Кит Глубокий Прожилки времени

Глава 24. Рапорт

Спускаемый аппарат ударился о землю с глухим, утробным грохотом. Артёма вдавило в кресло — впервые за полгода он почувствовал вес. Настоящий, грубый, земной вес. Руки стали тяжёлыми, как свинцовые трубы. Грудную клетку сдавило — гравитация навалилась всей своей силой, заставляя сердце работать непривычно часто. Он с трудом вдохнул, чувствуя, как воздух, наполненный запахом гари и степи, заполняет лёгкие.

— Есть касание! — раздался в наушниках голос командира Ветровой. Спокойный, как всегда. — Экипаж, докладывайте о самочувствии.

— Норма, — ответил Ковалёв, но голос его дрожал.

— Норма, — повторил Морозов.

— Норма, — сказал Артём. И сам себе не поверил.

Норма — это когда всё болит. Когда каждый позвонок ноет, привыкая снова сжиматься под тяжестью тела. Когда мышцы дрожат от напряжения, потому что забыли, как держать кости. Когда в ушах звенит тишина — не та, космическая, а земная, наполненная шумом ветра и треском рации.

За бортом завыли сирены — к месту посадки мчались вертолёты поисковой службы. Артём сидел, вжатый в кресло, и смотрел в маленький иллюминатор. Там, за бронированным стеклом, была земля. Серая, выжженная солнцем, с редкими кустиками полыни. Небо — бледно-голубое, с облаками, которые двигались медленно и важно.

После четырёхсот километров пустоты это небо казалось тесным. Низким. Почти рукотворным.

Его вытаскивали из капсулы в скафандре, который весил теперь не десять килограммов, а все пятьдесят. Ноги подкашивались — они забыли, как ходить. Артём стоял, широко расставив ноги, и чувствовал себя новорождённым жеребёнком. Рядом суетились врачи в белых халатах, задавали дурацкие вопросы: «Как самочувствие?», «Как настроение?», «Что чувствуете?».

Он не отвечал. Он смотрел на горизонт.

Прямая линия. Чёрт возьми, горизонт был прямой линией! На станции он привык к изогнутому краю Земли — постоянному напоминанию, что ты паришь над шаром. А здесь — плоскость. Бесконечная, спокойная, как стол.

Журналисты налетели, едва он переступил порог аэродрома. Микрофоны, камеры, вопросы — всё смешалось в один яркий, галдящий ком.

— Артём Викторович, как вам Земля после полугода в космосе?

— Прекрасна, — ответил он автоматически. — Ничего лучше не видел.

— Какие планы на будущее? Будете ли готовиться к следующему полёту?

— Планы? — Он замялся. — Пока не знаю.

— Как вам работалось с командиром Ветровой?

— Скала, — усмехнулся он. — Настоящая скала.

Через несколько дней вертолёт доставил их в Звёздный городок. Там был банкет, речи, награды. Генерал вручал ему медаль «За заслуги перед Отечеством» и говорил что-то про «выдающийся вклад в освоение космоса». Артём смотрел на медаль — золотой круг на муаровой ленте — и не чувствовал ничего. Ни гордости, ни радости. Только пустоту. Ту же самую, что за иллюминатором.

Дома, в своей московской квартире, он просидел три дня, не выходя. Квартира казалась огромной после тесных отсеков станции. Потолки — невыносимо высокими. Полы — неудобно твёрдыми. Диван — слишком мягким, он в нём утопал, как в зыбучих песках.

Земные запахи раздражали. Бензин за окном, жареный лук из соседней квартиры, цветы на подоконнике — всё это было слишком ярким, агрессивным после стерильного воздуха станции. Он включил вентилятор, чтобы создать привычный гул, но шум был другим — не ровным, а прерывистым, с перебоями.

Он не спал. Точнее, спал, но сны были пустыми — без цвета, без звука, без лиц. Он просыпался и подолгу смотрел в потолок. Белый. Без трещин. Как в операционной. Как на станции.

На четвёртый день позвонил Ковалёв.

— Сидоров, ты как? А то я вчера у врачей был — у меня вестибулярка не приходит в норму. Морозов говорит, месяц-два адаптации.

— Нормально, — ответил Артём.

— Врёшь, — сказал Ковалёв. — Я тебя знаю. У тебя голос какой-то совсем подавленный.

— Просто устал.

— Отдыхай. Через неделю в Центре планёрка по следующему полёту. Тебя хотят назначить командиром экипажа.

Артём промолчал.

— Сидоров! — Ковалёв повысил голос. — Ты слышал? Командиром! Это же мечта! Ты о таком всегда говорил.

— Мечта, — повторил Артём. — Угу.

Он положил трубку и долго сидел, глядя на телефон.

Через неделю он приехал в Центр управления. В коридорах пахло кофе и бумагой — привычные, земные запахи. Он прошёл мимо стенда с фотографиями космонавтов, миновал пост дежурного, поднялся на второй этаж.

В кабинете начальника лётной службы сидели трое: генерал-полковник Строганов (сухой, седой, с лицом, которое не умело улыбаться), его заместитель подполковник Ершов (молодой, амбициозный) и психолог, пожилая женщина с внимательными глазами.

— Садитесь, Сидоров, — сказал генерал, указывая на стул. — Докладывайте о состоянии.

— Физически — норма. — Артём сел. — Психологически — устал.

— Устали — это нормально после ста восьмидесяти суток. — Генерал кивнул психологу. — Татьяна Ивановна, ваше заключение.

— Лёгкая дезадаптация, — сказала психолог. — Справится за месяц.

— Отлично. — Строганов достал папку. — Тогда перейдём к делу. Вас рекомендуют на должность командира основного экипажа МКС-78. Полёт — через четырнадцать месяцев. Подготовка начинается через три недели. Ваше согласие?

Артём посмотрел на папку. На медаль, которая висела у него на кителе. На лица людей, которые ждали ответа.

— Не могу, — сказал он тихо.

— Не можете? — Генерал приподнял бровь. — В смысле? Вы — лучший бортинженер. У вас идеальные показатели. Экипаж вас уважает. Что случилось?

— Космос, — ответил Артём. — Он... не то, что я ожидал.

— А что вы ожидали? Романтики? — Ершов усмехнулся, но генерал бросил на него холодный взгляд.

— Я ожидал, что буду счастлив, — сказал Артём. — А я был одинок. Шесть месяцев. В тесной банке. С вентиляторами, которые гудят круглые сутки. С мышцами, которые тают. Со снами, где нет ничего. Я смотрел на Землю и плакал. Понимаете? Плакал. Взрослый мужик, космонавт. Потому что небо перестало быть радостью.

В кабинете повисла тишина.

— Сидоров, — генерал заговорил мягче, почти отечески. — У всех бывает кризис. Вы перегорели. Но это проходит. Возьмите отпуск, отдохните, сходите к психологу. Через месяц вы сами захотите вернуться.

— Не захочу, — сказал Артём. — Я принял решение.

— Какое?

— Я пишу рапорт об отставке.

Генерал откинулся на спинку кресла. Ершов открыл рот, но не издал ни звука. Психолог смотрела на Артёма с интересом, смешанным с грустью.

— Вы понимаете, что это конец карьеры? — спросил Строганов. — Космонавтов, ушедших по собственному желанию, не берут обратно. Никогда.

— Понимаю.

— Вы понимаете, что вы — герой? — Генерал почти кричал. — Вас узнают на улицах! Дети пишут вам письма! Вы — пример для подражания!

— Я понимаю, — повторил Артём. — Но я больше не хочу быть примером. Я хочу быть собой.

— А кто вы? — спросила психолог тихо.

Артём посмотрел на неё. В её глазах была не насмешка, а искренний вопрос.

— Не знаю, — ответил он. — Но я хочу это узнать. Не на орбите. На Земле.

Он написал рапорт в тот же вечер, сидя за своим кухонным столом. Ручка скользила по бумаге — привычное движение после тысяч подписей в журналах и бортжурналах.

«Начальнику Центра подготовки космонавтов имени Ю.А. Гагарина

от Сидорова Артёма Викторовича

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу уволить меня с должности космонавта-испытателя по собственному желанию в связи с переходом на другую работу. Службу в отряде космонавтов считать завершённой. Претензий к командованию не имею...»

Он перечитал текст, усмехнулся. «В связи с переходом на другую работу». Какую работу? Он не знал. Но знал точно: космонавтом он больше не будет.

На следующий день рапорт лежал на столе у генерала. Строганов прочитал, положил ручку, снял очки.

— Сидоров, я в последний раз спрашиваю. Ты уверен?

— Абсолютно.

— Тогда подпишу. — Генерал взял ручку, замер на секунду. — Знаешь, я тоже когда-то хотел уйти. После первого полёта. Казалось, что космос вынул из меня душу и заменил вакуумом. Но я остался. И не пожалел.

— Я оставаться не буду, — сказал Артём. — Я устал от вакуума.

Генерал подписал.

Выйдя из кабинета, Артём столкнулся с Ветровой. Командир смотрела на него без удивления — видимо, уже знала.

— Правильно делаешь, — сказала она тихо. — Космос — для одиночек. Для тех, кому нечего терять на Земле. А у тебя, я вижу, есть что терять.

— Не уверен, — ответил Артём.

— А я уверена. Ты просто забыл.

Она развернулась и ушла. Артём остался стоять в пустом коридоре. Сквозь окно лился солнечный свет — тёплый, земной, живой.

Он продал квартиру в Москве за месяц. Деньги положил на счёт — не маленькие, космические надбавки и премии окупились. Потом взял карту, сел на поезд и поехал на юг.

Он не знал, куда едет. Просто смотрел в окно, как меняются пейзажи: города, поля, леса, реки. Где-то под Воронежем он вышел на маленькой станции, название которой не запомнил. Прошёл пешком через деревню, вышел за околицу — и остановился.

Поле. Бескрайнее, зелёное, с редкими берёзами у горизонта. Небо высокое, синее, с кучевыми облаками. Тишина.

Не та, вакуумная, от которой звенит в ушах. А настоящая — со стрекотом кузнечиков, с пением птиц, с шелестом травы.

Он постоял несколько минут, вдыхая запах цветущего клевера. И вдруг понял: он вернулся. Не в Москву, не на станцию. На Землю. Ту самую, которую поклялся забыть.

В ближайшей деревне он нашёл дом — старый, бревенчатый, с покосившейся крышей, но крепкий. Хозяин, древний дед, продал его за бесценок — «всё равно сыновья в городе, не нужен им дом». Артём купил, даже не торгуясь.

Первые две недели он просто спал. Спал по двенадцать часов в сутки, просыпаясь только чтобы поесть и выйти на крыльцо — посмотреть на небо. Потом начал приводить дом в порядок. Починил крышу — навыки механика пригодились. Побелил печь. Вставил новые стёкла.

Сосед — дядя Витя, плотный мужик с вечно красным носом — принёс рассаду.

— Ты, городской, чаво купил-то? — спросил он, оглядывая участок. — Тут землю пахать надо. А ты, небось, и лопату в руках не держал.

— Держал, — усмехнулся Артём. — Я много чего держал.

Он вскопал огород сам — за три дня, с утра до вечера, с мозолями на ладонях и болью в пояснице. Посадил картошку, морковку, лук. Потом купил у дяди Вити инкубатор и десяток цыплят.

Жизнь текла медленно, как патока. Он вставал с петухами, работал до обеда, после обеда отдыхал в тени под яблоней, а вечером сидел на крыльце с кружкой парного молока и смотрел на звёзды.

Звёзды больше не манили. Они были красивыми — да. Но чужими. Как картинки из журнала.

— Осознанный отказ от мечты, — сказал он себе однажды. — Вот что это такое. Не вопрос «а если бы». А действие.

Он выбрал тишину. И в этой тишине, в запахе земли и навоза, в кудахтанье кур и стрекоте кузнечиков, он постепенно переставал быть космонавтом. Переставал быть героем. Переставал быть мечтателем.

Он просто был. Человек. В своём доме. На своей земле.

Однажды в почтовом ящике он нашёл конверт без обратного адреса. Внутри — открытка с видом Байконура. И несколько строк, выведенных незнакомым почерком:

«Артём, я узнала, что вы ушли. Грущу. Может, это глупо — грустить по человеку, которого видела только на фото и слышала в рации. Но вы научили меня одной вещи: быть настоящей. Спасибо. Ваша Катя».

Он перечитал три раза. Потом положил открытку в ящик стола, рядом с медалью.

На следующий день он купил корову.

Глава 25. Эко-рай

Пять утра.

Артём открыл глаза без будильника — привычка, въевшаяся в плоть за полгода на орбите, никуда не делась. Вентилятор на потолке гнал тёплый, пахнущий сеном воздух — вместо монотонного гула систем жизнеобеспечения. Он лежал, глядя в потолок. Деревянный, с тёмными от времени балками, без трещин в виде Африки. И вдруг улыбнулся.

Первый раз за много жизней я просыпаюсь без вопроса «а если бы». Просто потому, что уже задал его миллион раз. И ответ всегда был один: нигде нет рая. Есть только моменты.

Он сел на кровати. Тело отозвалось привычной тяжестью — не той, после космоса, когда гравитация давила, как бетонная плита, а нормальной, земной. Мышцы ныли после вчерашней работы, но ноющая боль была сладкой, почти приятной. Я жив, — подумал он. — Не парю в вакууме, не режу живые ткани, не играю чужие роли. Просто живу.

На кухне пахло молоком. Вчерашним, парным, которое он сам надоил от своей коровы. Артём поставил чайник, достал из погреба банку с мёдом — подарок дяди Вити за помощь с крышей сарая.

За окном начинался день. Петух орал так, будто его резали. Где-то вдалеке залаяла собака. Артём приоткрыл форточку и вдохнул полной грудью: запах росы, полыни, коровьего навоза (не такого противного, как в городе, а почти родного) и ещё чего-то сладкого — жимолости, что росла под окном.

После завтрака он вышел во двор.

Участок был не сказать чтобы большим — двадцать соток, заросших крапивой и лопухами, когда он купил дом полгода назад. Теперь здесь была огорожена территория для выгула животных, дощатый сарай, перестроенный из старого дровяника, и недавно сколоченный курятник, который ещё пах свежей стружкой.

В центре двора, привязанная к колышку, жевала траву Зорька — трёхлетняя корова рыже-пёстрой масти, купленная месяц назад у дяди Вити за смешные деньги («всё равно забивать хотел, молока даёт мало, характер — стерва»). Зорька оказалась не стервой, а философом. Она смотрела на мир большими влажными глазами с таким выражением, будто знала тайну, недоступную людям, и не торопилась ею делиться.

— Доброе утро, красавица, — сказал Артём, погладил её по широкому лбу. — Как спалось?

Зорька фыркнула и отвернулась — демонстрировала независимость.

Он присел на корточки, взял ведро, начал доить. Пальцы помнили это движение — не из космоса, не из хирургии. Откуда-то из детства, когда он гостил у бабушки в деревне и пробовал доить её козу. Странно, — подумал он. — Я прожил десяток жизней, но навыки из каждой остались. Как же я держу всё это в голове?

Молоко лилось в ведро ровной струёй, пахло сеном и чем-то сладковатым. Артём работал ритмично, почти медитативно. В такие моменты мысли уходили, оставалось только тело, утро, корова и покой.

Вот оно, счастье, — мелькнуло в голове. — Не в космосе. Не на сцене. Просто здесь. Сейчас.

Закончив с дойкой, он перелил молоко в бидон, отнёс в погреб. Потом — корм курам, завтрак для кота (рыжего нахала, который прибился неделю назад и вёл себя так, будто дом принадлежит ему), проверка забора на скотном дворе.

К восьми часам он уже работал в огороде.

Это была его гордость и боль. Двадцать соток, которые он превращал в органическое хозяйство — по советам из интернета, по подсказкам дяди Вити, по наитию, оставшемуся от жизни кондитера (там он знал толк в растениях, только не в картошке, а в ванили и миндале). Грядки с зеленью, кусты смородины и крыжовника, теплица с помидорами (воняли ботвой так, что кружилась голова), и — отдельная история — небольшая делянка, засаженная лавандой.

Лаванда. Она появилась здесь случайно. В прошлой жизни, жизни кондитера, он покупал сухие цветы лаванды для выпечки и ванн. Лена любила этот запах. А здесь, в деревне, он как-то заказал саженцы в интернете и посадил вдоль дорожки к дому. Ради воспоминания. Ради улыбки, которая появлялась на губах, когда ветер приносил этот тонкий, горьковато-сладкий аромат.

Сейчас лаванда цвела вовсю — лиловые метёлки покачивались на ветру, над ними гудели пчёлы. Артём присел на корточки, провёл рукой по цветам. Пальцы стали влажными от утренней росы, запах ударил в нос — не такой, как из пакета, а живой, сложный, с нотками земли и мёда.

Лена, — подумал он. — Здесь я посадил это для тебя. Даже если ты никогда этого не увидишь.

К десяти часам пришёл дядя Витя.

Сосед был мужиком кряжистым, с красными щеками и вечно мокрыми от слёз глазами — аллергия на цветение. Он принёс свежих яиц (у него кур было в три раза больше, чем у Артёма) и бутылку самогона «для знакомства», хотя знакомы они были уже месяц.

— Сидоров, ты чего с этой лавандой возишься? — спросил дядя Витя, кивая на грядку. — Траву бы посадил полезную — укроп, петрушку. А это баловство.

— Эфирные масла буду делать, — ответил Артём, выпрямляясь. — Мыло варить. На заказ.

— Мыло? — Дядя Витя покрутил пальцем у виска. — Ты, городской, с ума сошёл. Кто здесь мыло покупать будет? У нас и вода-то не всегда из крана течёт.

— В город буду возить. В интернете продавать. Органика, эко-продукты — сейчас это модно.

— Модно... — передразнил сосед, сплюнул сквозь зубы. — Ладно, твоё дело. Я вот чего пришёл-то. У меня трактор сломался. «Беларусь», старый, колхозный. В сервисе сказали — запчастей нет, а новый трактор — миллионы. Может, глянешь? Ты ж вроде космонавт, они в технике должны шарить.

Артём усмехнулся. Космонавт, который когда-то был механиком. И хирургом. И кем только не был.

— Посмотрю, — сказал он. — Но не сейчас. После обеда.

Дядя Витя ушёл, оставив яйца и самогон. Артём сполоснул руки, сел на крыльцо, налил себе кружку молока. Вкус — густой, сладкий, с привкусом травы. Ни в одной жизни я не пил такого молока, — подумал он. — Потому что в других жизнях я не вставал в пять утра, чтобы подоить корову.

К обеду приехала почта.

Белая «Газель» подкатила к калитке, водитель — молодой парень в кепке — кинул в ящик несколько газет и одно письмо. Артём подошёл, вытащил конверт. Тонкий, бумажный, без обратного адреса. Но почерк — крупный, с наклоном вправо — он узнал сразу, Катя.

Он открыл конверт дрожащими пальцами. Внутри — лист в клетку, вырванный из тетради. И несколько строчек:

«Артём, я узнала ваш адрес у Ковалёва (он не хотел давать, но я пригрозила, что пожалуюсь на него начальству за хамство). Не пишите ничего в ответ, если не хотите. Я просто хотела сказать: я тоже уволилась из Центра. Переехала к маме в Рязань. Работаю в обычной школе, учу детей физике. Звёзды теперь вижу только в телескоп, и это правильно. Потому что настоящие звёзды — не на небе. Они — внутри людей. Вы научили меня этому. Спасибо. Твоя Катя.»

Артём перечитал три раза. Потом свернул письмо, положил в карман рубашки. Сел на крыльцо, уставился в небо. Синее, бескрайнее, с редкими облаками.

Она уволилась из-за меня? Нет. Не из-за меня. Благодаря мне.

Он вспомнил её голос — низкий, с хрипотцой, смеющийся. Вспомнил, как она говорила: «Вы опасный человек. Вы чините насосы за двадцать минут и заставляете диспетчеров влюбляться в голоса космонавтов». Тогда он не придал значения. А теперь понял: между ними действительно было что-то. Недосказанное. Оборванное. Как телефонный разговор на полуслове.

— Катя, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как я хочу тебе ответить. Но что я скажу? Что живу в деревне, дою корову и варю мыло из лаванды? Что сбежал от космоса, чтобы стать фермером?

Он вздохнул, спрятал письмо в стол, рядом с открыткой, которую получил месяц назад. Потом, — решил он. — Напишу потом. Когда пойму, что сказать.

После обеда он пошёл к дяде Вите.

Трактор стоял за сараем, заросший лопухами, с проржавевшим кузовом и колесом, которое давно спустило. Артём открыл капот — в моторном отсеке было темно, пахло маслом и мышами.

— Двигатель не заводится? — спросил он.

— Заводится, но чихает. И масло жрёт как не в себя. Механик сказал — поршневая группа изношена.

— А запчасти?

— Нету. Трактор старый, «Беларусь» МТЗ-50. Ему лет сорок, может даже больше. Таких уже не делают.

Артём полез внутрь. Пальцы сами нащупали свечи, провода, карбюратор. Знакомая работа, — подумал он. — В другой жизни я чинил такие же двигатели на «Жигулях». Только там было проще — освещение, подъёмник, нормальный инструмент.

Он работал до вечера. Выкрутил свечи — чёрные, в масле. Проверил компрессию — почти ноль. Снял головку блока цилиндров, заглянул в цилиндры. Поршни были в нагаре, кольца залегли, гильзы имели заметный износ.

— Капиталка нужна, — сказал он дяде Вите. — Расточка гильз, новые поршни, кольца, вкладыши. И карбюратор перебрать.

— Где ж я возьму поршни?

— Закажем. По интернету. Китайские должны подойти.

Дядя Витя с сомнением покачал головой.

— Ты уверен?

— Я уверен, что без трактора ты не вспашешь поле. А без пахоты не будет урожая. А без урожая ты зарежешь корову и будешь пить самогон до весны.

— Это ты про меня? — обиделся сосед.

— Это я про ситуацию.

Они договорились: Артём делает ремонт, дядя Витя покупает запчасти. Взамен — трактор в аренду на месяц, когда Артёму нужно будет пахать своё поле, которое он уже приметил взять в аренду у колхоза.

Домой он вернулся затемно. Уставший, пропахший маслом и соляркой, но довольный. Руки помнят, — думал он, отмывая пальцы в тазу. — Даже спустя столько жизней. Проклятые золотые руки.

Ночью он сидел на крыльце, смотрел на звёзды. В деревне не было уличного освещения, и небо раскрывалось во всей своей полноте — Млечный Путь, россыпи созвездий, падающие звёзды, которые он успевал загадывать.

Если бы я остался космонавтом, — начал было он, но оборвал себя на полуслове.

— Нет, — сказал он вслух. — Хватит «если бы». Ты здесь. Ты жив. Ты держишь корову, чинишь трактор, сажаешь лаванду. И это не хуже, чем летать в космос. Просто другое.

Вспомнил письмо Кати. Вспомнил её голос. И вдруг понял, что хочет ответить. Не завтра. Не когда поймёт, что сказать. А сейчас. Прямо сейчас.

Он зашёл в дом, достал лист бумаги, ручку. Написал:

«Катя, здравствуйте.

Я получил ваше письмо. Спасибо. Вы не представляете, как важно знать, что есть кто-то, кто помнит меня не как космонавта-героя, а как человека, который чинил насос в четыре утра и болтал с диспетчером.

Я ушёл из космонавтики. Живу в деревне, работаю на земле. У меня есть корова (Зорька, стерва ещё та), куры, огород и лавандовое поле — пока что крошечное, но с большой любовью. Я делаю мыло и эфирные масла. Пока не продаю, только варю для себя. Пахнет вкусно.

Вы пишете, что настоящие звёзды — внутри людей. Я согласен. И я хотел бы когда-нибудь увидеть вашу звезду. Не в телескоп. Просто так. Если вы не против.