Полная версия:
Кит Глубокий Прожилки времени
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Он медленно поднёс руку к лицу. Отражение повторило движение.
— Твою мать, — прошептал Артём.
Воспоминания хлынули не ударом, а плавным потоком, как будто кто-то включил проектор и прокрутил нарезку из чужих, но уже своих отрезков жизни. Он — Артём Сидоров, тридцать девять лет, актёр. Не какой-нибудь там статист — звезда. Главная звезда самого рейтингового сериала страны, мыльной оперы «Любовь в переулках». Он играет бизнесмена Максима Таганцева — сурового, обаятельного негодяя с золотым сердцем. Три сезона, двадцать миллионов просмотров в неделю, награда «Лучшая мужская роль» на фестивале «ТЭФИ-регион». Его узнают на улицах, девушки просят автографы, фотографии с ним расходятся в интернете за минуты.
Он снова посмотрел в зеркало. В этой жизни он был не просто успешен — он был любим. Толпами. Миллионами людей, которые не знают его настоящего, но обожают персонажа, которого он играет.
— Артём, ты готов? — раздался голос из-за двери. Женский, бархатный, с нотками металла.
Дверь открылась, и вошла Алиса. Высокая, черноволосая, в белом пиджаке, с идеальным макияжем и холодной улыбкой, которая не касалась глаз. Её каблуки цокали по полу, как метроном. Продюсер. И не просто продюсер — любовница. В этой жизни. Память услужливо подбросила детали: два года вместе, её квартира на Патриарших, его приезды после съёмок, их ночи, в которых было больше договорённостей, чем страсти. Она говорила ему: «Ты — бренд. Я — твой менеджер. Не путай». Но иногда, когда выпивала, добавляла: «Без меня ты никто».
— Ты прекрасен, — сказала Алиса, вставая за его спиной и поправляя ему воротник рубашки. — Сегодня важная сцена. Признание Таганцева в любви. Зрители ждали этого три сезона. Выдай эмоцию.
— Какую? — спросил Артём, ещё не до конца освоившись в этом теле.
— Ту, за которую тебе платят миллион за серию. — Она чмокнула его в щеку, оставив след помады, и тут же стёрла его пальцем. — Ты наша золотая жила, Артём. Не подведи.
«Золотая жила», — повторил он про себя. Неделю назад он искал золото в горах с дядей Сашей. А теперь золото — он сам. Ирония, достойная сценариста.
Съёмочная площадка встретила его шумом, светом и десятками глаз. Режиссёр — грузный мужчина с бородкой и вечно недовольным лицом — махнул рукой: «На исходную!». Осветители, звукооператоры, гримёры, ассистенты — все засуетились, как муравьи. Артёма подвели к декорации — уютная квартира, диван, торшер, окно с видом на бутафорский город.
— Мотор!
Партнёрша по сцене — молодая актриса с большими глазами и дрожащими губами — стояла напротив. Она произнесла текст, он ответил. И вдруг Артём почувствовал, как тело живёт своей жизнью. Голос стал ниже, бархатистее. Глаза наполнились болью, которую он не испытывал. Руки сами потянулись к её лицу.
— Я люблю тебя, — сказал он, глядя в камеру, которая наехала на крупный план.
Режиссёр крикнул: «Стоп! Снято!»
— Сидоров, ты гений! — заорал он, вскакивая с кресла. — Второй дубль не нужен! Это в нарезку, на монтаж!
Артём смотрел на свои руки. Они не дрожали. Они играли.
После съёмок — автограф-сессия у входа в павильон. Толпа фанатов, человек сто, в основном девушки. Плакаты с моим лицом, визги, вспышки телефонов. Кто-то тянет руку с маркером, кто-то дарит цветы, кто-то плачет. «Артём, вы лучший!», «Артём, спасибо за Максима!», «Я вас люблю!».
Он улыбался — той самой улыбкой, которую выучил по ролям. Она не требовала усилий. Она включалась автоматически, как подъёмный кран в автосервисе. «Как тебя зовут?», «Спасибо, дорогая», «Обязательно приходи на премьеру четвёртого сезона».
Он подписал открытки, сфотографировался, помахал рукой. А когда сел в чёрный внедорожник с тонированными стёклами и водителем, который назвал его «Артём Викторович», выдохнул и закрыл глаза.
— Куда едем? — спросил водитель.
— Домой, — ответил Артём.
Домой — это была квартира на пятом этаже нового комплекса в центре Москвы. Белые стены, дизайнерская мебель, хрустальные люстры, на стене — постеры с его же фильмами. И ни одного живого цветка. Ни одной фотографии настоящих людей. Только афиши, журналы с его лицом на обложке, статуэтка ТЭФИ на каминной полке.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник — дорогая еда, приготовленная домработницей, которую он видел раз в неделю. Достал бутылку минеральной воды, сделал глоток. Вкус — никакой. Как и всё в этой жизни.
Он лёг на диван, уставился в потолок. Идеально белый, без трещин. И вдруг понял, что скучает по трещине в виде Африки из своей самой первой жизни. По дыре в потолке, которая была Австралией. По запаху бензина, маслу и той просроченной надежде.
Первые три дня в теле звезды мыльной оперы были упоительными. Артём просыпался от того, что его будил не будильник, а голос Алисы по видеосвязи: «Доброе утро, красавчик. У тебя интервью в одиннадцать. Не опаздывай». Он ехал в студию, говорил заученные фразы про творчество, про любовь к зрителям, про «сложный образ Максима, который, безусловно, повлиял на мою жизнь». Журналисты записывали, фотографы щёлкали, поклонники ловили каждое слово. Вечером — съёмки, потом ужин в ресторане, где на него оглядывались, и домой. В пустую квартиру.
На четвёртый день он сидел в гримёрке между дублями и вдруг осознал: его жизнь — это бесконечная череда масок. На съёмочной площадке он Максим Таганцев. На интервью — звезда Артём Сидоров, который должен быть обаятельным и скромным. На светских мероприятиях — икона стиля, улыбающийся для папарацци. С Алисой — любовник, который не смеет перечить, потому что она держит контракты и рекламные бюджеты.
Но кто он, когда снимает грим и остаётся один?
Никто.
Пустота.
В пятницу вечером, после съёмок очередной мелодраматической сцены, он вернулся в гримёрку и долго сидел перед зеркалом, глядя на своё лицо. Грим уже сняли, но оставалась маска — та, которую невозможно стереть влажной салфеткой. Привычка улыбаться. Привычка говорить «Всё отлично». Привычка не замечать, что внутри пусто.
Алиса зашла без стука. Она всегда заходила без стука — эта квартира, эта гримёрка, этот мир были её.
— Ты чего сидишь? — спросила она, закуривая. — Домой поехали. Завтра трудный день.
— Алиса, — сказал он, не оборачиваясь, — ты когда-нибудь чувствовала, что играешь роль даже тогда, когда никто не смотрит?
Она выпустила дым в потолок.
— Это называется жизнь, Артём. Все играют. Просто у тебя камера всегда включена.
Она подошла, положила руки ему на плечи.
— Не рефлексируй. Ты наша золотая жила. Пока ты играешь — ты нужен. Перестанешь — тебя забудут. Это шоу-бизнес, дорогой. Не психотерапия.
Он промолчал. Алиса ушла, хлопнув дверью.
Артём остался один. Взял телефон, открыл фото — старые снимки из других жизней? Нет. Здесь были только его фото с премьер, с вечеринок, с отдыха на Мальдивах. Ни одной настоящей. Даже родителей не было в списке контактов — они умерли, когда он учился в театральном.
Он вспомнил жизнь кондитера — Лена, Маша, Глеб, запах ванили. Вспомнил жизнь геолога — палатка, костёр, дядя Саша с его ворчанием, Женя с плюшевым зайцем. Вспомнил жизнь хирурга — операционная, скальпель, благодарные пациенты, пустая квартира. Везде была пустота. Но там — хотя бы что-то настоящее. Здесь — даже пустота фальшивая.
— А если бы я не стал актёром? — спросил он у зеркала. — Если бы я пошёл в лётное училище? Или остался геологом? Или...
Он не закончил. Щелчка не было. Потому что эта жизнь ещё не закончилась.
На следующий день — премьера новой серии. Кинозал, красная дорожка, вспышки камер. Артём шёл по ковровой дорожке в идеально сидящем костюме, улыбался, махал рукой. Толпа скандировала: «Максим! Максим!». Он чувствовал себя рок-звездой — жизнь где он пел по грязным клубам. Там у него было всё и ничего. Здесь — тоже всё и ничего, только дороже.
В фойе его поймала Алиса.
— Хорош, — сказала она, поправляя ему галстук. — Улыбайся шире. Сегодня подписываем контракт на четвёртый сезон. Твоя ставка — два миллиона за серию.
— А если я не хочу четвёртый сезон? — спросил он тихо.
Она посмотрела на него как на сумасшедшего.
— Ты не хочешь два миллиона?
— Я хочу проснуться однажды и не думать о том, кого мне сегодня играть.
— Так проснись актёром, — отрезала Алиса. — Ты актёр, Артём. Это не профессия. Это жизнь.
Она ушла к спонсорам. Он остался стоять посреди шумного зала, где все улыбались, никто не грустил, и никто никогда не спрашивал «как ты на самом деле?». Потому что всем было плевать. Важен был образ. Важны были рейтинги. Важны были деньги. А он — просто инструмент. «Золотая жила», которую разрабатывают, пока не иссякнет.
Артём поднял глаза к потолку. Там, за стеклянной крышей, было вечернее небо. Ни одной звезды.
— Забирай, — прошептал он. — Эту жизнь. Она не моя.
Но Вселенная не торопилась.
Премьера началась. Он сидел в первом ряду, смотрел на себя на экране — красивый, уверенный, любимый. Вокруг аплодировали, смеялись, плакали. А он чувствовал только одно: когда закончатся титры и погаснет свет, он снова останется один. В гримёрке. С зеркалом и лампочками.
И завтра снова наденет маску.
Потому что это — его работа.
Его награда.
Его проклятие.
Глава 20. Последняя роль
Съёмки четвёртого сезона начались через две недели после премьеры. Артём приехал в павильон за час до съёмок — привычка из прошлых жизней, где опоздание могло стоить всего. Он сидел в гримёрке, листал сценарий и чувствовал, как текст выскальзывает из головы. Слова были чужими. Все слова, которые он произносил за последние годы, были чужими.
— Артём, на площадку! — крикнул ассистент режиссёра.
Сцена была простая: Максим Таганцев ремонтирует старую машину в гараже, чтобы впечатлить героиню. Находка, рассчитанная на ностальгию по девяностым. Реквизит — старенький «Запорожец» на подъёмнике, набор ржавых ключей, канистра с маслом.
— Мотор! — скомандовал режиссёр.
Артём взял гаечный ключ, наклонился над двигателем. И вдруг почувствовал, как пальцы сами заскользили по знакомым деталям. Карбюратор. Трамблёр. Масляный щуп. Он не играл — он делал. Реально, по-настоящему, как в своей первой жизни. Проверил уровень масла, подтянул хомут воздушного фильтра, поправил провод высоковольтного зажигания.
— Стоп! — заорал режиссёр, вскакивая с кресла. — Что ты делаешь? Какого хрена?
— Чиню, — ответил Артём, не выпрямляясь.
— В сценарии этого нет! Ты должен был просто повернуть ключ и вздохнуть с облегчением! А ты полез внутрь! Это не твоя работа!
— Реквизит сломан, — спокойно сказал Артём. — Карбюратор забит, двигатель не заведётся. Если я просто поверну ключ — зрители услышат, что стартер крутит впустую. Они не дураки.
Режиссёр побагровел.
— Ты актёр! Твоё дело — играть, а не лезть в механику! У нас есть специальная механики, которые
— Которых нет на площадке, — перебил Артём, вытирая руки ветошью. — Я уже починил. Можете снимать.
Он отошёл в сторону, бросил ключ на верстак. Тишина повисла на пять секунд. Потом режиссёр махнул рукой оператору:
— Снимаем, чёрт с ним. Но после съёмок я жалуюсь Алисе.
Артём усмехнулся. Алисе. Конечно. Куда же без неё.
Вечером его вызвали в продюсерский офис. Алиса сидела за столом, листая контракты, и не подняла головы, когда он вошёл.
— Артём, ты идиот, — сказала она ровно, как констатировала погоду за окном. — Режиссёр в бешенстве. Я еле уговорила его не переписывать сцену.
— Я починил двигатель.
— Плевать. Ты нарушил съёмочный процесс.
— Двигатель был сломан. Если бы я не починил, сцена выглядела бы фальшиво.
Алиса наконец подняла голову. В её глазах была усталость — не та, человеческая, а продюсерская: «мой актив ведёт себя непредсказуемо».
— Слушай меня, золотце. — Она встала, обошла стол, села на край. — Ты не механик. Ты не слесарь. Ты — бренд. Твои руки должны держать микрофон на интервью, а не гаечные ключи. Понял?
— Понял, — ответил Артём, хотя внутри всё кипело.
Она улыбнулась — той самой холодной улыбкой — и погладила его по щеке.
— Вот и умница. Кстати, завтра у нас пиар-акция. Ты едешь в детский хоспис. Фотографы, журналисты. Твоя задача — улыбаться, обнимать больных детей и говорить, как важно помогать. Это поднимет рейтинги.
Артём замер.
— А если я не хочу использовать больных детей для пиара?
— Тогда рейтинги упадут, контракт на четвёртый сезон перепишут, и ты останешься без двух миллионов за серию. Выбирай, дорогой.
Он выбрал. Поехал. Улыбался. Обнимал. Фотографировался. А вечером, в гостинице, долго сидел в ванной, глядя на свои руки. Они пахли не маслом и не лекарствами. Они пахли чужими слезами и лицемерием.
На следующий день на площадке он познакомился с Верой Павловной. Пожилая актриса, семьдесят три года, играла роль бабушки главной героини — эпизодическую, но важную. Она пришла на съёмки раньше времени, сидела в углу с кружкой чая и смотрела на суету с мудрой грустью.
— Вы новенькая? — спросил Артём, подсаживаясь.
— Я тут уже сорок лет, голубчик, — усмехнулась она. — Просто меня редко приглашают. Возраст.
Она оказалась удивительно простой в общении. Рассказала, как начинала в провинциальном театре, как играла матерей, бабушек, тётушек — всё второстепенные роли. Ни одной главной. Ни одной награды. Только уважение коллег и любовь зрителей, которая не греет, когда возвращаешься в пустую квартиру.
— Всю жизнь играла чужих матерей, — сказала Вера Павловна, глядя в окно на серое небо. — Теперь у меня нет своих детей. Сын живёт в Германии, звонит раз в год. Дочь вышла замуж за американца, я её видела последний раз на её свадьбе — десять лет назад. И всё.
— А муж? — спросил Артём.
— Умер. Давно. Я и не заметила, как осталась одна. Знаете, Артём, в нашей профессии легко потерять себя. Ты играешь кого-то настолько убедительно, что забываешь, кто ты на самом деле. А когда снимаешь грим — под ним пустота.
Он смотрел на неё и видел своё отражение. Не в зеркале — в судьбе. Через тридцать лет он мог стать таким же. Одиноким, уставшим, ненужным. С кучей ролей и ни одной настоящей жизни.
— Я не хочу так, — сказал он.
— А выбор у тебя есть? — спросила Вера Павловна и ушла на съёмку.
В день премьеры четвёртого сезона — грандиозный банкет в отеле «Москва». Фуршет, шампанское, звёзды, журналисты. Артём надел костюм, который выбрала Алиса, приехал за час до начала. В фойе его уже ждали — аплодисменты, улыбки, вопросы.
Он искал Алису глазами. Не нашёл. Зато нашёл её ассистентку — девушку с красными глазами.
— Алиса где? — спросил он.
— Она она не придёт. — Девушка отвела взгляд. — Она уехала.
— Куда?
— В Париж. С с Константином Борисовичем. Продюсером конкурентного канала. Они подписали контракт вчера.
Артём замер. Константин Борисович — его главный конкурент, который переманил Алису с формулировкой «более выгодные условия». И она ушла. Не попрощавшись. Не объяснив. Просто собрала вещи и улетела.
— А контракт на четвёртый сезон? — спросил он механически.
— Его заморозили. Без Алисы вы понимаете. Команда не знает, что делать.
«Вот она, цена славы, — подумал Артём. — Тебя любят, пока ты приносишь деньги. Перестаёшь — выкидывают, как старый реквизит».
Он вышел на сцену, когда ведущий объявил: «А теперь слово звезде сериала — Артёму Сидорову!». Зал взорвался аплодисментами. Сотни людей, улыбки, бокалы. Никто не знал, что он узнал час назад. Никому не было до этого дела.
Он подошёл к микрофону. Посмотрел в зал. И вдруг понял, что не может сказать заученную речь. Не может улыбаться. Не может играть.
— Друзья, — начал он, и голос его дрогнул. — Я хочу рассказать вам правду. Не про Максима Таганцева. Про себя.
Зал притих.
— Я играю уже двадцать лет. На сцене и в жизни. Я играл механика, который ненавидел свою работу, но делал вид, что всё нормально. Я играл кондитера, который боялся разорения, но улыбался клиентам. Я играл военного, который не хотел летать, но выполнял приказы. Я играл хирурга, который спасал чужие жизни, но не мог спасти свою семью. Я играл геолога, который бежал от себя в тайгу. А теперь я играю звезду мыльной оперы, которая живёт в пустой квартире и не знает, что такое счастье.
Зал молчал. Кто-то растерянно засмеялся, подумав, что это шутка.
— Это не шутка, — сказал Артём. — Я перестал понимать, где кончается роль и начинается я. Я смотрю в зеркало и вижу чужого человека. Я просыпаюсь и не знаю, зачем. Я окружён людьми, но совершенно один. Потому что все они любят не меня. Они любят персонажа, которого я играю. А когда я снимаю грим — расходятся. Аплодисменты стихают. А я остаюсь.
Он сделал паузу. В глазах защипало, но он не заплакал.
— Я больше не хочу играть. Ни в кино, ни в жизни. Я хочу проснуться и почувствовать, что это — моё. Настоящее. Может быть, не идеальное, но своё. Где есть запах бензина или ванили — не важно. Где есть люди, которым я нужен не потому, что я звезда, а потому что я — это я.
Он замолчал. Зал взорвался аплодисментами. Встали все — от первого ряда до галёрки. Гремели, свистели, кричали «Браво!». Кто-то плакал. Журналисты лихорадочно строчили в телефонах.
— Спасибо, — сказал Артём в микрофон и положил его на пюпитр.
Он развернулся и ушёл со сцены. Не оглядываясь. Не махая рукой.
В гримёрке он долго снимал грим. Ватными дисками, аккуратно, как учила Алиса — по массажным линиям, чтобы не растягивать кожу. Смотрел в зеркало, как из-под слоя краски проступает его лицо — усталое, с морщинами, которые не мог скрыть ни один тональный крем. Уже не молодой. Но живой.
Он снял костюм, надел джинсы и свитер, который нашёл в шкафу — мягкий, шерстяной, пахнущий нафталином. Свои вещи. Ключи от квартиры оставил на столике.
В коридоре его остановил ассистент режиссёра:
— Артём Викторович, а как же завтрашние съёмки?
— Отмените, — сказал он. — Я ухожу.
— Насовсем?
— Насовсем.
Он вышел из павильона на улицу. Ночной город сверкал огнями, но они уже не казались ему чужими. Он просто перестал обращать на них внимание. Сел в такси, назвал адрес вокзала. Купил билет на первый поезд — куда угодно.
В купе было пусто. Он лёг на нижнюю полку, закрыл глаза. Поезд тронулся, и колёса застучали в ритме, который казался знакомым. Словно он уже слышал его в другой жизни. Или во всех сразу.
— Хватит играть, — прошептал он в темноту.
Щелчок прозвучал, когда поезд проходил мост через реку. Тихий, как закрывающаяся дверь гримёрки.
Или как захлопывающаяся крышка старого сундука, где хранились костюмы и маски.
Он улыбнулся в последний раз — без грима, без камер, без зрителей.
И провалился в сон, где не было сценария, режиссёров и продюсеров.
Только тьма. И где-то далеко — мерцание звёзд.
Глава 21. Притяжение
Он очнулся от того, что его тело перестало существовать.
Не в переносном смысле — в самом прямом, физическом. Артём открыл глаза, но не почувствовал привычной тяжести век. Он моргнул — и ресницы сомкнулись с непривычной лёгкостью, будто их смазали маслом. Он попытался сесть — и не смог, потому что понятия «сесть» в привычном смысле не существовало. Его спина, поясница, ягодицы — всё, что обычно давило на кровать, — висело в пустоте, не касаясь поверхности.
Он парил.
Спальный мешок, пристёгнутый к стене липучками, держал его как кокон, но внутри этого кокона тело не лежало — оно плавало. Руки сами поднялись перед лицом, и он уставился на них с детским изумлением. Пальцы не тянули вниз. Ладони не давили на грудь. Кровь не отливала от головы, потому что гравитации не было. Внутри, в животе, сладко ныло — то самое чувство, которое он испытывал мальчишкой на качелях, когда доска уходила вниз с обрыва. Только здесь качели не останавливались.
Голова слегка кружилась, но не от слабости — от переизбытка чувств. Вестибулярный аппарат сходил с ума: он подавал сигналы «ты падаешь», но тело не падало. Противоречие, которое мозг пытался разрешить, но не мог, и от этого возникало чувство эйфории — пьянящей, как первый глоток шампанского натощак.
Артём прикрыл глаза, позволив себе просто покачаться в невесомости. Ремни спальника держали его за талию и плечи, но ноги болтались свободно, отталкиваясь от невидимой опоры. Он босиком, в лёгкой футболке и шортах — так спали на станции, чтобы не перегреваться. Пальцы ног шевелились без всякого сопротивления воздуха. Он сжал их в кулак — странное, непривычное чувство, будто конечности стали резиновыми.
Запахи. Первым пришёл озон — тонкий, электрический, как после грозы. Его источали работающие системы очистки воздуха. Вторым — металл и пластик, стерильные, бездушные, пахнущие лабораторией. Третьим — он сам. Свой собственный запах, который в гравитации смешивается с запахом постели, а здесь вдруг стал отдельным, чужим, будто он впервые нюхал свою кожу.
Звуки. Гул вентиляторов — ровный, монотонный, похожий на жужжание огромного улья. Где-то далеко — тихое шипение, возможно, система терморегуляции. И почти полное отсутствие вибраций — на Земле даже в самой тихой комнате есть микроколебания (дыхание города, движение машин, шаги соседей). Здесь вибраций не было. Абсолютная, вакуумная тишина, залитая искусственным гулом.
Он отстегнул ремни.
Движение получилось само собой — он просто перестал держаться, и тело медленно поплыло к противоположной стене, вращаясь вокруг своей оси. Артём не управлял полётом — он доверился ему, как в детстве доверял реке, когда нырял с мостка. Пальцы задели поручень, зафиксировали. Он остановился, тяжело дыша, хотя дыхание было ровным. Просто сердце колотилось от восторга.
В иллюминаторе — напротив его лица — сияла Земля.
Он смотрел на неё, забыв моргать.
Земля была не шаром — она была живой. Объёмной, выпуклой, с перспективой, которую не передать ни одной фотографией. Голубизна океанов переливалась от бирюзовой до тёмно-синей, почти чёрной у горизонта. Белые прожилки облаков закручивались в спирали циклонов — огромные, размером с континент. Коричнево-зелёные пятна суши напоминали бархат — мягкий, пушистый, дорогой. А над всем этим — тончайшая, почти невидимая дымка атмосферы, которая светилась на солнце, как нимб.
Край Земли тонул в черноте космоса. Эта чернота была не просто тёмной — она была абсолютной, бархатистой, как самая глубокая ночь в тайге, но без единой звёздной пылинки. Звёзды, которые на Земле кажутся размытыми и мерцающими, здесь горели ровно, холодно, колюче — как миллиарды ледяных игл, вонзившихся в бесконечность.
— Детская мечта, — прошептал Артём. Голос прозвучал глухо — в разреженной атмосфере станции звук затухал быстрее.
Он вспомнил себя в семь лет. Белые ночи в Ленинградской области, дача, он лежит на траве, смотрит в небо и говорит матери: «Хочу стать космонавтом». Мать гладит его по голове: «Будешь, сынок». Потом развод родителей, переезд, техникум, масло на щеке — и мечта забыта на двадцать лет. И только сейчас, через десяток жизней, он здесь. В трёхстах пятидесяти километрах над той самой травой.
К горлу подступил ком. Не от грусти — от переполнения. Слишком много всего: невесомость, Земля из иллюминатора, тишина, которая звенит в ушах. Слишком много для одного человека, который ещё вчера, в какой из жизней, чинил генератор под дождём, а позавчера — играл сцену признания в любви под софитами.
Он не заметил, как заплакал. Слёзы не текли по щекам — они собирались в шарики, повисали на ресницах, на бровях, дрожали, как маленькие луны, и не падали. Потому что гравитации не было. Артём вытер их тыльной стороной ладони — влажные шарики впитались в кожу.
— Сидоров, вы на месте? — раздался в динамиках строгий женский голос. — Завтрак через десять минут. Не опаздывайте.
Он вздрогнул, выныривая из транса. Командир. Елена Андреевна. В его новой памяти она была железной — говорила коротко, приказы не обсуждались. Но в голосе, несмотря на строгость, он уловил нотку участия. Или ему показалось?
— Понял, командир, — ответил он, отталкиваясь от поручня.
Плыть по станции оказалось проще, чем ходить. Достаточно было одного движения пальцем, чтобы отправить тело в нужном направлении. Артём ловил поручни через каждые пару метров, корректировал траекторию, привыкал к новым ощущениям. Мышцы живота работали иначе — они стабилизировали корпус в отсутствие опоры. Руки, привыкшие к тяжести гаечных ключей и скальпелей, теперь двигались с аффектированной лёгкостью, будто он дирижировал оркестром.
Он пролетал мимо приборных панелей, экранов, тумблеров. Взгляд цеплялся за знакомое — кнопки, рычаги, индикаторы. Иные миры, иные профессии, но язык техники оставался универсальным. Он узнавал предохранители, реле, разъёмы. Пальцы чесались проверить, хорошо ли затянуты винты.
