Ксюша Райская Ты слышишь меня?

Внутри всё оказалось совсем иначе.

Ингрид встретила нас в дверях — высокая, худая, рыжеволосая, с громким смехом и теплыми объятиями. Она тащила меня внутрь, показывала комнаты, а я рассматривала интерьер и удивлялась тому, насколько видеосвязь не передает всего. Стены внутри были светлыми, почти белыми, с огромными панорамными окнами, которые выходили прямо на фьорд. Современная мебель — прямые линии, никакой вычурности. На полу — подогрев, везде продуманный свет, на кухне — техника, которой я даже пользоваться не умею. И при этом в углах стояли старые сундуки, на стенах висели потрепанные карты, а на каминной полке — фотографии в потертых рамках.

Старина и современность здесь не спорили, а дополняли друг друга. Как будто дом помнил свою историю, но не собирался в ней застревать.

— Твоя комната наверху, — Ингрид повела меня по скрипучей лестнице. — Вид оттуда, скажу тебе, лучший во всем доме. Я завидую.

Она не преувеличивала. Комната оказалась небольшой, но с огромным окном во всю стену. За окном — фьорд. Спокойный, зеленовато-голубой, с редкими барашками волн. Где-то на горизонте темнели горы, а надо всем этим нависало небо — такое низкое, что казалось, до него можно дотронуться рукой.

Я стояла у окна и не могла отвести взгляд.

— Нравится? — спросила Ингрид из-за спины.

— Я такого никогда не видела, — честно ответила я по-норвежски, запинаясь.

— Это только начало, — улыбнулась она. — Завтра поедем на водопад Вёрингсфоссен, там вода падает с высоты почти двести метров. А послезавтра, если захочешь, Нанна или Эрик отвезут тебя на ледник Фолгефонна. Там воздух... ты таким воздухом не дышала никогда.

Я ей охотно поверила и, конечно же, она оказалась права.

Следующая неделя прошла в режиме абсолютного, пронзительного, норвежского счастья.

Мы ездили на водопад, и я стояла под холодными брызгами, задрав голову вверх. Я пыталась разглядеть, где кончается вода и начинается небо. Мы ходили в походы к леднику, где воздух был такой чистый и холодный, что кружилась голова, а лёд отливал нереальным голубым цветом. Мы сидели с удочками на берегу фьорда, и сын Ингрид, Эрик (мой ровесник), учил меня различать форель и лосося. Мы забирались на смотровые площадки, откуда открывался вид сразу на несколько фьордов, и я просто смотрела — часами, не в силах насмотреться.

Нанна, двадцатичетырехлетняя дочь Ингрид и по совместительству сестра-близнец Эрика, высокая и темноволосая девушка (они с братом очень похожи, только у Нанны глаза — голубые, а у Эрика — карие. Это называется «Разнояйцевые близнецы») , оказалась отличным гидом. Она знала здесь каждый камень, каждую тропинку. Нанна рассказывала про викингов, которые когда-то жили в этих фьордах, про то, как саамы перегоняли оленей через перевалы, про то, почему вода в ледниках такая голубая. Она показывала мне съедобные грибы и ягоды, учила отличать чернику от вороники, объясняла, почему нельзя срывать мох — он растет сто лет.

Ингрид познакомила меня с местной кухней. Я пробовала настоящего норвежского лосося — копченого, соленого, маринованного. Я ела оленину с брусничным соусом и удивлялась необычному вкусу.

Я училась печь лефсе — картофельные лепешки-блины, которые Ингрид сворачивала с маслом и корицей, и варить кашу из морошки, которую здесь называют «золотом севера».

Мы ездили на другой берег фьорда, в маленькие деревушки, где дома стоят прямо на воде на сваях, а вместо заборов — сушилки для рыбы. Мы заходили в старые деревянные церкви, которым по триста лет, и я вдыхала запах старого дерева и воска.

И каждый день я выходила на крыльцо и просто дышала. Воздух здесь был невероятный — прозрачный, хрустальный, с легкой горчинкой от сосен и солёным привкусом от фьорда, что придавало ему насыщенности. В Петербурге иногда я забываю, что значит дышать полной грудью.

Иногда, вечером, когда дом затихал, а в окно лился холодный северный свет, я ловила себя на том, что снова думаю о нём. О Филиппе.

О его взгляде. О том, как он искренне удивился, когда я показала ему «спасибо» на языке жестов — подсмотренное в гугле, неумелое, но от души. О том, как он напечатал в телефоне: «Откуда ты знаешь язык жестов?» — и я попыталась скрыть улыбку, но кажется, безуспешно.

Интересно, где он сейчас? Может, сидит в том же кафе, пьет свой американо? Может, думает о чём-то своем? Может, вспоминает девушку с синими глазами и гнездом на голове?

А может, и не вспоминает.

Позже, в тепле под одеялом, когда где-то внизу тихо переговариваются Ингрид и отец, а где-то далеко плещется фьорд, я позволяю себе думать о нем. Только чуть-чуть. Совсем немного.

Его руки были… красивыми. По-мужски. С длинными и ловкими пальцами с толстым, серебряным кольцом на большом пальце. Когда он «всматривался» в мою речь, он просто положил руки на кружку с кофе, и его пальцы лежали на керамике так красиво, что я засмотрелась. А потом он написал что-то в телефоне, и я увидела, как двигаются эти пальцы — плавно, точно, будто они живут своей жизнью.

Глухота… я думала об этом, тогда, перед встречей. Я испугалась. Не его, а себя. Своей неловкости. Но её не было.

Он живет в мире, где нет звуков моей любимой музыки, шума фьорда или треска поленьев в костре. И мне становится грустно. Но потом я вспоминаю его взгляд. И грусть проходит.

Этот взгляд я тоже часто прокручиваю в голове.

Я привыкла, что на меня смотрят. В Петербурге парни провожают глазами так, будто я мороженое, которое вот-вот растает, и надо успеть откусить кусок. Девушки же смотрят с холодным восхищением и капелькой зависти — мол, «повезло же с фактурой». Я к своей внешности отношусь спокойно — цвет волос, точеность фигуры или длина ресниц. Я выработала некий иммунитет на таких персонажей, которым моя внешность не давала покоя. Парней я тотчас же отшивала, а на завистливых курочек не обращала внимание (на сколько это было возможно). Конфликты пыталась обходить стороной, но отстоять своё могла, так сказать, плавно, чтоб человек вообще не понял что его только что обосрали. В бьюти-индустрии по другому никак, увы. А я метила попасть намного выше, чем просто фотографии в онлайн-глянце.

Возвращаясь к Филиппу — он смотрел совсем иначе, чем я привыкла.

Он не раздевал меня глазами. Он не оценивал. Его внимание не было привычно напускным, для публики. Он рассматривал так, будто я была книгой на незнакомом языке, которую ему ужасно захотелось прочесть. Он смотрел внимательно, глубоко. Иногда, когда я говорила, его взгляд опускался на мои губы, и это не было чем-то пошлым. Это было необходимо. Он «слушал» меня. Но все равно, от этого взгляда бегали стаи мурашек. Я чувствовала себя единственным человеком в комнате, хотя кафе было забито в вечер пятницы.

А может, я всё выдумала? Может, он на всех так смотрит? Я же не знаю, как ведут себя глухие люди в обычной жизни — никогда не доводилось встречать. Скорей всего он со всеми так — смотрит в глаза и на губы, потому что иначе он не поймет собеседника. Вдруг для него это механика, а я уже романизирую на пустом месте?

Я злюсь на себя.

— Хватит, — шепчу я сама себе. — Я скоро уеду обратно в Петербург и, скорей всего, мы больше никогда не встретимся.

Но сердце стучит глухо и часто, и перед глазами снова эти пальцы, сжимающие кружку с кофе и зеленые глаза.

Я просыпаюсь помятой от ночных размышлений.

— Чёрт бы тебя побрал встретиться мне перед отпуском, где я планировала отдохнуть с лихвой от сумасшедшей жизни, — рычу я в подушку, молотя кулаками матрас.

Я спускаюсь на кухню. Ингрид уже колдует у плиты, папа читает новости на планшете, а Нанна и Эрик о чем-то спорят вполголоса на норвежском. Я слушаю их краем уха, наливаю себе кофе и понимаю всё, что говорят в этом доме.

Странное чувство — понимать чужой язык как родной. Папа учил меня норвежскому с детства. Сначала просто отдельные слова, потом сказки, потом мы смотрели мультики на норвежском и обсуждали их. В школе я учила английский и немецкий, как все, а дома у нас был свой, тайный язык — папин. Мама не возражала, наоборот — подшучивала, что скоро мы начнем обсуждать её при ней, а она даже не поймет.

Теперь я сижу на кухне в Норвегии, пью кофе и понимаю, что Нанна утверждает, будто Эрик вчера уснул в девять вечера, как пенсионер, а Эрик защищается и говорит, что просто очень устал после похода на ледник. Я улыбаюсь в чашку.

Как ни странно, в этом доме русский понимают тоже все, но, когда доходит дело до разговора, что я, что они — перескакиваем с языка на язык, поэтому общение у нас получается на двух языках одновременно.

— Герда, — папа откладывает планшет, — Поступило предложение. Насколько я помню из наших созвонов, ты хотела посмотреть настоящие норвежские горы. Те, куда туристы обычно не ходят.

Я киваю, насторожившись.

— Нанна и Эрик собираются в небольшой поход на пару дней. В горы, к хижине, которая принадлежала ещё деду Ингрид. Места там дикие, красивые. Хочешь с ними?

Я смотрю на этих двоих. Нанна улыбается во все тридцать два зуба, Эрик улыбается и отводит взгляд.

Мне показалось, или у него уши покраснели?

— Если вы не против, — осторожно говорю я на норвежском.

— Нет, конечно, — Нанна пинает брата по ноге под столом. — Эрик у нас ответственный, будет за тобой присматривать, как за хрустальной.

Эрик закатывает глаза на сестру, но молчит.

Через два часа мы грузим рюкзаки в старенький «Ленд Ровер» Эрика. Дорога петляет вдоль фьорда, потом резко уходит вверх, в горы — серпантин, от которого у меня захватывает дух. С одной стороны — скала, с другой — обрыв, и где-то далеко внизу блестит вода.

— Не боишься? — спрашивает Нанна с переднего сиденья.

— Еще чего, — отвечаю я.

Эрик усмехается. Я ловлю его взгляд в зеркале заднего вида и думаю о том, какие у него красивые глаза. Карие, тёплые, с золотыми крапинками. И правда очень похож на мать, только в мужском варианте и не рыжий.

Машина остаётся на небольшой парковке у подножия. Дальше — пешком. Тропа идёт вверх, петляет между валунами, ныряет в карликовые берёзки, выныривает на открытые пространства, откуда видно всё сразу — фьорд, горы, небо.

Нанна идёт первая, насвистывает какой-то мотив, прыгает с камня на камень, как горный кролик. Эрик держится рядом со мной, показывает, куда ставить ногу, где скользко, где лучше придерживаться за выступ.

— Ты не обязан со мной нянчиться, — говорю я ему через час ходьбы. — Я не упаду.

— Знаю, — он улыбается. — Просто мне нравится помогать тебе.

Я улыбаюсь ему и мы двигаемся дальше.

К вечеру мы добираемся до хижины. Она стоит на небольшом плато, прямо у подножия скалы, с которой срывается тонкая нитка водопада. Хижина старая, бревенчатая, с почерневшими от времени стенами и травой на крыше. Внутри — две комнаты, печка-буржуйка, две двухъярусные кровати, застеленные оленьими шкурами.

— Кайф, — выдыхаю я, стоя у входа.

— Подожди до заката, — говорит Нанна, разгружая рюкзак. — Будет настоящий кайф под походную еду.

Они растапливают печь, пока я сижу на крыльце и смотрю, как солнце медленно сползает к горизонту, окрашивая снежные шапки в розовый. Потом мы ужинаем — здесь, в горах, походная еда кажется невероятно вкусной.

Когда темнеет окончательно, Нанна идет спать, а Эрик остаётся со мной у костра, который мы развели перед хижиной. Сидим молча, слушаем треск дров и далекий шум водопада.

— Знаешь, — говорит вдруг Эрик, — я рад, что ты приехала.

— Я тоже.

— Мама так переживала, понравится ли тебе здесь. Говорила, что ты городская, что тебе может быть скучно.

— Скучно? — я смеюсь. — Может показаться, что это так, но, когда тебя окружает такая дикая красота, хочется никогда не останавливаться и идти — по полям, по горам, под водопадами, над ними. Была бы моя воля — всю Норвегию бы прошла вдоль и поперек.

Он улыбается в темноте.

— Приезжай почаще — может и пройдешь. — Мы молчим какое-то время.

— Ты не такая, как я думал.

— А какая ты думал? — с интересом наклоняю к нему голову.

— Не знаю. Избалованная городом. — Я пожимаю плечами.

— С шестнадцати лет я привыкала жить без мамы, а потом и вовсе стала жить одна. На самом деле ничего особенного, таких, как я, миллионы, но, для меня — это важно, понимаешь? — я делаю паузу, смотря на огонь. — Всё это дает почву под ногами, и после достижения одной цели — нахожу новую. Папины деньги — это только если я сама разрешу.

— Я понял, — Эрик поднимает руки, сдаваясь. — Совсем не такая, как я думал.

Мы дружно посмеиваемся и сидим ещё какое-то время, потом я чувствую, что глаза слипаются, и иду в хижину. Нанна уже сопит на втором этаже одной кровати, Эрик показывает мне на нижний ярус, а сам ложится на другую.

Я просыпаюсь от того, что в хижине прохладно, а печка, видимо, прогорела еще ночью. Нанны уже нет, Эрик сидит у окна с кружкой, закутанный в плед.

— Доброе утро, — он оборачивается. — Нанна пошла встречать рассвет на скалу. Сказала, что мы можем подтягиваться, когда захотим. Ну и, конечно, если успеем. — Эрик усмехается.

Я выползаю из-под шкур, натягиваю куртку, серую шапку и выхожу на крыльцо. Утро невероятное — туман лежит в долине, как молоко, а вершины гор уже горят в лучах рассвета.

Мы быстро перекусываем, собираемся и идём к Нанне. Она сидит на огромном плоском камне, свесив ноги в пропасть, и смотрит куда-то вдаль.

— Опоздали, — говорит она, не оборачиваясь. — Самое красивое уже было.

— Кто-то много спит, — отвечает Эрик, ухмыляясь.

— Эй! — Я сажусь чуть поодаль и пихаю парня в плечо. — Я вообще-то в отпуске, мне можно. — Близнецы усмехаются.

Мы сидим и смотрим вдаль. Тишина здесь совсем другая, нежели внизу. Она звенит. Или это просто воздух такой разряженный? Кажется, все мои чувства, все мои переживания последних лет становятся здесь прозрачными.

Мы проводим весь день в горах. Поднимаемся выше, туда, где уже не растёт ничего, кроме мха и лишайников, где ветер такой сильный, что приходится держаться друг за друга, чтобы не упасть. Спускаемся к ледниковому озеру, и я трогаю воду — она обжигает холодом.

К вечеру я выматываюсь так, что ноги гудят. Мы возвращаемся в хижину, и пока я пытаюсь развести огонь в печке (безуспешно), близнецы выходят на улицу — за дровами.

Я остаюсь одна. Спички падают из рук, я чертыхаюсь и вдруг слышу их голоса снаружи. Хижина старая, а окно приоткрыто.

— Ты на неё смотришь, как побитая собака, — голос Нанны, насмешливый. — Это уже слишком очевидно, брат.

— Тебе показалось.

— Ага. Если мне показалось, то ты король Норвегии.

Пауза. Потом Эрик — тихо, почти неслышно:

— Я ничего не могу с собой поделать. Она… понимаешь, она...

— Ммм?

— Когда она рядом, мне хочется быть лучше. Сильнее, что ли. — Тяжело выдыхает Эрик.

Я замираю у печки, забыв про спички. Сердце колотится очень быстро.

— Ой, всё понятно. Она тебе нравится, — вздыхает Нанна. — Она через неделю уедет, ты же в курсе?

— Я знаю.

— И что будешь делать?

— Ничего. Просто буду рядом, пока можно.

Голоса стихают, слышен треск ломаемых веток. Я сижу на полу у печки и понимаю, что щеки горят.

Ч-чего???

Я перебираю в голове все наши разговоры, все его взгляды, все случайные прикосновения, когда он поправлял мой рюкзак или подавал руку на сложном участке. Как я могла не заметить? Или заметила, но не придала значения, потому что…

Потому что сама думала о другом…

Ох, Эрик… Он правда очень хороший. Красивый, высокий, широкоплечий, с этими карими глазами и мягкой улыбкой. Умный — он финансист, работает в компании отца, много читает, разбирается в музыке, которую я люблю. Добрый — я видела, как он возится с соседскими детьми, как помогает Ингрид по дому, как заботится о Нанне.

Но для меня он — брат. Просто брат. Не кровный, но родной.

Вспоминаю наши вечерние разговоры, когда папа передавал ему телефон. Это началось случайно — я позвонила отцу, он был занят, трубку взял Эрик. И мы проболтали полтора часа. О его работе, об учебе Нанны на втором высшем, о Норвегии, о моей жизни — совсем чуть-чуть, потому что я вообще не любитель рассказывать о себе.

Дверь скрипит, близнецы входят с охапками дров. Я делаю вид, что копаюсь в рюкзаке.

— Гер, ты чего сидишь в темноте? — Нанна подходит к печке. — О, даже не пыталась разжечь? Давай сюда спички, смотри, как надо.

Эрик проходит мимо, и я чувствую его взгляд на своей макушке.

Оставшийся день проходит как в тумане. Мы спускаемся с гор, я смотрю на пейзажи, но думаю о другом. Эрик ведет машину, изредка бросает на меня взгляды в зеркало заднего вида. Нанна дремлет на переднем сиденье.

Дома Ингрид накрывает ужин, папа расспрашивает о походе, я отвечаю односложно. Вечером забираюсь в свою комнату с книгой, но не читаю. Смотрю в окно на фьорд и думаю…думаю… думаю…

Стук в дверь. Тихий, осторожный.

— Войдите.

Эрик просовывает голову:

— Не спишь?

— Нет.

— Можно?

Я киваю. Он заходит, садится на пол у окна, прислонившись спиной к стеклу. После секундного колебания я сползаю с кровати и сажусь рядом, кутаясь в свой любимый кардиган. За стеклом — фьорд, черный в темноте, с редкими огоньками на том берегу.

Мы сидим молча. Долго. Потом он поворачивается ко мне.

— Герда…

— Эрик, я знаю.

Он замирает.

— Что знаешь?

— Сегодня утром. У хижины. Я слышала ваш разговор с Нанной. Случайно, честно. Мне жаль.

Он отводит взгляд и смотрит в пол. Мне становится невероятно неудобно за всю ситуацию.

— Эрик, — я беру его руку в свои две, — ты правда очень хороший. Ты красивый — я не знаю, говорил ли тебе кто-то, что у тебя невероятные глаза? Ты умный, добрый, заботливый. Ты тот парень, про которого пишут в книгах и снимают фильмы. Настоящий грин флаг. И любая девушка была бы счастлива быть с тобой.

— Но не ты, — тихо говорит он.

— Ты для меня — семья. Я люблю тебя, правда, но как брата. Как Нанну. Как Ингрид. Вы стали мне родными за эти годы, и я не хочу это потерять, понимаешь? Когда мамы не стало, в груди как-будто образовалась огромная дыра, но с приходом вас она начала затягиваться. Медленно, но так необходимо. Прости, если это прозвучало эгоистично.

Он молчит, смотрит в одну точку. Потом глубоко вздыхает и, наконец, поднимает глаза.

— Можно я всё-таки скажу? Просто чтобы ты знала. Чтобы я сам это сказал, а не ты подслушала.

Я киваю.

— Ты понравилась мне не здесь, — он обводит рукой комнату, дом, фьорд за окном. — Еще тогда, по видеозвонкам. Когда ты звонила отцу, а он давал трубку мне. Когда вы с Нанной болтали, а я делал вид, что просто сижу рядом. Ты никогда не говорила много о себе, и это меня зацепило. Ты не вываливала на всех свои проблемы, не жаловалась. Ты просто была — с улыбкой, с вопросами о нас, с этим своим спокойствием, жизнерадостностью. Я восхищался тобой. А когда ты приехала, и я увидел тебя, живую… — он качает головой. — Ты ходишь по дому босиком. Ты подпеваешь песням, которые играют по радио, даже если не знаешь слов. Ты смотришь на горы так, будто видишь их в первый раз в жизни, хотя, вот уже неделю окружена ими. Ты ешь мамин яблочный пирог и закрываешь глаза от удовольствия. Ты…

— Эрик, — останавливаю я его, потому что если он продолжит, я расплачусь. А еще мне неловко. — Я хочу сказать тебе, что, честно говоря, ты еще не знаешь всю меня. Какой я могу быть. — Мну я каждое слово. Эрик вздыхает.

— Я просто хотел, чтобы ты знала, какая ты в моих глазах. И чтобы знала, что дорожу тобой, как сестрой, однозначно. Но и как девушка ты необыкновенная, сильная и очень красивая. И мне очень жаль, если мои чувства будут для тебя бременем.

— Это не бремя, нет! — восклицаю я твёрдо. — Это просто факт. И знаешь что? Я надеюсь, что теперь, когда ты это сказал, тебе станет легче. Что этот груз перестанет на тебя давить. И ты сможешь двигаться дальше.

— Думаешь, сработает? — Иронично спрашивает Эрик.

— Уверена. Потому что ты заслуживаешь быть счастливым. С кем-то, кто будет смотреть на тебя так же, как ты сейчас смотришь на меня. Я очень сильно желаю тебе найти свою принцессу.

Он улыбается — грустно, но светло.

— Ага, найду свою Ариэль. Тут и вода близко как раз. А ты своего Кая не профукай.

— Вообще-то он был ей типо братом.

Мы вместе смеемся нелепому совпадению, что наши мамы фанаты сказок. А еще, я тут же вспомнила еще про одного персонажа любимой сказки. Диснеевской. Спящая красавица.

— Иди сюда.

Я придвигаюсь, и он обнимает меня крепко, но бережно, как обнимают что-то очень дорогое, что боишься сломать. Мы сидим так какое-то время, потом отстраняемся и ещё долго болтаем — о всякой ерунде, о работе, о том, как Нанна в детстве упала во фьорд и ее спасали всей деревней, о том, что я обязательно должна приехать зимой, когда здесь северное сияние.

Потом он встает, целует меня в макушку и уходит.

Я остаюсь одна у окна. Смотрю на тёмную воду, на редкие огни, на небо, где начинает проступать стая звёзд.

И думаю о том, что жизнь — странная штука. Здесь, в Норвегии, меня любит один удивительный парень. А я думаю о другом, который остался за тысячу километров, в Петербурге, и даже не знает, что я о нём думаю.

Я вздыхаю, забираюсь под одеяло, откладываю книгу на тумбочку и закрываю глаза.

Завтра будет новый день.