Ксюша Райская Ты слышишь меня?

Глава 7

Снова тот же сон. Я сижу на кровати и сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Я чувствую каждый удар — тяжелый, сбивчивый, будто сердце пытается вырваться из грудной клетки. Цепочка прилипла к спине, простыня подо мной мокрая, на лбу холодный пот, и капли его скатываются по вискам к ушам.

Я тяжело дышу, и смотрю на свои руки. На них нет крови. Только дрожь, которая никак не унимается.

Чёрт.

Я провожу ладонью по лицу, стирая пот, пальцами приглаживаю мокрую челку назад и пытаюсь выровнять дыхание. Сердце все еще стучит где-то в горле, не желая успокаиваться.

Мысли, словно смутные обрывки мелодии, кружатся в голове, не находя выхода. Я поднимаюсь с постели и сажусь за письменный стол, на ощупь отыскивая в беспорядке органайзера нужное. Почти исписанная альбомная тетрадь уже лежит передо мной, и едва перо касается бумаги, как слова перестают принадлежать мне. Они льются на страницу сами — из глубины мыслей, из кончика перьевой ручки, превращая тишину комнаты в звучание того, что так долго искало выхода.

Через некоторое время замечаю краем глаза, как дверь открывается, и в проеме появляется Марк. Он в старой футболке и домашних штанах, взъерошенный, явно только поднялся с кровати. В свете коридора, падающем в мою скрытую в полумраке комнату, его лицо выглядит обеспокоенным, хотя он пытается этого не показывать.

Я смотрю на его руки.

«— Встал попить воды и услышал как ты двигаешь стул», — показывает Марк. Движения у него резкие, но четкие — он всегда жестикулирует так, будто рубит воздух.

«— Все нормально? На часах три ночи».

Не знал что еще так поздняя ночь. Даже не подумал посмотреть на часы.

«— Просто всякий бред снится», — отвечаю я, отмахиваясь. Руки слушаются плохо, пальцы все еще ватные, но я складываю знаки.«— Всё отлично. Иди спать.»

Марк не уходит. Он стоит в дверях, скрестив руки на груди, и смотрит на меня сверху вниз. Знаю этот взгляд — когда он не верит ни единому слову, но знает, что лезть бесполезно. Мы знакомы с первого курса универа и это достаточно долго, чтобы он понимал: если я говорю «всё отлично», значит, я не готов говорить вообще.

«— Снова пишешь?» — спрашивает Марк, подходя ближе. Я киваю. Вижу как он тяжело вздыхает, сдаваясь.

«— Ты так же отлично выглядишь, как и вчера»,— показывает он, и в уголках его губ появляется намек на усмешку. «— То есть как помойка. Прямо скажем, не фонтан».

Я выдавливаю из себя что-то вроде улыбки. Не получается, наверное, убедительно, потому что Марк хмыкает.

Он делает шаг назад, к выходу, но перед этим задерживается на секунду.

— Чувак, — губы Марка двигаются медленнее, и в мимике лица мягкость, которую он редко позволяет себе на людях. — Ты же знаешь, что я всегда рядом? Если захочешь поговорить. Как бы пафосно это ни звучало.

Я поднимаю два больших пальца вверх. Знаю. И вижу эти слова в тысячный раз. Марку я рассказываю многое, но самое сокровенное остаётся там — за воротами, которые сам же заковал огромной цепью, навесил крепкий замок, а ключ выбросил.

— Спокойной ночи, псих. Завтра, то есть уже сегодня, на работу. Не проспи, — бросает Марк на прощание, и его фигура исчезает за дверью.

Я усмехаюсь и тянусь к телефону на тумбочке у кровати, чуть ли не падая со стула.

Экран загорается, режет глаза, и я щурюсь, привыкая к резкому свету. Пальцы сами, по привычке, открывают рабочий чат — действие механическое, повторённое тысячу раз, — и тут я натыкаюсь на непрочитанное сообщение. От Герды.

Вчитываюсь в строчки, и где-то в груди начинает отпускать. Тот липкий ужас, что держал меня в своих тисках, медленно отступает, уступая место чему-то другому. Теплому.

«Филипп, привет. Ты не против сходить в субботу прогуляться? Но если ты занят, окей, ничего страшного».

Смотрю на экран, на её имя, и понимаю: мы не виделись два дня — с того самого дня в её квартире.

Пальцы летают над клавиатурой, а ноги на автомате идут к кровати.

«Конечно, не против. Но, может, встретимся раньше? Завтра, например?»

Отправляю. Смотрю на экран секунду, другую, третью, не зная чего жду. Время три часа ночи — вряд ли она не спит. Ставлю телефон на зарядку, падаю обратно на подушку и приятное покалывание в груди разливается, точно самая сладкая из фантазий.

«Тебе идет вечер Петербурга» — показываю я телефон Герде, волосы которой развиваются в весеннем воздухе.

Она наклоняет голову, вчитывается, и на ее лице появляется то выражение, которое я уже успел выучить: легкое недоумение, смешанное с любопытством.

— А что это значит? — спрашивает она.

Поднимаю телефоном и печатаю.

«Это значит, что ты здесь — как часть города. Не на фоне, а внутри. Такая же сложная, красивая, немного грустная. И я не могу отвести взгляд».

Протягиваю ей телефон. Она читает медленно, и я вижу, как ее глаза задерживаются на последних словах. Она отворачивается, поправляет прядь за ухо, но я успеваю заметить, как дрогнули уголки ее губ.

— Ты, иногда, говоришь неудобные вещи, — говорит она, но в ее мимике нет раздражения. Только смущение, которое она пытается спрятать.

Я улыбаюсь. Печатаю:

«Я только начал»

Она хихикает, запрокидывает голову, и ветер снова бросает ей волосы в лицо. А я смотрю. Не могу насмотреться.

Волосы у нее темные, но на свету набережной в них вспыхивают едва заметные рыжие искры — будто город нарочно подсвечивает их только для меня. Ветер играет с ними, бросает на лицо, и Герда то и дело щурится, смахивает их, но они снова лезут в глаза. Мне хочется самому убрать эту прядь, провести пальцами по виску, но я не решаюсь.

Она сидит ко мне вполоборота, поджав под себя ногу, обутую в кроссовок, который почему-то идет ей больше любых изящных туфель. Пальцами обхватив стакан с чаем, она дует на пар, и я вижу, как складываются ее губы. Мягко. Такие губы должны только улыбаться. Меня охватывает непреодолимое желание почувствовать их своими.

Утром мы переписывались. Я почти не спал — ночной кошмар оставил после себя след, от которого до сих пор не могу отделаться. Знакомая тьма, знакомая пустота.

Герда согласилась встретиться после моей работы. На набережной, недалеко от ее дома. Я почти не бываю в этом районе.

Она делает глоток, и ветер доносит до меня цветочный запах — не резкий, не душащий, а легкий, будто она только что вышла из сада. Я чувствую его каждую нашу встречу и он сводит с ума все мои обонятельные рецепторы.

Я открываю заметку на телефоне, печатаю:

«Как называются твои духи? Они каждый раз заставляют меня отвлекаться»

Она наклоняется, читает, и на ее лице появляется это выражение — смущенная гордость.

— Императрица, — произносит она одними губами, и я читаю это слово по движению ее рта.

Я усмехаюсь. Печатаю снова:

«Странно, что не принцесса. Но мне нравится»

Она читает и смеется — прикрывает рот рукой, и в уголках глаз собираются смешливые морщинки, такие крошечные, что заметил бы их только тот, кто смотрит так же пристально, как я.

А я смотрю. Ловлю каждое ее движение. То, как она кусает губу, когда читает. То, как отводит взгляд, когда смущается. То, как поправляет волосы, даже если они не мешают — просто от волнения.

Мне хочется подобраться к ней поближе. Не потому что холодно — ветер уже не тот, что днем, но терпимо. А потому что я хочу видеть ее лучше. Видеть каждую тень на ее лице, каждое движение зрачков, каждое колебание — хочет ли она остаться или уже ищет повод уйти.

Я печатаю:

«Можно я сяду ближе? Так я лучше увижу твои эмоции. А они у тебя красивые. Даже недовольные»

Она читает. Медленно. Потом поднимает на меня глаза — и я вижу то самое смущение. Мое самое любимое. Оно разливается по ее лицу волной: сначала легкий румянец на скулах, потом взгляд, который хочет упасть куда-нибудь в сторону, но не может оторваться от меня, потом легкое движение плеч — будто она хочет пожать ими, но не решается.

— Садись, — шевелит она губами.

Я поворачиваюсь к ней, сгибаю ногу под вторую и придвигаюсь к ней вплотную.

Смотрю на нее вблизи. Вижу, как ее ресницы колыхаются от волнения, как пульсирует венка под глазом от нервов — маленькая предательская пульсация, которую она, наверное, хотела бы скрыть. Я вижу все, что она хотела бы, чтобы я сделал. Я сам хочу, но не сейчас.

Еле оторвавшись от ее лица, я печатаю:

«Знаешь, когда ты смущаешься, у тебя появляется маленькая складка между бровями. Прямо здесь» — я показываю пальцем на свою переносицу, чтобы она поняла. — «Я каждый раз жду, когда она появится. Это мое любимое место на твоем лице».

Она читает и снова смущается. И снова эта складка появляется. И я улыбаюсь, потому что поймал ее. Потому что она — как открытая книга, только написана на языке, который я один умею читать.

Она смотрит на меня с притворной строгостью и показывает:

— Ты специально это делаешь.

Я развожу руками: «Ничего не могу с собой поделать».

Она качает головой, но уголки губ дрожат в улыбке. Она отворачивается к реке, делает вид, что смотрит на кораблик, который медленно тащит по Неве баржу. Но я вижу, как Герда улыбается.

И тут меня накрывает.

Почему она здесь? Со мной. С глухим парнем, который пишет в заметках на телефоне. Она та, которая могла бы сидеть где-нибудь в ресторане с нормальным парнем, который слышит ее голос, смеется над ее шутками, который сможет наслаждаться музыкой вместе с ней и вести в танце. С тем, кто не будет смотреть на нее так жадно, словно она — единственное, что держит его на этой земле.

Я слишком много на нее смотрю. Знаю, но не могу остановиться.

Она чувствует мой взгляд. Поворачивается. Вопросительно поднимает бровь.

Я выдавливаю улыбку, печатая:

«Почему я?»

Она читает. Долго смотрит на экран. Потом поднимает глаза, и в них нет жалости. Она берет мой телефон, стирает сообщение и печатает свое:

«Потому что ты видишь меня всю».

Я смотрю на эти слова, и в груди разливается тепло, тягучее, отчего хочется закрыть глаза и просто сидеть здесь, чувствуя ее рядом.

— Куда мы едем?

Герда поворачивается ко мне, и я ловлю её выжидательный взгляд. Я улыбаюсь едва заметно, глядя на нее взглядом, который, я надеюсь, говорит: «Потерпи и скоро все увидишь».

Она чуть прищуривается, будто сомневается, но отворачивается к окну. Я вижу, как её пальцы лежат на коленях — аккуратно, но слишком неподвижно. В её плечах есть легкая скованность, и я понимаю причину. Не каждый день оказываешься в машине с водителем, который не услышит ни сигнала, ни внезапного окрика. Люди стараются не думать об этом, но тело всё равно выдает тревогу. Марк уже привык, а вот мои немногочисленные знакомые всегда с опаской садились со мной в машину и тщательно пытались это скрыть. Я понимаю их, но мне всегда почему-то от этого смешно.

Я веду машину одной рукой, а второй медленно протягиваю ладонь к ней — открыто, спокойно, не отрывая взгляда от дороги.

Она замечает движение боковым зрением. Я чувствую, как ее длинные пальчики осторожно ложатся в мою ладонь. Кожа у неё прохладная, почти холодная. Я мягко сжимаю её пальцы — совсем слегка, но чувствую, как напряжение в её руке постепенно уходит.

Она выдыхает. Я замечаю это в коротких подглядываниях — как медленно опускаются плечи, как чуть смягчается линия губ.

Город тем временем начинает меняться. Свет в окнах загорается один за другим, как будто кто-то аккуратно и точечно проводит по ним зажигалкой. Вода темнеет быстрее улиц, и редкие блики фонарей скользят по её поверхности, ломаясь и растягиваясь.

Я люблю этот момент. Когда Питер перестаёт быть будним — и становится настоящим, живым.

Сегодня всё выглядит иначе. Даже знакомые улицы кажутся мягче, глубже. Возможно, потому что я постоянно чувствую рядом Герду — тепло её присутствия, лёгкое движение воздуха, когда она поворачивает голову, слабый запах её духов, который иногда доносится, когда машина плавно меняет направление.

Она молчит, но тишина между нами не пустая. Она тёплая и спокойная, как мягкий свет, который постепенно наполняет салон.

Когда впереди начинает вырастать знакомый силуэт, Герда сначала не сразу понимает, куда мы приехали. Но затем её спина выпрямляется, и она медленно поворачивается ко мне.

Лахта Центр поднимается над горизонтом, словно стеклянный маяк. Вечернее небо чистое и башня будто прорезает его, отражая последние оттенки уходящего заката. Герда смотрит сначала на башню, потом на меня.

— Погоди-ка… — её губы еле шевелятся. — Мы… сюда?

Я слегка приподнимаю бровь, позволяя полуулыбке скользнуть по губам.

Она снова смотрит на башню, и в её глазах появляется растерянное восхищение.

— Но… сюда же почти невозможно попасть… Билеты… их же раскупают…

Я лишь смотрю на неё с той же легкой хитринкой.

Мы подъезжаем к парковке. Я мягко нажимаю на тормоза и глушу двигатель. Тишина становится глубже — такая, в которой особенно отчётливо ощущается движение воздуха или вибрация от проезжающих машин. Ничего рядом, ничего лишнего.

Я выхожу и обхожу машину. Герда уже стоит рядом, всё ещё оглядывая башню так, будто боится, что она исчезнет.

Открываю заднюю дверь и достаю рюкзак. Я перекидываю его через плечо, чувствуя знакомое распределение веса.

Мы направляемся ко входу. Герда идёт совсем рядом, иногда поглядывая вверх. Я достаю телефон и быстро печатаю сообщение.

«Я приехал».

Через пару минут двери открываются, и к нам выходит парень. Он выглядит так, будто только что вышел из аудитории универа: немного растрепанные волосы, очки, куртка чуть велика. Ботаник не иначе. Я знаю что скрывается под этой небрежностью и глуповатым видом — спокойствие и внимательность.

Он замечает меня и улыбается широко.

— Фил.

Я протягиваю руку, а он привычно хлопает по ней в знак приветствия. Вова Рогов. Мы познакомились в универе. Он один из немногих, с кем никогда не возникало напряжения. Он всегда говорил медленно, чётко, не торопился, и со временем мы просто начали понимать друг друга без лишних усилий. Как только его взяли, как он сам сказал, на работу мечты, я стал часто наведываться сюда: и с другом пообщаться и встречать рассветы.

Он переводит взгляд на Герду, и в его глазах появляется нескрываемое любопытство.