальцы сами находят нужные ноты, скользят по ним плавно, как вода по гальке. Первый звук получается робким и словно серебряным, будто кто-то уронил в тишину стеклянную бусинку.

Следом мелодия меняется. Становится более полной, и начинается переплетение нот, образуя музыкальный узор, который я, казалось бы, уже давно забыл.

В мелодии есть грусть первого луча утреннего рассвета, который знает, что появится, теперь, только завтра, и в то же время — ликующая дерзость ветра, которому нечего терять.

Верхние ноты звенят, как капли дождя, упавшие в глубокий колодец и уходящие эхом в бесконечность пространства. А басы внизу гудят спокойно и мощно, как дышит величественный лев, согревающий своим телом землю.

Я закрываю глаза.

Внутри у меня разливается странное, давно забытое чувство целостности. Здесь, за этим роялем, мои руки знают и помнят всё. Мой мир цел и не распадается на мелкие осколки. Я чувствую, как по позвоночнику поднимается теплая волна дрожи, достигает затылка и рассыпается искрами из глаз. Моему восторгу нет предела.

Аккорд становится всё плотнее, пространство наполняется сияющими и красивыми звуками.

Кажется, еще мгновение — и я смогу раствориться в этой гармонии, стать частью этой идеальной атмосферы

И тут мелодия обрывается со звуком противного хруста, словно кто-то сломал позвоночник скрипке. Всё меркнет, и я вижу другую картину.

Я уже не на сцене. Я на заднем сиденье машины. В салоне пахнет цветами, что подарили мне после выступления.

Женщина оборачивается ко мне с переднего сиденья мутным силуэтом — я не понимаю что она говорит.

Мужчина ведёт машину — я вижу его затылок, его руки на руле.

Краем сознания я понимаю, что это мама и папа.

Я молча наблюдаю, как фары выхватывают из темноты разметку, дорожные знаки, мокрый после дождя асфальт. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу бокового окна и слипающимися от усталости глазами смотрю, как проплывают мимо огни вечернего города.

А потом режущая светом фар вспышка.

Какая-то машина несётся прямо на нас. Я помню, как у отца дёргается спина и как он пытается увести нас от удара.

Визг шин, женский вскрик. Я не успел ничего сообразить. Все происходит слишком быстро.

Машину заносит...

... и мир кувыркается с тошнотворным ощущением, словно реальность выворачивается наизнанку.

И все замерло.

Я теряю ориентацию в пространстве: там, где был пол, оказывается потолок, где был свет фар — тёмная бездна. Я мог бы упасть, но не могу понять, куда именно. Я чувствую, как мое тело скручено, чувствую, как что-то сильно давит на грудную клетку. Плечи вдавлены во что-то твёрдое, в шее болит от неестественного положения. Голова раскалывается надвое. В виске пульсирует острая боль. Она бьётся в такт моему сердцу, будто кто-то забивает гвоздь мне в череп.

Кровь приливает к глазам и голове.

В ушах стоит неестественная гулкая тишина, в которой гаснут последние обрывки сыгранной мелодии.

Все вокруг как-то неправильно. Металл погнут, стекла разбиты, какие-то разводы на том, что должно быть потолком. Предметы, которые я не успеваю разглядеть, выглядят чудовищно, неправильно, будто я вижу их сквозь мутную воду. У меня нет сил пошевелиться. Перед глазами все плывет.

И тут я замечаю, как что-то медленно капает. Кровь.

Она зловеще блестит в тусклом свете. Густые капли срываются и летят вниз.

Я смотрю на неё, и где-то на периферии сознания понимаю, что мои пальцы, которые ещё недавно творили прекрасную музыку, сейчас судорожно сжимают ремень, а внутри черепа нарастает холодный ужас.

Красота исчезла и остался только этот багровый, перевернутый мир, от которого пахнет железом, страхом и концом.

Тёмные силуэты родителей на передних сиденьях не шевелятся.

И тут, кто-то внезапно и грубо дёргает меня.

Я слышу звонкий детский крик и с ужасом, наконец-то, понимаю, что это кричу я сам.

Хруст стекла, боль, ещё один рывок — и меня тащат наружу, в холодный ночной воздух, пахнущий бензином и сырой землёй.

Вспышка. Оглушающий грохот.

Взрыв, ослепительное пламя за спиной и гробовая тишина.

Глава 1

Я открываю глаза, резко сев на кровати и ловлю ртом воздух, пытаясь успокоиться и подавить тошнотворные позывы. Футболка прилипла к телу от пота.

Я в секунду переключаюсь на ощущения вокруг, смотря в одну точку на стене.

Каждый раз это помогает прийти в себя.

По стенам старого дома проходит далекое движение. Где-то на первом этаже, едва заметно, хлопнула дверь подъезда, и тут дом отозвался. Он был сравним с живым организмом, что передавал толчки по проводам и трубам на пятый этаж, в мою комнату, кровать, и отзываясь в кончиках пальцев. Чувствую, как мир вибрирует вокруг. Дышит и живет своей жизнью. Я улыбаюсь.

И тут я чувствую, как кто-то, слишком шумный, проснулся.

Мой сосед Марк, и по совместительству лучший друг, никогда не передвигается по помещению как большинство людей. Он либо носится как угорелый, либо летает как полоумный, врезавшись в каждый второй угол. Пол под ним дрожал с такой интенсивностью, будто по квартире бегало небольшое стадо. Мы будто были созданы жить вместе — он слишком шумный, что хорошо для меня, но было бы катастрофой для слышащего человека.

Я почувствовал грохот, от которого моя дверь отзывалась низким гудением, как огромный барабан. Значит, Марк вышел из спальни на кухню.

Я упал обратно на кровать, чувствуя, как постепенно выравнивался пульс и смотрел в потолок. Белый, с небольшими трещинками и в полосках утреннего солнца. Пылинки танцевали в световых лучах свой хаотичный танец, а я позволял себе минуту просто лежать, наблюдая за этим балетом, подняв руку перед собой.

Судя по интенсивности ощущений, на кухне сейчас творится апокалипсис, и я улыбнулся своим мыслям.

Марк — это единственный человек из знакомых, который способен устроить катастрофу в пустой комнате, просто войдя в нее.

Я снова сажусь на кровати, чувствуя, как матрас медленно возвращает первоначальную форму.

Натянув спортивки и переодев футболку, я выхожу в пропитанный знакомыми запахами коридор — Марк уже открывал холодильник. Этот запах вчерашней еды плывет из кухни, смешиваясь с ароматом травяного чая из кружки соседа. Я иду босиком, чувствуя ступнями каждый стык ламината, почти каждую неровность, оставшуюся от прошлых жильцов и наших многочисленных перестановок.

Марк стоит посреди кулинарного хаоса в трусах и в одном носке, смотря на плиту с выражением лица, которое бывает у сапера, обезвреживающего мину. На плите стоит сковородка, извергающая масло во все стороны, и я буквально чувствую, как они оседают на всём, что находится в радиусе поражения.

Рядом со сковородкой лежит гора продуктов: яйца, бекон, помидоры, сыр, зелень, полбатона белого хлеба, банка фасоли и йогурт.

Марк оборачивается, видит меня и расплывается в улыбке. Он освобождает руки и показывает:

«— Завтрак будет через пять минут. Садись».

Я подхожу к кофемашине, по пути задевая взглядом разбросанные вещи. Джинсы Марка висят на спинке стула, рубашка скомкана на подоконнике, а второй носок, который, видимо, не был найден, висит на батарее.

Кофемашина оживает под моими пальцами, выпуская тонкую струю черного напитка, и я вбираю носом этот горький и насыщенный запах. Пар поднимается к лицу, оседая влагой на кончике носа.

Я сажусь за стол и наблюдаю за другом. Он работает сразу на нескольких фронтах: левой рукой переворачивает бекон, потом кладёт лопатку и начинает резать помидор прямо над сковородой, между щекой и плечом придерживает телефон за разговором, и одновременно пытается ногой закрыть дверцу холодильника, которую сам же и открыл совсем недавно. Я смотрю на это и чувствую, как улыбка растягивает губы.

Марк замечает мой взгляд, бросает нож, кладет телефон на столешницу и начинает жестикулировать, не прекращая следить за сковородкой.

— Что ты лыбишься? — Спрашивают его губы. — Я, между прочим, тут стараюсь. Решил, что пятничный день надо начинать с нормальной еды, а не с твоей противной овсянки на воде.

Я ставлю чашку на стол и отвечаю жестами:

«— Ты, видимо, решил устроить взрыв на кухне. Я просто жду приезда МЧС».

Марк показывает мне средний палец, но продолжает улыбаться.

Я делаю глоток кофе и смотрю в окно. Наш двор-колодец просыпается привычными признаками. В окне напротив милая женщина поливает цветы. На два этажа ниже выбивали ковёр — я видел ритмичные взмахи рук и представлял, как звуки этого хлопанья разносились по двору, отражались от стен, складываясь в гулкое эхо. Я ничего не слышу, но вижу — в движениях, в ритме, в том, как потревоженные воробьи срываются с карниза и улетают прочь.

Марк ставит передо мной тарелку. На ней произведение абстрактного искусства, а проще говоря — заплывшие за края желтки яичницы, перемешанные с беконом и помидорами. Сыр расплавился неровными островками, зелень щедро рассыпана сверху, будто Марк пытался замаскировать последствия кулинарного бедствия. Но пахнет так, что у меня сводит скулы.

Я поднимаю глаза на Марка. Он стоит, уперев руки в бока, и смотрит выжидающе. Потом показывает:

«—Ну?»

Я показываю большой палец и добавляю:

«— Выглядит как после бомбежки. Но пахнет божественно».

Марк довольно кивает. Он садится напротив, подхватывает свою тарелку с огромной кружкой чая, в которой плавают два пакетика. Я вижу, как коричневые ниточки свисают с края, как пар поднимается над кружкой, закручиваясь спиралями.

Мы едим. Точнее, едим мы оба, но сосед еще и говорит. Он всегда говорит во время еды. Помимо ураганных навыков, он обладал суперспособностью жевать и одновременно болтать не переставая. Я смотрю на его лицо, читая по губам и одновременно наслаждаясь яичницей.

— Короче, я вчера дописал ту статью, про которую тебе рассказывал. Про коррупцию в стройкомплексе. — От отпивает чай из кружки, делая паузу. — Там такое, Фил! Такие схемы вскрылись, я офигел, когда разобрался. Мне главредактор сказал, что это может быть материал номера на первой полосе, представляешь? На первой! Я, конечно, всегда знал, что я гений, но чтобы такой

Я жевал и кивал в нужных местах. Я уже привык за восемь лет читать его речь по губам, когда он говорил быстро или перескакивал с темы на тему. И даже когда ел. Марк единственный, кто не пытался проговаривать речь и общаться со мной, как с больным. Он просто говорил. Как со всеми остальными.

— А эта идиотка, Евгения Малиновна. Из отдела рекламы, — продолжал Марк, смешно кривляя лицо, — опять написала вчера в полночь, что ей нужны правки. В полночь, Карл! Я ей кто, по твоему? Я написал, что сплю, а она взяла и обиделась. Представляешь? Человек работает в режиме 24/7 и думает, что все такие же психи-зомби.

Я проглотил кусок и показал жестами:

«— Ты ей ответил. Значит, не спал. Кто еще идиот?»

Я пожал плечами с невинным видом.

Марк посмотрел на мои руки, усмехнулся и показал в ответ:

«— Я писал статью. Это важней. А она хотела, чтобы я бросил гениальный текст ради ее дурацких правок. Как я мог тут промолчать?»

Мои плечи тряслись в беззвучном смехе.

«— И почему Малиновна?»

«— Потому что я так сказал. И потому что она закормила всю редакцию малиной. В ближайшие полгода я не хочу видеть ни одной ягоды в нашем доме!»

Мы сидели так ещё минут десять. Наш завтрак — это всегда его голос, которого я не слышу, и мои руки, которые говорят вместо меня.

Марк посмотрел на часы, округлил глаза и подскочил, едва не опрокинув стул.

— Блин, опаздываю! У меня же летучка в редакции в девять, а мне ещё через весь город пилить!

Он схватил со стула джинсы, быстро натягивая их и прыгая на одной ноге, и одновременно пытался засунуть телефон в карман и надеть второй носок. Рубашка летит через голову. Пуговица запуталась в кудрявых каштановых волосах до плеч, Марк виртуозно выругался и наконец вырвался из оков ткани.

Я сидел и смотрел на это представление, не хуже мистера Бина и сделал глоток кофе. Марк обувается в кеды в прихожей, хватает рюкзак, потом забегает обратно на кухню и быстро показывает жестами:

«— Сегодня буду поздно. Если что, пиши. И посуду оставь, я вечером помою. Честное слово».

Я показываю:

«— Врешь».

Марк ухмыляется, подмигивает и исчезает в коридоре. Через секунду хлопает дверь и все затихает.

Я остаюсь один.

Тишина.

Но для меня это слово ничего не значит. Для меня есть просто покой — состояние, когда мир перестает дрожать от чужого движения, когда вибрации становятся ровными, глубокими и далекими, как дыхание спящего великана.

Я допиваю кофе, мою свою и Марка посуду, потому что знаю, что он «помоет вечером» только если я напомню раз двадцать, вытираю стол, складываю разбросанные вещи на стул, чтобы не валялись где попало. Порядок надо соблюдать. Особенно если ты живешь с человеком, который способен устроить торнадо из ничего. А может это определенный процесс хоть какого-то контроля в моей жизни.

Я иду в душ, и вода обнимает мое тело теплом. Я люблю это чувство — когда струи бегут по лицу, по плечам, по спине, смывая остатки сна и покрывая мурашками пол тела. Пар застилает зеркало и прозрачные двери, капли собираются в ручейки и убегают в слив, унося с собой все лишнее. Я закрываю глаза и просто стою под водой, чувствуя, как расслабляются мышцы, как уходят все мысли, как тело становится легким и пустым.

Из душа я выхожу собранный с мыслями. В моей комнате всё на своих местах — книги на полке, одежда стопками в шкафу, ноутбук на столе и тетрадь, которую я не открывал уже пару недель.

Я выбираю широкие, темные джинсы, простую, белую футболку, сверху легкий худи оверсайз угольного цвета — в метро дует, а я не люблю, когда холод касается шеи сзади.

Перед зеркалом задерживаюсь на минуту, разглядывая свое лицо. Зеленые глаза, черные корни волос. Поправляю вечно падающую светлую челку на лоб, которая едва скрывает старый шрам на лбу, переходящий на висок. Легкая небритость, серьга-кольцо в ухе.

Обычное лицо. Но девушки почему-то клеятся как банные листы.

Марк говорит, дело во взгляде. Что я смотрю на людей как-то особенно — внимательно, глубоко, будто вижу их насквозь. А я просто читаю из эмоции и слова.

Чтобы понять человека, нужно смотреть ему в лицо, в глаза, в рот. Нужно видеть каждое движение, каждый микро-мускул. Так я научился с детства, когда понял, что мир звуков для меня теперь закрыт, но мир лиц открылся под новым углом.

И это, честно говоря, гипер интересно. В большинстве случаев, люди говорят одно, а лица показывают совсем другое. Я вижу эти расхождения каждый день.

Могу с уверенностью сообщить, что сериал «Теория Лжи» — не бред сумасшедшего.

Я беру телефон, проверяю рабочий чат. Там, как всегда, уже кипит жизнь — кто-то просит помощи, кто-то кидает мемы, кто-то ругается на заказчика. Я пролистываю, запоминая важные моменты, и убираю телефон в карман.

Натягивая кеды и джинсовую куртку, я бросаю на плечо рюкзак и выхожу из квартиры, чувствуя, как замок защёлкивается с мягким толчком, отдающим в ладонь.

Лифт пахнет чужими жизнями и каждый день эти запахи абсолютно разные. Сегодня — это запах женских духами и утреннего кофе. Я прислоняюсь к стене спиной и смотрю сквозь решетку. Четвертый, третий, второй

На улице светило раннее солнце и дул прохладный ветер, подхватывая мою челку. Апрель только начался, но уже относительно тепло. Воздух весной всегда ощущался мной прозрачным, пахнущий уходящей зимой и приближающимся летом. Я люблю это время, полное ощущений нового начала. Город просыпался тяжело, но потом набирал темп, и к девяти утра уже гудел, как растревоженный улей.

Я шел к метро, лавируя между прохожими, и смотрел на них, изучая жизни. Женщина с телефоном говорила быстро, раздражённо. Ее брови были сведены к переносице. Мужчина с псом, который тянул поводок, и между ними происходила безмолвная борьба, которую я видел в каждом движении.

А вот девушка в наушниках плыла как лань и улыбалась своим мыслям, не замечая никого, а я шел и думал: интересно, какую музыку она слушала? Какие голоса звучали в её голове?

Я слышал музыку очень давно. Это почти забытый звук, но я чувствовал её. Марк иногда ставил колонки на пол, а я ложился рядом, прижимаясь ухом к дереву, и чувствовал вибрацию. Так мы слушали его любимый рок или классику или, даже, оперу. У каждой музыки был свой ритм, своя глубина. Бас-гитара гулом гремела в груди, скрипка беспрерывно вибрировала на кончиках пальцев, разливаясь по телу, а фортепиано рассыпалось по позвоночнику разными тональностями и вызывала во мне особый трепет.

В метро, как всегда, я встаю у двери спиной к стеклу.

Так я видел всех, кто входил и выходил, читал их лица, их разговоры и жизни. Напротив сидела компания студентов и галдела, размахивая руками. Я читал их разговор: кто-то рассказывал про вчерашнюю вечеринку, кто-то показывал что-то в телефоне, девушка с розовыми волосами спорила с парнем в очках.

Обычное утро, обычные люди. Совсем недавно я тоже был в похожей компании.

Я достаю телефон и захожу в рабочий чат. Там уже прилетело сообщение от Дэна, нашего бэкендера:

«Фил, привет. Когда будешь на месте? Там по базе вопрос, посмотришь?»

Я печатаю:

«Через пол часа. Что за вопрос?» Дэн отвечает скриншотом ошибки и парой строк объяснений. Я смотрю, анализирую и пишу:

«Проверь индексы в таблице логов, скорее всего там перекос».

Дэн ставит лайк. Рабочий процесс не останавливался даже в метро.

Выхожу на своей станции и поднимаюсь по эскалатору.

В офисе горели яркие лампы и круглые сутки стоял запах кофе. Я прошел через турникет, кивнул новому охраннику, он кивнул в ответ и я направился в сторону лифтов.

В лифте ехала женщина из бухгалтерии, она улыбалась и говорила что-то про погоду. Я показываю большой палец и улыбаюсь. Она выходит на пятом, а я еду дальше.

Восьмой этаж. Опен-спейс, мониторы и задумчивые лица. Я иду к своему столу в углу, у окна. Замечаю, как машут коллеги, а я киваю и махаю в ответ. Сажусь, включаю компьютер и смотрю в окно, пока система загружается.

Город внизу жил своей жизнью. Машины ползли по набережной, встревая в пробки, люди бежали по переходам и дальше двигались в рассыпную, река блестела на горизонте, создавая блики. Я думал о том, как странно и в тоже время, невероятно устроен мир. Там, внизу, кипели страсти, звучали голоса, лилась музыка и смех, а я здесь, за стеклом, наблюдал за всем этим, как за немым фильмом и совсем не чувствовал грусти.

На экране загорелся рабочий стол, и я ныряю в код. Сегодня надо доделать интеграцию с банковским API, клиент нервный, сроки поджимают. Я любил срочную работу, заставляющую мозг работать быстрее, четче и без лишних мыслей. Только я и коды, только задачи и решения.

Через час ко мне подходит Дэн. Он садится на край стола и смотрит на меня своими голубыми глазами, показывая на телефон. Я киваю, открываю рабочий чат и вижу сообщение:

«Фил, я проверил индексы, ты был прав, перекос на 30 процентов. Перелил, теперь норм. Спасибо»

Я печатаю:

«Ок. Если что ещё — обращайся»

Дэн читает с моего телефона, улыбается, хлопает меня по плечу и уходит. Я возвращаюсь к работе.

До обеда я успеваю дописать два блока, запустить тесты и получить три ошибки, которые надо править. Фиксирую их в трекере и иду в столовую.

Я стою в очереди из сотрудников бизнес-центра, разглядывая еду за стеклом, и вдруг чувствую свербение в затылке.

Кто-то определенно смотрит на меня.

Я поворачиваю голову и вижу девушку. Светлые волосы, карие глаза, веснушки на носу.

Новая тестировщица. Аня, кажется.

Она улыбается и подходит ближе. В руках у нее телефон и девушка что-то печатает. Через секунду мой телефон вибрирует. Я достаю его и читаю в рабочем чате:

«Привет! Мы вчера виделись, ты помог мне с багом. Я Аня. Ты Филипп, да?»

Я поднимаю глаза на неё. Она смотрит выжидающе, чуть склонив голову. Я печатаю ответ:

«Да. Привет. Баг починили?»

Аня читает, улыбается ярче и снова печатает:

«Да, ребята помогли, спасибо. Ты тут всегда обедаешь? Может, подскажешь, что здесь нормальное, а что лучше не брать? Я первый раз в этой столовой, боюсь отравиться».

Я смотрю на неё, на её веснушки, на улыбку — приятная и добрая девушка, но что-то мне подсказывает, что она подошла не только про еду узнать. Я вижу, как ее щеки покрываются едва заметным румянцем. Я печатаю:

«Гречка с котлетой безопасно. Рыбу не бери. Садись со мной, если хочешь».

Она читает, кивает и показывает большой палец.

Мы берём еду и садимся за столик. Аня говорит, а я читаю по губам, потому что так быстрее, чем печатать каждую фразу. Она рассказывает, что переехала в Питер два месяца назад, что здесь никого не знает. Работа ей нравится, но коллектив пока пугает. Я слушаю и киваю.

Потом она замечает, как я смотрю на ее губы, и вдруг замирает. Она достает телефон и печатает: «Прости, я немного забылась. Надеюсь ты всё понял что я сказала?»

Я киваю.

Она улыбается и склоняет голову как будто в реверансе, жестикулируя рукой — неумело и смешно:

— Спасибо за компанию.

Я смеюсь — беззвучно, но она видит, как трясутся мои плечи, и смеётся тоже.

До вечера я погружаюсь с головой в работу. Исправляю ошибки, которые наловили тесты, пишу новый код для интеграции, пару раз переписываюсь в чате с Дэном.

Аню я больше не вижу. Наверное, сидит где-то в другом конце опен-спейса, но это даже к лучшему. Не хватало еще отвлекаться.

Ближе к вечеру, когда глаза уже начинают слезиться от монитора, а кофе в крови достигает критической концентрации, на столе вибрирует телефон. Сообщение от Марка.

Я беру смартфон, откидываюсь на спинку кресла и начинаю читать.

«Фил, привет! Ты еще на работе?»

Следом еще одно сообщение:

«Глупый вопрос, ты всегда на работе. Короче, экстренная ситуация! Помнишь, я утром рассказывал про статью о коррупции? Там такое дело: есть свидетель. Она работает в том самом стройкомплексе помощником юриста, у нее на руках документы, которые все подтверждают. Она согласилась поговорить, но сегодня ночью она улетает в отпуск на две недели. А я застрял на совещании, которое закончится, видимо, не скоро. У нас опять аврал и намечается сокращение штата. Я не могу вырваться никак. Фил, выручай! Встреться с ней вместо меня. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!»

Я вздыхаю и печатаю ответ:

«Марк. Я же не журналист. Я айтишник. И, вообще-то, я глухой»

Через минуту прилетает ответ:

«Ты читаешь по губам лучше, чем я слышу своими ушами. Фил, ты справишься! Она классная девчонка, мы с ней списались, она знает, что приду не я, а мой друг с особенностями слуха. Она согласна, я ей все объяснил»

Я смотрел в потолок, размышляя. Офис ощущался ровным привычным гулом рабочего процесса.

Марк, конечно, не отстанет. Он умел быть убедительным. Особенно когда речь шла о его расследованиях.

«Почему именно я? Попроси какого-нибудь коллегу» — печатаю я, хотя уже знаю ответ.

«Потому что ты единственный, кому я доверяю. Фил, ты мой камень, ты моя скала, ты мой бро. Ты не сольешь информацию, не напугаешь свидетеля и сделаешь все чётко. Пожалуйста, я тебя очень прошу. Это очень важно для меня. Если эта статья выстрелит, меня могут повысить до спецкора. Ты можешь себе это представить?»