Ксюша Райская Ты слышишь меня?

Глава 2

Она сидит за дальним столиком у стены и смотрит в телефон. Темно-каштановые волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются светлые пряди. На плечи накинут вязаный кардиган фиолетового цвета, а перед ней стоит чашка с чем-то горячим. Она начинает оглядываться и находит меня, смотрит, как будто оценивающе и поднимает руку, приглашая подойти.

Я подхожу и сажусь напротив. Она смотрит на меня внимательно, чуть склонив голову, и я читаю по губам:

— Ты Филипп? Марк сказал искать блондина в джинсовке и кедах. Я Герда.

Я киваю и достаю телефон, открываю новую заметку. Печатаю:

«Да, это я. Приятно познакомиться. Марк просил взять интервью. Он очень извиняется, что не смог прийти сам».

Протягиваю ей телефон. Она читает и сдержанно кивает. Берет из моих рук телефон и печатает ответ:

«Ничего страшного. Работа есть работа. Я заказала тебе кофе, надеюсь, ты пьешь американо? Марк сказал, что пьешь».

Беру телефон и удивленно поднимаю брови. Марк успел и это рассказать? Вот жук-сводник.

Я киваю и показываю большой палец. Герда показывает в ответ два больших пальца. Потом подзывает официантку жестом и показывает на пустое место передо мной. Та понимающе кивает и уходит.

Мы сидим молча. Точнее, мы не молчим — мы смотрим друг на друга, а для меня это молчание как обычный диалог для других. Я слишком откровенно разглядываю ее, но не могу, почему-то, остановиться. Это выше моих сил. А она просто смотрит в глаза и ждет, когда я напишу следующее сообщение, казалось бы, нисколько не смущаясь. Удивительно.

Я печатаю:

«Ты готова начать? У меня есть список вопросов от Марка. Может, сфотографируешь на свой телефон? И можешь отвечать вслух — я прочитаю по губам и включу диктофон».

Она читает, потом кивает, достает свой телефон, фоткает и говорит вслух, четко артикулируя:

— Отличный план. Я все-таки буду говорить медленней, чтоб ты тоже все понял.

Я смотрю на ее губы и понимаю, что это даже приятно — когда кто-то старается для тебя. Обычно я читаю речь, быструю, смазанную, а тут Герда говорит чуть четче, чем требуется.

Я включаю диктофон на телефоне, кладу его на стол экраном вверх.

Она читает сфотографированные вопросы, кивает и начинает говорить. Я смотрю на ее лицо, на то, как двигаются губы, как меняется выражение глаз, когда она рассказывает про документы, про странные переводы, про фамилии, которые мелькают в отчетах. Я почти забываю, что не обязан вникать — мне интересно слушать ее глазами.

Потрясающая мимика и как будто сдержанная, но намерено. Занятно.— Подумал я и запомнил каждое ее слово.

Мы проходим все вопросы один за другим. Герда отвечает подробно, иногда жестикулирует, иногда закатывает глаза, когда речь заходит о начальстве. Я киваю, закрывая полуулыбку за ладонью и тыкаю пальцем на следующий вопрос. Кофе приносят, но я забываю про него.

Когда вопросы заканчиваются, Герда откидывается на спинку стула и выдыхает. Я выключаю диктофон и она тут же выхватывает мой телефон (хотя у нее в руках свой. Забавно) и печатает:

«Я все сказала. Надеюсь, Марку этого хватит. Документы я ему уже скинула на почту».

Я киваю и печатаю ответ:

«Спасибо тебе большое. Ты очень помогла. Марк будет прыгать от счастья».

Она читает и вдруг показывает жестами — неумело, но старательно:

«— Пожалуйста. Ты хороший друг».

Я смотрю на ее красивые, тонкие пальчики с аккуратным маникюром и чувствую, как в груди разливается тепло. Потом печатаю в ответ:

«Спасибо. Откуда ты знаешь язык жестов?»

«Пока ждала тебя, кое-что подсмотрела в гугле».

Я делаю удивленное лицо.

Герда не смеется — я вижу, как она прячет улыбку за чашкой, хотя кофе уже выпит.

Почему она сдерживает свои эмоции?

Мы сидим еще минут десять. Просто смотрим друг на друга и печатаем всякую ерунду — про Питер, про то, что в Норвегии сейчас должно быть, прохладно (оказалось, что она летит в отпуск именно туда — повидать отца). Потом Герда смотрит на часы и округляет глаза.

Первая яркая эмоция. Красиво.

— Мне пора собираться, — говорит она вкрадчиво. — Самолёт не будет ждать.

Я киваю. Мы встаем, и у выхода из кафе она вдруг останавливается и смотрит на меня. Потом говорит — медленно, чтобы я понял:

— Было приятно познакомиться, Филипп.

Я печатаю ответ:

«Хорошего отпуска, Герда».

Наконец-то она улыбается на прощание лучезарной улыбкой… и исчезает в вечерней толпе. Я стою еще минуты три, смотря в сторону убежавшей девушки, а потом снова подношу телефон к лицу и вижу новое сообщение от Марка:

«Ну как?»

Я печатаю:

«Все сделал. Запись скину. И Марк...»

«Что?»

«Она красивая. С тебя две лазаньи».

«Ооо!»

Я улыбаюсь как идиот, толкая дверь кафе и иду в сторону Невы. Сам не знаю почему — просто ноги несут меня к воде, как всегда, когда нужно проветрить голову и разложить мысли по полочкам.

Вечер уже опустился на город, мягкий, апрельский, уже не холодный, но еще и не теплый — какой-то зыбкий, переходный. Фонари зажглись не везде, и тени прыгают под ногами, то удлиняясь, то исчезая сзади меня. Я иду медленно, позволяя городу говорить со мной на том языке, который я понимаю лучше всяких слов.

Проспект Чернышевского гудит под ногами настойчивой вибрацией — глухой, хаотичной. Тысячи машин, тысячи ног, тысячи жизней пульсируют в асфальте, и мое тело ловит этот пульс, как антенна. Для других это просто дорога, но для меня — это живой организм, который дышит городом.

Я сворачиваю на Воскресенскую набережную, и воздух меняется мгновенно. Вдыхаю его, и легкие наполняются сразу всем: влагой от реки, сыростью старого камня, йодом и водорослями, хотя до моря далеко. А еще, чем-то неуловимым, что бывает только у воды — свободой, что ли. Нева пахнет по-особенному. Не так, как мелкие речки, не так, как Финский залив. У нее свой запах — глубокий, холодный, чуть сладковатый от гниющих барж и чуть горький от солярки, которую вечно льют в порту.

Я останавливаюсь у парапета и кладу ладони на гранит. Камень еще хранит тепло уходящего дня — совсем чуть-чуть, едва уловимо. Я провожу пальцами по поверхности, чувствуя каждую шероховатость, каждую трещинку, каждый след времени, оставленный ветрами и дождями. Гранит под ладонями вибрирует едва заметно.

Я закрываю глаза.

И мир не исчезает — он становится для меня другим. Таким, каким чувствую только я.

Я чувствую, как ветер касается лица — не сплошным потоком, а отдельными прикосновениями. Вот он гладит щеку, вот забирается под воротник толстовки, вот играет с волосами на затылке и лбу.

Я чувствую город кожей. Иногда далекий гул метро под землей — едва различимая дрожь в подошвах. Шум машин на набережной — вибрация, которая поднимается от асфальта по ногам выше, к позвоночнику. Где-то стучат по металлу — наверное, ремонтируют баржу, ритмичные удары отдаются в груди, как второе сердце.

Я открываю глаза и смотрю на реку.

Нева течет медленно и тяжело, как расплавленный металл. Вода черная, но в ней отражаются огни набережной и Литейного моста, и эти отражения дрожат, распадаются на тысячу осколков и собираются снова. Я вижу каждый блик, каждое движение света. Для меня это не просто картинка — это музыка. Огоньки танцуют на воде в ритме, который я не слышу ушами, но вижу глазами.

Я смотрю на теплоход, который идет вверх по Неве. Он разрезает воду, и я вижу, как расходятся волны — тяжелые, маслянистые.

Рядом со мной останавливается девушка. Она что-то говорит в телефон — я вижу это по движению губ, по тому, как она жестикулирует свободной рукой. Она смеется, потом хмурится, потом снова смеется. Я не вникаю, о чем она говорит, но я вижу ее эмоции — открытое лицо, живые глаза, быстрые движения. Она красивая в этом вечернем свете, и я думаю о том, что мир не обделил меня. Да, я не слышу ее голоса. Но я вижу ее жизнь — прямо здесь, сейчас, в этом мгновении.

Она уходит, и я снова остаюсь один с рекой и своими мыслями.

Я думаю о Герде. О ее синих глазах и о микро-морщинка в уголках глаз, когда она улыбнулась на прощание. О том, как она старательно артикулировала слова, о том, как шевелились ее губы. Интересно, что она сейчас делает? Может, уже в аэропорту, пьет кофе и ждет своего рейса. Может, думает о чем-то своем. Может, вспоминает странного глухого парня, который смотрел на ее губы так внимательно, будто от этого зависела его жизнь.

А может, и не вспоминает. И это естественно. Какая нормальная девушка захочет возится с таким, как я?

Я снова смотрю на реку. Где-то далеко, на другой стороне, зажигаются окна в домах. Тысячи окон, тысячи жизней. Кто-то ужинает, кто-то ссорится, кто-то любит, кто-то плачет. И я ничего из этого не слышу. Но вижу — очень ясно. Я вижу тепло в окнах, я вижу движение теней, я вижу, как задергивают шторы и как гасят свет.

Для обычного человека город — это шум. Для меня город — это книга, которую я читаю каждый день. Я читаю его по губам улиц, по жестам прохожих, по вибрации мостов. И в этой книге нет ничего лишнего.

Я достаю телефон и смотрю на время. Почти десять. Марк, наверное, уже дома — мечется по кухне в поисках продуктов для обещанной лазаньи. Я улыбаюсь этой мысли и убираю телефон обратно.

Потом поворачиваюсь боком к реке и медленно иду вдоль набережной к Литейному мосту, перехожу на другую сторону реки, а дальше — к метро. Под ногами — гранитные плиты, каждая со своим рисунком, со своей историей. Я чувствую их холодную поверхность ступнями, даже сквозь тонкую подошву кед.

В метро спускаюсь медленно, считая ступени. В вагоне встаю у двери, лицом к салону, и смотрю на немногочисленных людей. Уставшие лица, закрытые глаза, кто-то читает, кто-то смотрит в телефон. Я вижу их всех. Я вижу их руки, их губы, их микродвижения. Парень напротив что-то шепчет девушке, прильнувшей к его плечу. Я читаю по губам: «Завтра все решится, не переживай». Она улыбается сквозь усталость.

Я отворачиваюсь к стеклу и смотрю на свое отражение. Обычное лицо. Обычный парень. Просто мир для этого парня звучит иначе.

Марк ставит передо мной тарелку с лазаньей, и от запаха у меня буквально подгибаются колени. Горячий сыр, томаты, специи. Показываю ему большой палец: гений.

Он довольно ухмыляется, садится напротив и подцепляет кусок вилкой. Я смотрю, как двигаются его губы, когда он жует и говорит одновременно:

— Ешь давай, а я пока кое-что покажу.

Я пробую лазанью и прикрываю глаза от удовольствия. Когда открываю, Марк уже тычет пальцем в ноутбук, который притащил с дивана.

— Смотри, — он разворачивает экран ко мне. — Пока ты там гулял, я решил покопаться. Чисто профессиональный интерес, смекаешь? — С загадочной улыбкой уверяет он.

Я смотрю на экран и не сразу понимаю, кого вижу, а потом до меня доходит, что это Герда. Волосы распущены, светлые пряди струятся вдоль лица, идеальный макияж, шелковая ткань молочного цвета на плечах. Она смотрит в объектив так, будто знает какой-то секрет, которого не знаю я.

Поднимаю бровь, смотрю на Марка.

— Ага, — кивает он. — Не просто модель, а одно из лиц люксовой косметики «Dior».

Он листает дальше. Герда с тюбиком тонального крема. Герда крупным планом и с темно-красными губами. Герда на развороте какого-то журнала, и там написано «Vogue Beauty».

— Видишь? — Марк тычет пальцем в экран. — Не какая-то там реклама в сети, а серьезный глянец. Наша новая знакомая, оказывается, звезда.

Качаю головой. Смотрю на эти фотографии и пытаюсь сопоставить их с той девушкой, которая сидела напротив меня в кафе. С небрежным пучком, из которого выбивались светлые пряди. С вязаным кардиганом, в который она куталась, хотя в зале было тепло. С неумелыми жестами, которые она подсмотрела в гугле, пока ждала меня.

«— Она не говорила об этом». — Показываю на пальцах.

— И как ты себе это представляешь? — Марк жует и одновременно четко проговоривает свою речь. — Представь: «Привет, я Герда, между прочим, меня в Vogue пудликуют, давай знакомиться?». Она, по всей видимости, без звездной болезни. А еще, сутя по всему, не особо распространяется о своем «хобби». Я поэтому и копнул — интересно стало.

Киваю. Это правда. Она сидела напротив и не пыталась казаться кем-то другим. Ее мимика и жесты были слишком сдержанными.

«— Ну и как тебе?»— Марк откидывается на стуле и смотрит на меня с интересом.

«— Сюрприз, да? Офисный работник, документы, отчеты, а по выходным — лицо бренда. Или наоборот. Как думаешь, что у нее основное?»

Пожимаю плечами. Потом показываю жестами:

«— Не важно, в кафе она была совсем другой. И слишком сдержанной. А это — просто картинка». — Я показываю в сторону ноутбука, где на меня смотрит пронзительный взгляд синего океана.

Марк смотрит на мои руки, потом на мое лицо. У него на секунду пропадает обычная насмешливость.

— Оу, — говорит он, четко артикулируя. — Так ты уже... смотришь вглубь, да? Сразу суть видишь?

Чувствую, как уши начинают гореть. Отворачиваюсь к тарелке, делаю вид, что очень занят лазаньей.

— Ладно-ладно, — Марк поднимает руки, сдаваясь, но карие глаза — хитрые-прехитрые. — Молчу. Но если что — я только за. Герда — горячая штучка. И судя по интервью, у нее с головой порядок. А это — интригует.

Показываю ему средний палец, но без злости. По-дружески.

— А что? — он делает невинное лицо. — Я объективно. Ты сам сказал: «Она классная». А теперь выясняется, что она еще и фотогеничная до ужаса. Я теперь жалею, что сам интервью не взял.

«— Я такого не говорил»— Закатываю глаза и возвращаюсь к еде. Но краем глаза все еще вижу открытый ноутбук. Герда смотрит с экрана — идеальная, холодная, недосягаемая. И я снова вспоминаю, как она старательно выводила пальцами «Ты хороший друг» и как у нее смешно наморщился носик, когда она проверяла, правильно ли запомнила жест.

— Я и так все вижу. И кстати, — Марк жует, и я сосредотачиваюсь на его губах. — Я ей написал, что интервью супер, материал отличный. И спросил, долетела ли.

Смотрю на него выжидающе. Стараюсь, чтобы лицо было спокойным, но, кажется, получается плохо.

— И она ответила, — Марк тянет паузу, как истинный актер. — Говорит, все отлично. И передала привет...

Он замолкает, смотрит на меня с прищуром.

Пожимаю плечами, мол, и кому?

— Мне, — говорит Марк с пафосом. — Как официальному интервьюеру. — Я закатываю глаза.

— Но вообще-то она спросила, как там тот парень с телефоном, который так внимательно слушал. Это про тебя, если что.

Чувствую, как губы сами растягиваются в хитрой улыбке. Пытаюсь спрятать ее за стаканом с водой.

— Я ответил, — продолжает Марк, — Что парень с телефоном сейчас будет есть мою восхитительную лазанью и делать вид, что ему все равно. Но на самом деле ему очень даже не все равно. Надеюсь, я не ошибся?

Я молчу. Смотрю в тарелку, потом на свои руки, потом снова на Марка. Медленно жестикулирую:

«— Ты не ошибся. Мне не все равно. Но такой как я — не для нее».

Марк читает мои жесты, и его лицо меняется. Он становится серьезным — таким я вижу его редко.

— Слушай, — говорит он медленно, четко, чтобы я точно прочитал. — Ты сейчас за неё решил, что ей нужно, а что нет? А она, между прочим, сама спросила про тебя. Не про интервью, не про работу а про тебя.

Смотрю на него. Не знаю, что ответить.

— Она подсмотрела язык жестов по гуглу, пока ждала тебя, — продолжает Марк. — Для незнакомого парня, которого первый раз увидит. Спросила какой кофе ты любишь. Говорила медленно, специально для тебя. А теперь спрашивает про тебя.

Он крутит пальцем у виска. Я хмурюсь.

— Не знаю, может, я слишком наивный романтик, но это на что-то похоже.

Отворачиваюсь к окну. За стеклом — ночной город, огни, где-то там течет Нева, черная и тяжелая. Я думаю о её глазах. О том, как она улыбалась на прощание.

«— Когда она прилетает?»

Марк улыбается — довольно, широко, как кот, который добрался до сметаны.

— В субботу, через две недели, — говорит он. — А что? Идеи есть?

Допиваю воду, встаю, начинаю собирать тарелки. Марк смотрит на меня, и я вижу, как шевелятся его губы — он бормочет что-то себе под нос, достаточно четко, чтобы я понял:

— Ооо! Я пойду, пожалуй, попкорн куплю, интересно, чем этот сериал закончится?

Делаю вид, что не заметил, но прятать улыбку уже нет никакого смысла.

Глава 3

Сидя в такси, я открываю гугл на телефоне и набираю в поиске: «язык жестов, как будет «спасибо»?». Смотрю короткое видео, повторяю движение: рука к губам, вниз, вбок. Потом закрываю вкладку, краснея, словно меня застукали за чем-то неприличным.

Следующие пятнадцать минут пытаюсь убедить себя, что это просто вежливость. Мало ли, вдруг в Норвегии я встречу глухих людей (ага, конечно). Вдруг мне понадобится сказать «извините» или «где здесь туалет». Чушь. Я еду в горы, а не на конгресс сурдопереводчиков.

Но палец уже снова набирает новый запрос: «как на жестовом языке будет «гора»?»

Вздыхаю и бросаю телефон в сумку. Хватит.

После встречи с Филиппом, я приехала домой на Васильевский, схватила заранее собранный чемодан, проверила, на месте ли паспорт, и вызвала такси до Пулково.

В голове все еще крутится кафе на набережной, его внимательный взгляд, то, как он смотрел на мои губы, когда я говорила.

Той встречи не должно было случиться. Марк, журналист, позвонил за день до этого и взмолился: «Герда Мун, это Марк Лютеров. Я собираю материал по делу о коррупции в компании, в которой Вы работаете. Вы можете выступить как свидетель?». Я согласилась — работала я там недолго и особо ни с кем не подружилась. Да и начальник был полным козлом, который каждый божий день заставлял думать о смене работы. Вот и повод нашелся. Почему я там работала? Отличный вопрос.

Хорошо платили и не задавали лишних вопросов.

За полтора часа до назначенной встречи, Марк написал, извинился за то, что не сможет прийти, но вместо него придет его глухой лучший друг, Филипп Орловский. Я думала, что встреча будет супер скучной (с ним не поговоришь же нормально), и придет какой-нибудь забитый ботаник (стереотипы — хуже болезни).

А пришел он. Нет, он буквально приплыл. Знаете, есть такое выражение в актерстве — «чары присутствия» (это я подсмотрела у одного актера в соцсети). Вообще, по классике, этими чарами пользуются короли, боги или лидеры. Они почти ничего не делают, но пространство принадлежит им, так сказать, на автомате.

А есть те, которые, не имеют какого-то высокого статуса в обществе, но создают впечатления силы и власти. Филипп как раз из тех людей. Вопрос лишь один — играет или всегда такой?

Я сидела за дальним столиком у стены, просматривая результаты поиска в гугле, когда дверь кафе открылась. Вошел высокий, под метр девяносто блондин. Весь в черном — в модной джинсовке и слегка потертых кедах и широких джинсах. Он остановился на пороге, оглядывая зал. И когда его взгляд наткнулся на меня, я на секунду забыла, как дышать. Он смотрел не так, как смотрят обычно. Не оценивающе, не скользко. Он смотрел так, будто видел меня целиком — сразу всю.

А потом он подошел, сел напротив и я разглядела его светло-зеленые глаза и побелевший шрам на лбу, спускающийся на висок. Он достал телефон. И последующий час-полтора мы говорили — через экран, через привычные жесты, через взгляды. И это было... странно. Не так, как обычно. Я вела себя сдержанно, как привыкла, как умела лучше всего, но в конце дала слабину и это меня удивило.

Возвращаясь к моим сборам, машина приехала через пятнадцать минут. Я села на заднее сиденье и смотрела в окно на ночной Петербург, на освещенные мосты, на пустые набережные.

Мы заезжаем на ЗСД и мчим над Корабельным фарватером и далее — территория Пулково-3 — отдельный терминал для бизнес-авиации. Здесь все иначе: нет очередей, нет толп, нет этой привычной аэропортной суматохи. Отдельный вход, персональная встреча.

Я всегда чувствую себя неловко в таких ситуациях. Всю сознательную жизнь я зарабатывала сама: съемная квартира на Новосмоленской набережной, метро, съемки. Я сама плачу за свою жизнь и горжусь этим. Но до Норвегии с пересадками лететь долго, а отец настоял. Сказал: «Герда, это просто самолет. Не начинай. И потом, так быстрее — без пересадок долетишь за пару часов. Не лишай старика лишних часов с дочкой».

Я сдалась. Но буду честной, побыть принцессой — приятно.

Маленький бизнес-джет с эмблемой финансовой компании отца, ждет на летном поле. Стюардесса приносит кофе и сэндвичи, улыбается слишком приторно — хоть что-то привычное. Я сижу в мягком кожаном кресле, смотрю в иллюминатор на взлетную полосу и понимаю, что не могу выкинуть из головы его лицо.

Самолёт взлетает, Петербург остается где-то далеко внизу.

Всю дорогу до Норвегии я пытаюсь читать новый роман с нотами детектива, но строчки расплываются. Мысли сами возвращаются к отцу, к маме, к тому, как я оказалась здесь, в этом кресле, в этом самолете.

Мамы не стало, когда мне было шестнадцать. Ей было всего сорок пять, когда врачи сказали, что время пошло на месяцы. Полгода больниц, химий, попыток зацепиться за жизнь, а потом — пустота.

Я переехала в съемную квартиру, как только стала совершеннолетней. Я подрабатывала в кафе, параллельно учась в Петербургском университете на факультете иностранных языков. За часть обучения платила я, за вторую — папа (мои попытки отнекиваться тогда заканчивались провалом. Это сейчас я могу настоять на своем). Он держался как мог. Папа жил один в нашей старой квартире, пытался работать, пытался дышать. Мы поддерживали друг друга как могли. А потом он встретил Ингрид. Она приезжала в Петербург в командировку, он переводил ей встречу с партнерами (она знала русский, но поверхностно). Через год они поженились, и он переехал в Норвегию.

Это было два года назад. С тех пор мы виделись только по видеосвязи.

Он предлагал мне поехать с ним. Уговаривал. Даже особняк присматривал такой, чтобы и мне место было. Я не смогла. Тогда это чувствовалось как предательство. Уехать из города, где мама водила меня в Эрмитаж, где мы гуляли по набережной, где каждая скамейка в Летнем саду помнила её улыбку. Бросить всё это — значило бросить её. Пусть даже её уже нет.

К тому же я люблю Петербург. Люблю этот серый свет, разводные мосты, крыши, императорскую архитектуру. Люблю свою маленькую квартирку-студию на Васильевском. Иногда люблю свою работу помощника юриста (видимо уже бывшую), обожаю съемки в Dior. Сейчас уже поздно переезжать к папе под крылышко.

Отец встретил меня прямо у трапа. Норвежское, очень раннее утро ощущалось холодным ветром и запахом моря. Он ждал на летном поле, ветер трепал его седые волосы, и на секунду я увидела в нём того мужчину, который строил самодельные шатры из одеял и стульев в нашей питерской квартире. Он обнял меня крепко, но как-то неуклюже, будто я все еще хрупкая ваза.

— Герда, ты похудела, — это его коронное приветствие.

— Я в порядке, пап. Как ты?

Он рассмеялся:

— Все отлично. Я так соскучился! Поехали, Ингрид завтрак приготовила.

Дорога от аэропорта заняла около трех часов. Мы ехали на юго-запад, туда, где расположен Хардангер-фьорд — один из самых известных фьордов Норвегии. Я смотрела в окно и не могла оторваться. Дорога вилась вдоль воды, ныряла в тоннели, пробитые прямо в скалах, и каждый раз, когда машина выныривала наружу, открывались такие виды, что перехватывало дыхание и бежали мурашки.

Вода здесь была иного цвета, чем в Петербурге. Не черная, не серая — зелено-голубая, ледниковая. Вдоль берегов росли фруктовые сады — Ингрид потом расскажет, что весной, когда цветут яблони, сюда съезжаются туристы со всего мира. А над всем этим поднимались горы — огромные, древние, с шапками снега на вершинах, хотя внизу зеленела трава.

— Это Хардангер, — сказал отец, когда мы въехали на длинный мост. — Здесь мы живем. Второй по длине фьорд в Норвегии, между прочим.

Я смотрела на воду, на горы, на маленькие домики, разбросанные по склонам, и не могла поверить, что такая красота существует на самом деле.

Их дом оказался норвежским особняком, поделенным на два дома — двухэтажные строения с просторными террасами словно парят над водой, гармонично вписываясь в пейзаж. Сочные оттенки фасадов контрастируют с изумрудной зеленью склонов и голубизной воды. Снаружи особняк выглядел как вырезанный из скандинавской сказки дом.