Кит Глубокий Прожилки времени

Глава 26. Навозный король

Прошло время. Четыре утра. Темнота за окном такая густая, что хоть ножом режь. Артём открыл глаза без будильника — привычка, которую не смогли убить ни космос, ни деревня. Только теперь он вставал не к подойнику (Зорька терпела до пяти), а к другому делу.

Навоз, — подумал он, садясь на кровати. — Мой главный враг и мой главный друг.

Он оделся, натянул резиновые сапоги до колен, надел телогрейку (подарок дяди Вити, пахнущую махоркой и старостью). Вышел во двор. Утро встретило его холодом — начало сентября, роса уже не та, что летом, пальцы стынут даже в перчатках.

За сараем, под навесом, лежала куча. Огромная, выше человеческого роста, тёмно-коричневая, парящая на утреннем холоде. Навоз. Смесь коровьих лепёшек, соломы, остатков сена и прошлогодней ботвы. Артём собирал его два месяца — чистил стойло Зорьки, выгребал курятник, брал у дяди Вити лишнее. Теперь куча возвышалась, как гора Фудзи, только вряд ли на ее созерцания будут собираться толпы.

— Доброе утро, красавица, — сказал Артём куче. — Сегодня мы с тобой поработаем.

Он взял вилы и начал перекидывать навоз — с краёв в центр, чтобы прогревался равномерно. Пот лил градом, руки болели, но он не останавливался. Работа была медитативной: ритмичные движения, запах аммиака и прелой травы, пар, поднимающийся над кучей. Вот оно, счастье фермера, — думал он. — Ты пахнешь навозом, у тебя болят мышцы, и ты счастлив, потому что знаешь: это удобрение напитает землю, а земля даст урожай.

К пяти часам он закончил перекидывать. Сходил подоил Зорьку (молока сегодня было больше обычного — корова, видимо, оценила его утренние труды). Выпил кружку парного, заел краюхой чёрного хлеба с солью.

В шесть — завтрак для кур, проверка лаванды (цвела, но уже не так буйно, август закончился), полив теплицы.

А в семь к калитке подкатил дядя Витя.

— Сидоров, ты чего в такую рань навоз ворочаешь? — спросил сосед, перелезая через забор (калитка была заперта, а дядя Витя ленился открывать). — Соседи жалуются, что с утра тухлятиной пахнет.

— Это не тухлятина, — ответил Артём, вытирая пот со лба. — Это будущий урожай. Через месяц перепреет — лучшего удобрения не найти.

— Знаю, знаю. Я сам такой кучу за сараем держу. Только я её не ворочаю в четыре утра. Я её вообще не ворочаю.

— Поэтому у тебя картошка мелкая.

Дядя Витя обиженно пыхнул сигаретой, но спорить не стал.

— Ладно, философ. Я по делу. Запчасти на трактор пришли. Китайские, как ты и заказывал. Посылка в сельпо, я заехал, забрал. — Он кивнул в сторону своего двора. — Может, сегодня начнём собирать?

Артём посмотрел на небо. Солнце уже поднялось, обещало быть жаркий день. Работы в огороде — непочатый край, — подумал он. — Но трактор нужнее.

— Идём, — сказал он, снимая телогрейку.

Трактор дяди Вити, древний «Беларусь» МТЗ-50, стоял на том же месте, что и во время диагностики, — заросший лопухами, с облезлой краской и спущенным колесом. Но рядом с ним теперь лежали три картонных коробки с запчастями — поршни, кольца, вкладыши, прокладки, полный набор для капитального ремонта.

Артём надел перчатки, взял набор ключей, начал разбирать двигатель — снял головку блока, вытащил поршни. Внутри было страшно: гильзы в рисках, кольца залегли так, что пришлось сбивать их зубилом.

— Дядя Витя, — сказал он, — а у тебя есть расточной станок?

— Какой станок?

— Для гильз. Гильзы надо расточить, иначе новые поршни не встанут.

— Нет у меня станка. Я ж не завод.

Артём задумался. В городе, в какой-нибудь автомастерской, расточка гильз — это час работы и тысяча рублей. А здесь, в деревне, до города — три часа на попутке, если повезёт.

— Тогда везём гильзы в город, — сказал он. — Завтра. У меня есть машина.

Машина — старенький УАЗик «буханка», купленный за копейки у местного фермера, который уезжал в город насовсем. УАЗик был ржавый, вонял бензином и не заводился в сырую погоду, но Артём его любил. Потому что он был его. И потому что он напоминал ему другую машину — из самой первой жизни, «Логан» с вечным чек-энджином.

— Ладно, — сказал дядя Витя. — Завтра так завтра. А сегодня что делать?

— Сегодня будем трактор строить. Из того, что есть.

Они работали до обеда: вытащили коленвал, проверили вкладыши (изношены в ноль), заменили сальники, почистили масляный поддон от грязи (там было полкило какой-то чёрной массы, похожей на смолу). Артём паял, сверлил, подгонял — навыки механика и хирурга сплелись воедино. Дядя Витя подавал инструменты, матерился, но слушался.

К двум часам дня они закончили с тем, что можно было сделать без расточки. Остальное — завтра.

Артём вернулся домой, сварил себе макароны с тушёнкой (ещё одна привычка из прошлых жизней — есть простую, дешёвую еду, когда некогда готовить), и сел на крыльцо.

В почтовом ящике лежало письмо.

Он узнал конверт — такой же, как тот, что он получил раньше от Кати. Белый, без обратного адреса, но с его собственным адресом, написанным её почерком. Катя ответила.

Он вскрыл конверт дрожащими пальцами. Внутри — не листок в клетку, а хорошая, белая бумага, и аккуратные строчки:

«Артём, здравствуйте.

Я получила ваше письмо. Перечитывала его пять раз. И каждый раз улыбалась. Вы не представляете, как я рада, что вы нашли себя. Навоз, корова, лаванда — это звучит как начало хорошего романа. Или как конец плохой комедии. Не знаю. Но мне нравится.

Вы спрашиваете, не против ли я встретиться. Я не против. Более того — я хочу этого. В выходные, если у вас нет планов, я могу приехать к вам в гости. На электричке. Обещают хорошую погоду. Только напишите, как до вас добраться от станции.

Твоя Катя.

P.S. Я никогда не видела живую корову вблизи. Только на картинках. Надеюсь, Зорька меня не лягнёт.»

Артём перечитал письмо три раза. Потом отложил, встал, прошёлся по двору. Посмотрел на Зорьку. Та смотрела на него философским взглядом: мол, я-то не против, лягать не буду, если не подойдёшь сзади.

— Она приедет, — сказал он корове. — Катя. Помнишь, я тебе про неё рассказывал? Диспетчер из Центра управления. С голосом как виолончель.

Зорька фыркнула — то ли одобрила, то ли просто попросила сена.

Он зашёл в дом, посмотрел на себя в зеркало. Обветренное лицо, щетина (он брился раз в три дня — некогда), мозолистые руки, в которые въелась земля. На футболке — пятно от машинного масла. Не герой-любовник, — подумал он. — А обычный мужик, который пахнет навозом и живёт с коровой.

Но Катя писала: «я хочу этого». Хочет увидеть его. Не космонавта. Не героя. Просто Артёма — фермера, который строит трактор из хлама и встаёт в четыре утра.

За два дня до её приезда, он начал готовиться.

Первым делом — баня. Артём истопил её по-чёрному, вымылся с дегтярным мылом (пахнет дёгтем, зато отмывает всё, даже навоз), выпарился так, что из пор вышла вся городская и космическая пыль.

Вторым делом — дом. Он протёр полы, выбил ковры, починил скрипучую дверь в сени. На столе поставил букет из лаванды (своей, выращенной). На полке — банку с мёдом. Хлеб испёк сам — по рецепту из жизни кондитера, на закваске, без дрожжей. Пахло так, что кот, дремавший на печи, открыл один глаз и требовательно мяукнул.

Третьим делом — участок. Артём скосил траву перед домом, подмёл дорожки, поправил забор. В загоне у Зорьки поменял подстилку на свежую солому. Корова смотрела на все эти приготовления с лёгким презрением: «Для кого стараешься? Она же не корова».

В субботу, он сидел на крыльце и смотрел на дорогу. Пыльная грунтовка вела к станции — километров пять. Электричка приходила в шесть вечера. Если Катя выехала на ней, то через час будет здесь.

Он ждал. Сердце колотилось, как у мальчишки. В животе порхали бабочки — глупые, деревенские бабочки, которые вывелись из гусениц на капусте. Артём усмехнулся: Я летал в космос, пережил кучу жизней, чинил насос в невесомости, а сейчас боюсь, как девственник перед первым свиданием.

В семь часов, когда солнце уже садилось и тени стали длинными, на дороге показалась фигура. Женская, в светлом платье, с рюкзаком за спиной. Шла быстро, почти бежала.

Артём встал, спустился с крыльца, пошёл навстречу.

Катя оказалась невысокой, чуть ниже его плеча, с тёмными волосами, собранными в хвост, и большими серыми глазами. На фотографиях (он искал её в интернете после первого письма, нашёл только одно фото — на сайте Центра, в группе диспетчеров, маленькое, размытое) она выглядела строгой, почти военной. Вживую — мягче, с ямочками на щеках, когда улыбалась.

— Здравствуйте, — сказала она, останавливаясь в трёх шагах. — Я Катя.

— Здравствуйте, — ответил он. — А я Артём.

— Я знаю.

Они стояли, глупо улыбаясь друг другу. Потом Катя сделала шаг вперёд и протянула руку. Он пожал её — ладонь тёплая, сухая, с мозолью от ручки.

— Пахнет у вас лавандой, — сказала она.

— И навозом, — добавил он.

— Навоз — это удобрение. Я физик, я знаю.

Она засмеялась, и смех её оказался точно таким же, как по рации — низким, с хрипотцой, заразительным.

— Пойдёмте, покажу вам хозяйство, — сказал Артём.

Он повёл её во двор. Зорька, увидев незнакомку, насторожилась, но позволила погладить себя по лбу. Куры разбежались — Катя шла слишком быстро, они испугались. Лаванда на закате казалась лиловой, почти чёрной, и пахла особенно остро.

— Красиво, — сказала Катя, оглядываясь. — Спокойно. Не то что в Центре — вечно суета, звонки, начальство орёт.

— А вы не жалеете, что ушли?

— Нет. — Она посмотрела ему в глаза. — Я ушла, потому что поняла: хочу настоящей жизни. Не графиков и приказов. А просто — жить. Как вы.

— Я тоже искал настоящую жизнь, — ответил Артём. — Много раз. В разных мирах. И только здесь, в деревне, понял, что настоящее — это не где, а с кем.

Она не ответила. Только улыбнулась.

Вечером они сидели на крыльце, пили чай с мёдом и его свежеиспечённым хлебом. Катя рассказывала про Рязань, про школу, про учеников, которые путают физику с магией. Артём слушал, смотрел на звёзды и чувствовал, как что-то внутри него затягивается, заживает, становится целым.

— А вы не боитесь? — спросила она вдруг. — Что я окажусь не той, кого вы ждали?

— Я не ждал никого, — честно ответил он. — Я просто жил. И вдруг вы появились. Как лаванда — сам по себе выросла.

— Романтик, — усмехнулась она, но глаза её были серьёзными.

— Мечтатель, — поправил он. — Меня так Катя называла. Другая Катя. Диспетчер, который оставил мне только голос в наушниках.

— И куда пропала та Катя?

— Она здесь, — сказал Артём. — Сидит рядом. Пьёт чай с мёдом, но уже немного не та.

Они замолчали. Ночь вступила в свои права — звёзды высыпали на небо, Млечный Путь протянулся от горизонта до горизонта. Катя подняла голову, всматриваясь.

— Знаете, — сказала она тихо, — я работала в Центре пять лет. Каждый день смотрела на экраны, где летали вы, другие космонавты. И никогда не видела звёзд. Только картинки. А здесь... они настоящие.

— Они и там были настоящими, — ответил Артём. — Просто вы смотрели не туда.

Он встал, протянул руку.

— Хотите, покажу, как мы здесь звёзды смотрим? Без телескопов. Лежа на сене.

Она взяла его за руку.

В сарае пахло сеном и коровой (Зорька спала за перегородкой, изредка вздыхала во сне). Артём расстелил старый плед, они легли рядом, глядя в открытую дверь, где висел кусочек звёздного неба.

— А вы не замёрзнете? — спросил он. — В платье-то.

— Я физик, — ответила она. — Физики не мёрзнут. Физики греются изнутри.

Она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо.

И они лежали так долго, глядя на звёзды. Не говорили. Просто дышали.

Где-то далеко ухал филин. Петух, решивший, что уже утро, заорал в одиннадцать вечера. Зорька вздохнула. А в небе над ними, холодные и далёкие, горели миллиарды солнц.

— Артём, — прошептала Катя.

— Мм?

— А вы не хотите вернуться? В космос?

— Нет.

— Почему?

— Потому что моя орбита теперь здесь. — Он поцеловал её в макушку. — И она мне нравится. Даже с навозом.

Она засмеялась. И смех её потонул в шорохе сена и тихом мычании коровы.

А в понедельник утром, когда Катя уехала на электричке обратно в Рязань, Артём стоял на станции и махал ей вслед. Катя обещала вернуться в следующие выходные.

— Девушка? — спросил дядя Витя, подошедший сзади. Он видимо приходил за почтой

— Девушка, — ответил Артём.

— Хорошая. С руками, вон, мозолистые — работала, не фигнёй страдала. И глаза умные.

— Да, — сказал Артём. — Умные, подвезти?

Дядя Витя, молча кивнул. Они сели в УАЗик, поехали обратно в деревню. По дороге дядя Витя спросил:

— А трактор когда закончим сборку трактора?

— Сегодня, — ответил Артём. — После обеда.

— А когда твоя Девушка приедет приедет?

— В следующую субботу.

— Тогда к её приезду трактор должен работать. Чтобы не стыдно было.

Артём усмехнулся. Навозный король, — подумал он. — У которого есть корова, лаванда, трактор из хлама и женщина, которая умеет смеяться, глядя на звёзды.

— Дядя Витя, — сказал он. — А вы не знаете, где здесь можно купить настоящий доильный аппарат? Мне Зорьку легче доить, а то руки устают.

— Знаю, — ответил сосед. — Но он стоит полторы тысячи долларов.

— Надо заработать.

Они замолчали. УАЗик тарахтел по грунтовке, подпрыгивая на кочках. Артём смотрел в окно, на поля, леса, деревни. Деньги, — подумал он. — Опять деньги. В жизни кондитера я боялся разорения. Здесь — то же самое. Земля кормит, но не обогащает, его запасы денег после увольнения уже показали дно. Чтобы купить доильный аппарат, нужно продать что-то другое. Что? Мыло? Эфирные масла? Лаванда уродилась хорошая.

Он подумал жизнь в Париже — когда-то в детстве у него была мечта. Художник с мольбертом, богема, голодный гений. А что, если... — начал было он, но оборвал себя.

— Нет, — сказал он вслух. — Больше никаких «если бы». Мыло так мыло. Продам через интернет.

— Ты чего бормочешь? — спросил дядя Витя.

— План строю.

— Строй, — хмыкнул сосед. — А я пока в магазин забегу, сигарет купить.

Они остановились у сельпо. Артём тоже зашёл — купить хлеба и спичек. На кассе висела газета, он машинально взял почитать. На первой странице — кризис. Фермеры банкротятся, цены на молоко падают, кредиты растут.

Разорение, — промелькнуло в голове. — Как в жизни кондитера. Опять то же самое.

Он отложил газету, расплатился, вышел.

— Дядя Витя, — сказал он, садясь в машину. — У нас в округе много фермеров разорилось?

— Много, — вздохнул сосед. — Прошлый год был плохой, этот — ещё хуже. Кто держится — на подсобках, кто продал хозяйство и уехал в город. А я вот держусь. Потому что деваться некуда.

— А я?

— А ты — космонавт. У тебя пенсия космическая, небось, большая. Ты не разоришься.

Артём промолчал. Пенсия у него была, но не сказать чтобы большая — он ушёл досрочно, по собственному желанию, лишившись многих надбавок. Денег хватало на жизнь, но не на развитие. А без развития — застой, гниение, крах.

Он вспомнил свою жизнь в Москве, когда был актёром — там он тоже боялся, что его забудут, что рейтинги упадут, что контракт не продлят. Страх — он везде одинаковый, — подумал Артём. — Только маски меняются.

Дома он собрал и завёл трактор (после расточки гильз двигатель заработал как часы), выехал в поле. Надо было вспахать участок под озимые. Солнце клонилось к закату, трактор урчал ровно, плуг резал землю, пахло чернозёмом и усталостью.

Он пахал и думал.

О деньгах. О Кате. О лаванде, которую нужно превратить в мыло и продать. О доильном аппарате, который стоит полторы тысячи долларов. О кризисе в газете. О том, что в прошлой жизни, жизни кондитера, он уже проходил этот круг — бизнес на грани, кредиты, конкуренция. Тогда он сбежал. А сейчас некуда бежать.

Может, всё-таки Париж? — мелькнула предательская мысль. — Художником? У меня же руки золотые, я и рисовать наверняка смогу.

Он усмехнулся. Нет, Сидоров. Ты уже пробовал. Актёром ты был. Хирургом. Кондитером. Механиком. Космонавтом. Геологом. Рок-музыкантом. Военным. И везде тебе чего-то не хватало. А здесь есть Катя. И корова. И лаванда. И не хватает только одного — денег. Но деньги — не главное.

Закончив пахать, он загнал трактор в сарай дяди Вити, вымыл руки, сел ужинать. Завтра — новый день. Он сварит первую партию мыла, сфотографирует, выложит на «Маркетплейс». Может, повезёт.

А если нет — ничего страшного. Он пережил десять жизней. Переживёт и это. Главное — не задавать больше вопрос «а если бы». Просто жить. Вставать в четыре утра. Ворочать навоз. Строить трактор из хлама. И ждать субботу, когда приедет Катя.

Он лёг спать, и ему приснился Париж. Не как мечта, а как картинка из журнала — красивая, но плоская, ненастоящая. А настоящим было утро, когда он проснулся от мычания Зорьки и запаха свежего навоза.

— День, — сказал он себе. — Ещё один день.

И начал его. Без сожалений. Без страха. Без «если бы». Просто делал то, что должен был. Потому что навозный король не сдаётся. Даже когда пахнет навозом.

А в следующем году, — думал он, пока пил утреннее молоко — я, наверное, всё-таки разорюсь. Или нет? Посмотрим.

Глава 27. Разорение

Октябрь пришёл в деревню неожиданно — даже не столько календарно, сколько душевно. Утром Артём вышел во двор и понял: лето кончилось. Не тогда, когда пожелтели листья, не когда улетели последние ласточки, а сейчас — когда подул ветер с севера и запахло снегом. Хотя до снега было ещё далеко, середина октября, но воздух стал колючим, а небо — низким, серым, как бетонная плита.

Зорька грустила. Корова стояла в загоне, жевала сено без аппетита и смотрела на Артёма своими влажными глазами с таким выражением, будто знала то, чего не знал он сам. Мы разоримся, — читалось в её взгляде. — Я чувствую.

Артём погладил её по голове, вздохнул.

За последние два месяца дела пошли из рук вон плохо. Сначала подорожали комбикорма — поставщик, у которого он брал зерно для кур, поднял цены на тридцать процентов. Потом упали цены на молоко — молокозавод, принимавший продукцию у местных фермеров, объявил о снижении закупочной цены вдвое. «Кризис, — объяснил директор, толстый мужчина с лицом, не умевшим краснеть. — Все экономят».

Артём попробовал продавать молоко на рынке в районном центре — вставал в три утра, грузил бидоны в УАЗик, ехал сорок километров по разбитой дороге. Торговал с рук, мёрз на ветру, стоял рядом с бабушками, которые продавали зелень и яйца. За день удавалось выручить тысячу рублей — меньше, чем уходило на бензин и корма.

— Так недолго и без штанов остаться, — сказал дядя Витя, встретив его на рынке. — Я тоже пробовал. Бесполезно.

— А что делать? — спросил Артём.

— Забивай корову. Мясо сейчас дорогое. Хоть что-то вернёшь.

Артём посмотрел на Зорьку, которая жевала сено в загоне, и понял: не сможет. Она стала для него не просто источником молока — она была частью его новой жизни, символом того, что он принял. Если он её зарежет — он предаст себя.

— Нет, — сказал он. — Найдём другой выход.

Другого выхода не нашлось.

Мыло из лаванды, которое он сварил в августе, не продавалось. Объявления на «Авито» просматривали, но не покупали — дорого, говорили люди, мыло и за сто рублей есть, а у него — за четыреста. Артём снизил цену до двухсот — купили три штуки за месяц. Эфирные масла — ноль интереса.

Катя приезжала каждые выходные. Она помогала по хозяйству, доила Зорьку (научилась, сначала неуклюже, потом стало получаться достаточно ловко), полола грядки, варила супы. Но и у неё были проблемы — в школе сокращали ставки, и её зарплата упала на треть.

— Я могла бы найти другую работу, — сказала она как-то вечером, сидя на крыльце. — В городе. Но тогда мы будем видеться реже.

— Не надо, — ответил Артём. — Я что-то придумаю.

Он не придумал.

В конце октября сломалась «буханка». Артём пытался чинить сам — залез под днище, проверил подвеску, выяснил, что лопнула балка заднего моста. Ремонт стоил двадцать тысяч — денег, которых у него не было.

— Продай УАЗ на запчасти, — посоветовал дядя Витя. — Купишь что-нибудь попроще. Велосипед, например.

— На велосипеде бидоны с молоком не повезёшь, — огрызнулся Артём.

В ноябре у Зорьки пропало молоко. Ветеринар, приехавший из района, сказал: мастит. Лечить дорого, не лечить — корова погибнет. Артём занял деньги у дяди Вити (десять тысяч), купил антибиотики, колол Зорьке каждый день. Она выздоровела, но молока давать стала вдвое меньше — несколько литров в день, не больше.

— Жить можно, — сказал дядя Витя, — но не разгуляешься.

Артём подсчитал доходы и расходы. Вышло: минус пятнадцать тысяч в месяц. Если так пойдёт дальше — через полгода он останется без денег, без корма, без надежды.

В декабре, в самый разгар зимы, он сидел на кухне и смотрел в окно. Снег валил крупными хлопьями, засыпал двор, крышу сарая, дорогу. Зорька мычала в хлеву — просила сена. Куры не неслись — было холодно.

Катя в тот уикенд не приехала — у неё была контрольная в школе, подготовка к экзаменам. Артём остался один.

Он взял в руки блокнот, в котором когда-то писал рецепты мыла, и перелистал его. На последних страницах — заметки, сделанные ещё давно, ностальгия после жизни актёра. «Уйти. Исчезнуть. Начать заново», — было написано там. А ниже, другим почерком: «Париж. Монмартр. Холст, масло, свобода».

Он не помнил, когда написал это. Может, в ночь после прилета из космоса, когда пил шампанское и слушал генеральские тосты. А может, в момент отчаяния, когда понял, что космос — не его. Но слова остались.

Париж, — подумал он. — Художник. Мольберт, вино, муза.

Он представил себя: берет, длинный шарф, сигарета в мундштуке, этюдник на плече. Стоит на Монмартре, рисует портреты туристов, пьёт абсент, спит в мансарде под крышей. Никаких коров, навоза, кредитов. Только творчество и свобода.

— А ты умеешь рисовать? — спросил он себя.

Ответа не было. Но руки помнили. Руки всегда помнили. Хирургические швы, гитарные аккорды, кулинарные рецепты, гаечные ключи. Почему бы им не запомнить и кисть?

В тот вечер он достал из-под кровати старый альбом и карандаши — остались от Кати, когда она приезжала несколько недель назад, она рисовала наброски в минуты отдыха. Попробовал изобразить Зорьку. Получилось коряво, но узнаваемо — рога, вымя, философский взгляд. Потом нарисовал дядю Витю — тот получился похожим на картофелину с носом. Артём усмехнулся, положил карандаш.

Таланта нет, — подумал он. — Но научиться можно. В конце концов, я в хирургию пошёл, тоже не с руками, которые всё умели — учился годами.

Он вспомнил свою жизнь геолога — там он тоже не умел находить золото, пока не научился. Жизнь военного — летать не умел, пока тело не запомнило. Значит, и рисовать смогу, — решил он. — Вопрос не в способностях, а в желании.

Но желание ли это? Или очередной побег? Очередное «а если бы»?

Катя приехала под Рождество. Привезла подарки: тёплые носки, банку варенья и книгу о художниках-импрессионистах.

— Я видела, ты рисовал, — сказала она, кивнув на альбом. — Неплохо. Для начала.

— Ты считаешь, у меня есть талант?

— Я считаю, что у тебя есть руки. А руки, как ты говоришь, помнят всё.

Она поцеловала его в щёку, ушла готовить ужин. Артём остался сидеть с книгой. Листал страницы: Ван Гог, Гоген, Моне, Ренуар. Люди, которые жили ради искусства. Которые голодали, но не сдавались. Которые умирали в нищете, но создали вечность.