Кит Глубокий Прожилки времени

Глава 17. Золото и грязь

Следующие три дня слились в один пьянящий поток. Они нашли золото. Не россыпь, не жилу — пока только намёк. Несколько проб с признаками самородного золота, пара обнадёживающих анализов в полевых условиях: спиртовка, кислота, старая лупа дяди Саши. Но даже этого хватило, чтобы Женя ходил с чувством эйфории и шептал: «Мы — первооткрыватели». Артём усмехался — первооткрыватели, которые ещё не заявили ни одного участка, не оформили ни одного разрешения. Но в душе он тоже ликовал. Не от денег — от самого прикосновения к древней породе. От того, что земля раскрыла ему свой секрет. Он коснулся породы, и пальцы будто сами признали, что здесь что-то есть, что-то что он ищет.

Дядя Саша ворчал, поправляя одежду на больной пояснице, но глаза у него блестели.

— Если подтвердится, — говорил он вечером у костра, — это будет моя последняя партия. Уйду на пенсию с гордостью.

— Ты уже три раза уходил, — напомнил Артём.

— А вот теперь точно.

На четвёртый день, с утра, что-то пошло не так.

Женя проснулся с кислым лицом. За завтраком не ел, только пил чай маленькими глотками.

— Ты чего? — спросил Артём.

— Живот болит, — признался парень. — С ночи. Думал, спазмы.

— Сходи по-большому, — посоветовал дядя Саша. — Или травки завари. У меня в рюкзаке тысячелистник.

Женя кивнул, ушёл в кусты. Вернулся через десять минут — бледный, с испариной на лбу.

— Не помогает, — сказал он. — Боль усилилась. И тошнит.

Артём нахмурился. Поднялся, подошёл к парню, положил руку на живот, надавил, Женя перехватил его запястье, зашипел сквозь зубы. Мышцы живота окаменели под пальцами.

— Дыши ровно, — сказал Артём, ощупывая. Правая подвздошная область. Напряжение мышц. При пальпации — резкая боль. И отдаёт в пупок.

Парень кивнул. Знакомые симптомы. Слишком знакомые.

— Дядя Саша, — Артём поднял глаза, — у нас есть антибиотики?

— Есть, Пенициллин в таблетках.

— Не помогут. Нужна операция.

Старик поперхнулся дымом:

— Какая операция? Ты чего, Сидоров?

— Аппендицит. Острый. Если не прооперируем в ближайшие часы — разовьётся перитонит. А до ближайшего посёлка три дня пешком. Радиосвязи нет — мы в низине, рация только на вершине, но это полдня ходу.

Женя взбледнул:

— Что... что вы хотите сделать?

— По-другому никак, Женя. Либо я режу, либо ты умираешь. Выбирай.

У парня началась истерика. Дядя Саша пытался успокоить, Артём ушёл к рюкзаку. Он знал, что нужно делать. Не думал — знал. Тело помнило и руки помнили, те самые руки хирурга, которые он надеялся оставить в прошлой жизни.

Но от себя не уйдёшь.

Он достал аптечку. Скальпеля не было — только лезвия для безопасной бритвы, несколько штук, острые как бритва. Спирт — пол-литровая фляжка, которую дядя Саша берёг для «особых случаев». Нитки — обычные, капроновые, для починки палатки. Иголки — штопальные. Йод. Марля. Шприцы и новокаин — с собой, на случай травм.

— Будем импровизировать, — сказал Артём сам себе.

Дядя Саша подошёл, посмотрел на разложенные инструменты. Лицо у него было серым.

— Ты когда-нибудь такое делал?

— Да, — Артём задумался на секунду и добавил. — Много раз.

— В полевых условиях? С бритвой и штопальной иглой?

Артём молчал, пауза затягивалась и он решил, что все же надо ответить.

— Бывало.

Старик хотел спросить ещё, но передумал. Только кивнул:

— Что нужно?

— Жене, раздеться до пояса, лечь на спину, ноги согнуть в коленях. А ты дядя Саш — кипяти воду, для стерилизации инструментов. И — не паниковать. Иначе он испугается ещё больше.

Женя дрожал, когда Артём обрабатывал ему живот йодом.

— Вы уверены? — спросил парень, закусывая губу.

— Нет, — честно ответил Артём. — Но выбора у нас нет. Либо я, либо смерть. Ты кого выберешь, знакомого человека или незнакомку с косой?

Вопрос был естественно риторическим.

Он сделал местную анестезию — новокаин по всей линии разреза. Женя зажмурился, когда игла с анестезией вошла в кожу. Артём подождал минуту, проверил чувствительность. Нормально.

— Не смотри, — сказал он, и взялся за лезвие.

Руки не дрожала. Впервые после той трагической операции в жизни хирурга — не дрожали. Потому, что здесь не было мраморной операционной, не было главврача, не было страха ошибки. Был только лес, парень на спальнике и древний, как мир, выбор: спасти или потерять.

Разрез, кровь выступила, но не сильно — он рассёк только кожу и подкожную клетчатку. Аппендикс был на месте — воспалённый, красный, увеличенный. Ещё не прорвался. Времени было в обрез.

Пальцы работали с хирургической точностью, которую невозможно натренировать в полевых условиях. Дядя Саша, подавая инструменты, смотрел на него с ужасом и восхищением одновременно.

— Ты... ты гений, Сидоров, — прошептал старик.

— Не отвлекай, — ответил Артём, перевязывая культю аппендикса шёлковой нитью, которую выдернул из подкладки спальника. — Зажим.

Зажимом служил обычный плоскогубцы из ремонтного набора. Артём накладывал швы — тонкие, аккуратные, один к одному. Последний узел затянул, обработал рану йодом, наложил повязку.

— Всё, — сказал он, выпрямляясь. Спина затекла, руки дрожали — от напряжения. — Женя, ты будешь жить.

Парень открыл глаза — мутные, но осмысленные.

— Спасибо... — прошептал он.

— Не благодари. Инфекцию мы поборем — антибиотики дадим. А вот швы снимать через десять дней. Если не сдохнешь до этого.

Дядя Саша отвёл Артёма в сторону, когда Женя уснул.

— Откуда ты это умеешь? — спросил он тихо, но настойчиво. — Геологи так не умеют. Даже врачи в полевых условиях не всегда решаются.

Артём посмотрел на свои руки. Грязные, в йоде и крови. Они были чужими и родными одновременно.

— В другой жизни я был хирургом, — сказал он.

Дядя Саша вздохнул, достал сигарету, закурил.

— Ладно, не хочешь говорить — не надо. У каждого свои тайны.

Он ушёл к костру. Артём остался сидеть у палатки. Ночь опускалась на тайгу, небо затянуло тучами. Пахло дождём.

Романтика кончилась.

Он чувствовал это всем телом. Реальность геолога — это не только красоты. Это грязь под ногтями, запах пота, который не выветривается неделями, комары, мошка, холодный дождь, когда промокаешь до нитки. И это — когда все здоровы. А когда у студента аппендицит, а до помощи три дня пешком — это уже не романтика. Это выживание.

Женя застонал во сне. Артём подошёл, проверил пульс — нормально. Температура — в норме. Антибиотики уже начали действовать.

— Тебе повезло, парень, — сказал он тихо, и вздохнул. — Что я был хирургом. И что не побоялся.

Он сел на пенёк у костра, налил кружку чая. Дядя Саша молчал, глядя в огонь.

— Завтра уходим к посёлку, — сказал Артём. — Женю транспортировать нужно. На руках нести — не вариант. За четыре дня он ослабнет.

— А вездеход? — спросил дядя Саша. — До стоянки километров двенадцать. А оттуда на вездеходе до посёлка.

— Вездеход сломан. Перед выездом кардан отвалился. Я не успел починить.

— Починишь. Ты же у нас на все руки.

Артём усмехнулся горько.

— Руки — да. А запчастей нет. Но попробую. Что-нибудь придумаю.

Артём не спал всю ночь. Сидел у палатки, слушая дыхание Жени и бормотание дяди Саши во сне. Дождь пошёл под утро — мелкий, нудный. Костер зашипел, начал гаснуть. Артём накинул куртку на голову, не двигаясь.

В голове крутились обрывки прошлых жизней. Хирург — операционная. Механик — гаечные ключи. Кондитер — улыбка Лены.

Здесь ничего этого не было. Только дождь, грязь под ногами и ответственность за чужую жизнь. И это было тяжелее, чем скальпель. Потому что здесь он отвечал не за одного пациента на столе. Здесь от него зависело всё: и операция, и дальнейшая транспортировка, и то, выживет ли этот рыжий парень, который ещё вчера смеялся и боялся только медведей.

— Геолог, — прошептал Артём в темноту. — Ты думал, это свобода. А это — такая же клетка. Только без стен. С лесополосой вместо решёток.

Под утро дождь усилился. Артём залез в палатку, проверил Женю — тот спал, дыхание ровное. Рядом с ним, на спальнике, лежал плюшевый талисман — маленький заяц, которого парень возил с собой. Артём взял игрушку, посмотрел на неё. Вспомнил Глеба и крокодила.

Он положил зайца на место, вышел наружу. Светало. Мокрый лес, ручей, превратившийся в бурлящий поток. В двенадцати километрах отсюда стоял их вездеход — ржавый, древний ГАЗ-71, который Артём чинил чаще, чем заводил.

Если кардан отвалился полностью — без сварки не обойтись. А сварки нет. Но есть кусок арматуры, проволока и знание того, как соединить несоединимое. Навыки механика. Те самые, из первой, самой простой жизни.

— Спасибо, дядя Вася, — сказал Артём небу. — Хоть чему-то ты меня научил.

Он разбудил дядю Сашу:

— Идём. Нужно успеть до обеда. Если я починю вездеход — Женя будет в больнице завтра. Если нет — будем нести на руках через тайгу.

Старик кряхтя поднялся, собрал рюкзак.

— А он выдержит? — спросил он, кивнув на палатку.

— Должен. Я сделал всё, что мог.

Они вышли в семь утра под моросящим дождём. Артём шёл быстро, почти бежал. Дядя Саша поспевал с трудом — старые ноги, мокрая трава, скользкие корни. Но не жаловался.

Через четыре часа они были на стоянке. Вездеход стоял под брезентом — зелёный, с огромными колёсами. Артём забрался под днище. Карданный вал лежал на земле — крестовина разлетелась.

— Чёрт, — сказал он, осмотрев. — Нужна новая крестовина.

— А из чего сделаем? — спросил дядя Саша, подавая ящик с инструментами.

Артём порылся в запасных частях. Ничего подходящего. Тогда он взял кусок арматуры, напильник, ножовку. В другой жизни он бы заказал новую деталь и через два дня всё установил. Здесь нужно было выточить её из того, что есть.

— Будет у нас крестовина, — сказал он. — Но работать будет ровно столько, чтобы доехать до посёлка. Потом развалится.

— Нам и нужно только до посёлка.

Три часа кропотливой работы под дождём. Артём пилил, обтачивал, сверлил, сверлом по металлу, вручную, подгонял. Руки болели, спина затекла, дождь лил за воротник. Но он не останавливался. Потому что где-то в лагере остался парень, который ждал помощи.

К двум часам дня вездеход был готов. Двигатель завёлся с пятого раза, выпустил клуб чёрного дыма — и заработал.

— Грузимся и едем за Женей, — сказал Артём, вытирая руки о тряпку.

Дядя Саша посмотрел на него:

— Ты же сутки не спал. За рулём не усни?

— Не усну. Обещаю.

Они вернулись в лагерь к вечеру. Женя был в сознании, бледный, но живой. Температура поднялась до 38 — нормально для послеоперационного периода. Артём дал ещё антибиотик, перевязал рану.

— Едем, — сказал он.

Вездеход трясся по лесу, переваливаясь с кочки на кочку. Женя лежал на заднем сиденье, укрытый спальником. Дядя Саша сидел рядом, придерживая его голову, чтобы не билась о стенку. Артём вёл, не отрывая глаз от дороги. Дождь не прекращался. Грязь летела из-под колёс, залепляя стёкла. Дворники еле справлялись.

— Держитесь! — крикнул он, когда вездеход накренился на спуске.

Внутри что-то заскрежетало и сильно вибрировало — самодельная крестовина напоминала о себе.

Глава 18. Вертолёт

Посёлок Геологов оказался ещё унылее, чем Артём ожидал. Десятка два деревянных домиков, покосившийся ангар, вышка радиостанции на пригорке и вездесущая грязь, которая, казалось, была здесь главной достопримечательностью. Дождь не прекращался ни на минуту — мелкий, противный, он заливался за воротник, стекал по спине и превращал грунтовую площадь перед посёлком в месиво, по которому даже вездеходные колёса скользили, как по маслу.

Артём заглушил двигатель. Вездеход чихнул на прощание выхлопом и затих. Тишина ударила по ушам — только дождь шелестел по брезентовому верху.

— Приехали, — сказал он, откидываясь на спинку. Голос сел от усталости, но сил радоваться не было. Женя сзади застонал во сне — температура у парня поднялась до тридцати восьми и держалась, несмотря на антибиотики.

— Славу богу, — выдохнул дядя Саша, открывая дверь. — Щас радиста най — Он вылез первым, ступил на скользкий грунт, и в следующую секунду мир перевернулся.

Артём услышал короткий вскрик, потом глухой удар — и хруст. Тот самый мерзкий, тошнотворный хруст, который он уже слышал однажды в автосервисе, когда подъёмный механизм уронил «Волгу» на ногу одному слесарю.

— Дядя Саша! — Артём вылетел из кабины, поскользнулся сам, но удержался на ногах.

Старик лежал на боку, в грязи, лицо было белое, как мел, а правая нога неестественно вывернута в щиколотке.

— Нога — прошептал дядя Саша. — Кажется, сломал.

— Не кажется, — ответил Артём, опускаясь на колено. Он быстро осмотрел повреждение: голеностоп вывернут наружу, припухлость нарастает прямо на глазах. Закрытый перелом. Точно. — Терпи, сейчас помогу.

Он подхватил старика под мышки, с трудом оттащил к крыльцу ближайшего дома. Дядя Саша не кричал — только скрипел зубами, и это было страшнее любого крика.

В дверях показался мужик в телогрейке — радист дядя Коля, сухой, с вечно кислым лицом.

— Чего шумите? — начал он, но увидел ногу, присвистнул. — О-хо-хо Заносите.

В доме было темно и холодно. Артём уложил дядю Сашу на топчан, быстро наложил шину из двух дощечек, замотал бинтом. Пальцы не дрожали — работали с той механической точностью, которую он выучил ещё в первой жизни, перебирая двигатели. И в жизни хирурга. И сейчас — на стыке двух умений.

— Коля, рацию включай, — сказал Артём, выпрямляясь. — Вертолёт нужен. У нас студент после аппендицита и дядя Саша с переломом.

Радист помялся, почесал затылок.

— В том-то и дело, Сидоров Генератор сдох. Вчера вечером. Аккумуляторы сели, рация молчит.

— Как сдох? — Артём почувствовал, как внутри всё холодеет. Не от температуры — от отчаяния.

— А вот так. Зачихал, дым пошёл — и всё. Двигатель внутреннего сгорания, старый, «Лифан». Я в нём ни уха ни рыла. А электрик наш уехал ещё неделю назад.

Артём закрыл глаза на секунду. Генератор. Сломанный генератор в посёлке, где нет связи, где двое больных, а до ближайшего города — сотни километров.

— Покажи, где он стоит.

— Ты чего? — дядя Коля выпучил глаза. — Ты ж геолог, а не механик.

— Я много кто, — ответил Артём и вышел под дождь.

Генератор стоял за ангаром, под ржавым навесом — карбюраторный движок на раме, вырабатывающий двести двадцать вольт для рации и пары лампочек. Воняло бензином и гарью. Артём осмотрел его быстрым, профессиональным взглядом — автомеханик со стажем проснулся в нём мгновенно.

Проблема оказалась простой: забился жиклёр в карбюраторе и прогорел предохранитель в генераторной установке.

— Есть запасной предохранитель? — спросил он у дяди Коли.

— Вон в том ящике, — кивнул радист. — Только я не умею

— Я умею.

Дождь лил как из ведра. Артём снял куртку, накрыл ей двигатель, чтобы вода не попала в карбюратор. Голыми руками — перчатки потерялись ещё в тайге — он разобрал узел, продул жиклёр ртом, прочистил иглой из ремнабора. Пальцы коченели, мелко тряслись от холода, но продолжали работать. Старый навык, въевшийся в плоть и кровь: затянуть, продуть, проверить, включить.

— Дай отвёртку. Плоскую.

Радист протянул. Артём заменил предохранитель, собрал карбюратор, проверил свечу — сухая, искра есть.

— Ну, давай, родимый, — прошептал он, дёрнув шнур стартера.

Двигатель чихнул, кашлянул, выпустил клуб сизого дыма — и заработал. Ровно, с тем ритмичным тарахтением, которое Артём слышал тысячи раз в своей первой жизни. Он поднял голову, подставил лицо дождю. Промок до нитки, замёрз так, что зубы выбивали дробь, но генератор работал.

— Включай рацию, — сказал он, не глядя на радиста. — Вертолёт. Медиков. Срочно.

Дядя Коля не стал спорить.

Через час, когда Артём сидел на крыльце и смотрел, как дождь размывает колею, радист высунулся из двери:

— Есть связь. Вертолёт через три часа. Если погода не ухудшится.

— Не ухудшится, — ответил Артём, хотя сам в это не верил.

Три часа он провёл в каком-то оцепенении. Проверял Женю — пульс, давление, швы. Менял повязку на ноге дяди Саши. Пил горячий чай, который дала тётя Зина жена радиста, но тепло не шло внутрь — оставалось где-то на губах, не проникая в грудь. Он весь дрожал крупной, неконтролируемой дрожью, и каждый вздох давался с трудом, будто в лёгкие налили свинца.

— Ты бы лёг, — сказал дядя Коля. — Зелёный весь.

— Успею, — ответил Артём, но сам чувствовал, что успеет только до вертолёта.

Ми-8 прилетел с опозданием на полчаса. Он вынырнул из низких облаков, ревя двигателями, и сел на площадку, подняв тучу грязи и водяной взвеси. Из него выпрыгнули двое санитаров с носилками и врач — пожилой мужчина в намокшей куртке.

— Кто тут у вас? — спросил он, не здороваясь.

— Трое, — ответил Артём. — Студент после аппендэктомии, старик с переломом лодыжки, и я — Он хотел сказать «я в порядке», но вместо этого пошатнулся и ухватился за дверной косяк, потому что земля ушла из-под ног.

— Вижу, — сказал врач и махнул санитарам. — Грузите всех.

Дядю Сашу занесли первым — он стонал, но терпел, только кулаки сжимал до белых костяшек. Женю — аккуратно, поддерживая под спину, чтобы не повредить швы. Артём полез сам — отказался от носилок, но, когда поднялся по трапу, ноги подкосились, и он рухнул на жёсткую скамью.

— Ты чего, начальник? — спросил дядя Саша с соседних носилок. — Гляди, какой бледный.

— Всё нормально, — ответил Артём, но голос его дрожал.

Вертолёт оторвался от земли. В иллюминаторе поплыла тайга — серая, мокрая, бесконечная. Посёлок Геологов уменьшился до пятнышка и пропал. Артём закрыл глаза. Каждый вдох отдавался болью в груди, кашель сотрясал тело, и он чувствовал, как жар растекается по жилам, выжигая остатки сил.

Врач сел рядом, пощупал лоб, достал термометр.

— Давай-ка, геолог, померяем.

Артём сунул градусник под мышку. Через пять минут врач вытащил его, посмотрел на свет и выдохнул:

— Сорок один. Ты как вообще ещё в сознании?

— Не знаю, — честно ответил Артём. — Наверное, потому что некуда падать.

— Сорок один! — повторил врач, обращаясь к санитару. — Запиши. Гипертермия, переохлаждение в анамнезе. В больнице сразу в реанимацию.

Артём не слушал. Он смотрел в потолок вертолёта — серый, с трещинами и пятнами, похожими на облака. Винты гудели ровно, монотонно, убаюкивающе. Сквозь этот гул он слышал дыхание Жени, стоны дяди Саши, переговоры пилота с диспетчером.

«Сорок один, — подумал он. — Это много. Это почти смертельно. Если бы не вертолёт... если бы не генератор... если бы я не починил его...»

Он не договорил. Глаза слипались, мысли путались, и где-то на границе сознания он снова услышал тот странный щелчок. Не громкий, не резкий — скорее похожий на то, как захлопывается дверца старого шкафа. Или как переключается передача.

«Я не умру, — понял он. — Меня спасут. Но что-то закончилось. Закончился полевой сезон. Золото останется там, в горах. А меня увезут — туда, где белые стены, запах лекарств и вопросы, на которые нет ответов».

Вертолёт шёл на посадку. Внизу показались крыши города, асфальт, машины скорой помощи. Артём попытался сесть — не смог. Тело больше не слушалось.

— Держись, — сказал врач, беря его за руку. — Ещё пять минут.

— Я держусь, — прошептал Артём.

Его выгрузили на каталку, повезли по коридору. Лампы дневного света резали глаза, пахло больницей — тем специфическим запахом, который он знал слишком хорошо по одной из прошлых жизней. Только теперь он был не хирургом, а пациентом.

— В какую палату? — спросила медсестра.

— В реанимацию, — ответил врач. — Температура под сорок один.

Артём закрыл глаза. Где-то рядом, за стеной, кто-то плакал, кто-то ругался, катилась тележка. Но он уже не различал звуков — только далёкий, умирающий гул двигателей вертолёта, который улетал обратно в тайгу, оставляя его здесь, в белой стерильной тишине.

Он заснул, прежде чем его успели переложить на кровать. Провалился в темноту — не ту, чёрную и страшную, а мягкую, вязкую, без снов. И только одна мысль мелькнула на прощание:

«Интересно, кем я проснусь в следующий раз?»

Щелчок прозвучал, когда сознание уже отключилось. Тихий, как выключатель.

За дверью реанимации кто-то аплодировал.

Или только готовился аплодировать.

От автора: Жизнь геолога подошла к концу. Но Артём не умер. Он просто заболел. И когда он откроет глаза в следующей главе, то увидит не больничную палату, а гримёрку. Потому что Вселенная любит шутить. Особенно с теми, кто вечно ищет идеальную жизнь.

Глава 19. Овации стоя

Сознание возвращалось не рывком, а слоями — как будто кто-то медленно поднимал шторку в затемнённой комнате. Сначала — звуки: приглушённый гул голосов, где-то далеко шаги, потом ближе — скрип половиц, звонок телефона, короткая команда «Тишина на площадке!». Затем — запахи: грим, пудра, свежий кофе и что-то ещё — старая древесина, электрический запах софитов, лак для волос. И наконец — ощущение тела: он сидит на мягком стуле, спина прямая, плечи расслаблены, на лице — маска из грима, стягивающая кожу, на голове — тяжёлая причёска, волосы уложены лаком.

Артём открыл глаза.

Перед ним было зеркало. Большое, в лампочках, как в театральных гримёрках из старых фильмов. В зеркале отражался чужой человек — красивый, ухоженный, с идеальной укладкой, скулами, которые могли резать стекло, и пронзительным взглядом. Лёгкая щетина, подведённые глаза, белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы.