Киран Десаи Одиночество Сони и Санни

Глава 12

Из дому Бабита Бхатия вышла, устремив свой носик, похожий на клюв птички бюльбюль, до упора вправо, и дядя Рави, выходя из своей двери, свой короткий и толстый нос обратил вправо. Возвращаясь, она резко отвернула свой бюльбюль-носик влево, и дядя Рана, глядя из своего окна, поворотил свой распутный носище влево.

Выходила, собственно, Бабита за почтой. Забрала ее у ворот и, занеся в гостиную, вскрыла серебряным, с резным орнаментом ножом для писем конверт, который пришел от полковника. Прочитав послание и рассмотрев Сонину фотографию, фыркнула, подумала, не выбросить ли письмо, и обратилась вслух к призраку своего мужа:

– Ратти, когда Санни женится, – сказала она, – я стану еще более одинока, чем даже сейчас. Ты не позаботился обо мне! Разве это та страна, где женщина в силах справляться сама?

Она встала перед туалетным столиком и оглядела себя в трельяж. Не слишком ли, для ее лет, кричаще розовое у нее сари? Ей сорок девять, кожа все еще бархатистая, как лепесток магнолии, профиль – по-прежнему четкий, ничего не оплыло. Она точно знала, что одна из причин, по которой Ратан женился на ней, состояла в надменной элегантности этого профиля. А Бабита – что ей хотелось получить от Ратана?

Ей хотелось его отца. Она восхищалась богатством и авторитетом патриарха. Ее первые подарки – шелковый галстук, одеколон «Брют» – предназначались не мужу, а свекру. Свекор, в свой черед, восхищался ее присутствием духа. Взаимная склонность, которой было не скрыть, превосходила рамки приличий, приводила в ярость свекровь и сломила мужа. Но вряд ли это такая уж редкость в обширной семье: один вид любви перерастает в другой, девушка выходит за юношу и вливается в домашний круг мужа, где правит его отец, свекор тайно влюблялся в невестку, жена – в деверя, подросток – в тетушку, вдова – в своего сына.

Злясь на то, что чувствует себя старой, когда еще молода, Бабита села за письменный стол и, чтобы развеять угрозу, посмеявшись над ней, составила сопроводительную записку к предложению договорного брака для Санни. Однако, пока писала, ее неудовлетворенность усилилась. Как безрадостно копить мысли и шутки впрок, для будущей компании, как хлопотно встраивать их в письма. Как славно, когда можешь оживить сонный день, поболтав с кем-то о пустяках. Ведь не проблема найти собеседника, с которым можно обсудить вопросы серьезные: правительственный скандал там или что сезон дождей затянулся, – но мелкие, сиюминутные наблюдения не запасешь, чтобы поделиться потом, потому что даже не осознаешь вполне, сколько смысла они придают жизни, пока не проговоришь вслух, что в них так веселит, удивляет, пугает и умиляет. Вид, например, муравья, который, похоже, доблестно нес на спине погибшего товарища-солдата; не опасно ли принимать ванну, если знаешь, что бродячие обезьяны, которых подкармливают в близлежащем храме, плещутся в резервуаре с водой; не слишком ли ядовит розовый оттенок у сари.

И снова обратилась она к покойному мужу: «Ратти, я была неправа, что не любила тебя. Я была неправа еще до того, как ты взял и зачем-то умер, – я готова это признать».

Люди умирают от сердечного приступа, а на самом деле, втайне, от разбитого сердца. Но жизнь состоит из времен года, времена года сменяются, и эмоции сменяются тоже. В то короткое время, что Ратан находился в больнице и врачи пытались спасти его, Бабита, атеистка, молилась: «Дорогой Боже, прошу тебя, пусть он живет, и я обещаю, что буду любить его и верить в Тебя». Но он умер.

Ратти, не умирай. Если ты умрешь, умру и я. Если ты не умрешь, я полюблю тебя, обещаю!

Выйдя из спальни на террасу, увитую бугенвиллеей, Бабита посмотрела на строительную площадку через дорогу. В первые годы, когда в Дели принялись перестраивать одноэтажные бунгало в многоквартирные дома, жилые здания повыше делились на три квартиры, но теперь стали, прибавив этаж, делить на восемь квартир.

Рабочие трудились, а их дети сидели верхом на дренажной трубе, для устойчивости подпертой кучей песка. Раскачиваясь из стороны в сторону, они пели песню на языке, который Бабита определить не смогла. Откуда они взялись, откуда приехали? Волосы рыжеватые, нечесаные, животы раздуты от недоедания. Она вдумалась – и сама поразилась той своей мысли, что с чего бы им петь, этим бедным, неухоженным детям. Но они, заметив, что Бабита смотрит на них, десятью озорными лицами заискрились в ее сторону; слишком юны, чтобы осознавать, что жизнь им недодала.

На краю стройки, на веревке для сушки белья, болтался между тряпьем сероватый лифчик, похожий на сброшенную змеиную кожу. И снова, как с песней, которую распевали дети, Бабита удивилась сначала, а потом спросила себя: она что же, считает, что у бедных женщин и лифчика быть не может? Точно так же она не знала, носят они такие же трусики, как она, или нижнее белье старого типа, какое носила ее бабушка и какое, вероятно, до сих пор носят крестьяне по деревням. Она понятия не имела, как они моются. Где у них вообще ванные с туалетами. Куда они вообще ходят?

На вид женщины были красивые, если закрыть глаза на их бедности, да и в целом общеизвестно, что, чем ты богаче, тем уродливей и хуже воспитан. Так воздействуют коррупция и агрессия – и в итоге получаешь лицо, которое заслужил. Взять хоть дядю Рану, его жабье тело, его брыли и подбородки, его заплывшие глазки, его в красных прожилках нос. То, что она воротила свой носик, проходя мимо, вовсе не означало, что она не видит, какой нос у него!

Она вошла в дом, побрызгала дезодорантом подмышки и крикнула: «Вини-Пуни, спортивные туфли!» Затем, подтянув сари повыше, зашнуровала их, надела поводок на собачку Пашу́ и только совсем уж готовая отправиться на вечернюю прогулку, прихватив запечатанное письмо, помедлила. Стоило ли оно того, расстраивать Санни из-за девушки, которая его не заинтересует?

Однако ж, чтобы лишний раз доказать себе свое благородство – в конце концов, ее это письмо переслать попросили! – отдала конверт Вини-Пуни, пусть те отправят по почте.

– И не стройте глазки водителям, – предупредила она.

Винита насупилась, потому что это водители строили ей глазки, а не она им.

По садам Лоди Бабита шла бодро, ускоряясь, когда намеревалась сделать обгон, крича «Направо!», чтобы предупредить, что приближается к гуляющим справа, или «Налево!», если планировала опередить их слева. Гуляющие же неизбежно пугались, поскольку сроду о таких правилах не слыхали, и бросались врассыпную, как безмозглые птицы, а она поторапливалась себе по тропкам, огибавшим гробницы, увенчанные тюрбанами и датируемые пятнадцатым веком. А когда Паша́ изо всех своих сил рвался подтащить ее к пруду, полному вряд ли так уж очищенных сточных вод, люди останавливались посмеяться над богатой женщиной, которую унижала ее непомерно дорогая собака. И вот, оттаскивая упирающегося Пашу от пруда – она знала, что, если ему удастся залезть туда, он будет упрямо торчать в мутной жиже, кишащей личинками комаров, до наступления темноты, – она увидела, как какой-то джентльмен мочится в розовый куст, и набросилась на него: «Как вам не стыдно! Из-за таких, как вы, наша нация деградирует!»

Он поспешно застегнул молнию, но однако же жизнеутверждающее обычно занятие – обгонять других пешеходов и вступать в перепалку с мужчинами, писающими в общественных местах, – этим вечером ее угнетало. Может, из-за погоды, которая приводила в уныние: душная, плесневелая, сумеречная. Может, дело было в пластиковых тарелках для пикника, разбросанных по пенистой поверхности пруда: они не тонули; или в противном факте, что из кустов торчали ноги влюбленных, верхние части которых, сплетенные, были спрятаны за листвой, скрывавшей поцелуи. Захотелось и их тоже спугнуть, как спугнула она писающего мужчину. Или, может, утомила долгая поездка до парка в вечерних пробках, когда разъезжается по домам офисный люд, – все бенефиции для здоровья, которые она могла получить, сделав полтора круга по садам Лоди, свелись на нет парами бензина.

Придя домой, Бабита приняла душ. Из труб установленного на крыше бака, вода в котором весь день грелась на солнце, с мгновение лил почти кипяток, но в конце концов подача пошла с глубины попрохладней. Припудрясь тальком «Дримфлауэр» марки «Пондс», она уселась за ужин, в процессе которого блюла протокол, который сама же установила и который состоял в том, чтобы попеременно то хвалить прислугу, то критиковать, с целью и обучить, и ободрить:

– Рыба прожарена правильно, с хрустящей корочкой, но пудинг тяжеловат.

Хорошими поварихами девицам не стать, как их ни дрессируй, – все равно будут бездумно совать специи куда попало и на готовку смотреть как на повинность. Винита сверкнула глазами. Бабита почувствовала, что вскипает.

– Почему ты так на меня смотришь? Ты что, не слышала, что я сказала?

– Хаа[17].

– Что «хаа»?

– Джи хаа.

– И что я сказала? Повтори, что ты услышала, чтобы я была уверена, что ты меня правильно поняла.

– Джи хаа, тетушка, пудинг должен быть не таким плотным, – сказала Винита.

Бабита уловила насмешку в тоне.

– И не смазывай волосы этим маслом, от него весь дом пахнет, как лавка эфирных масел возле Джама-асджид[18].

Младшая, Пунита, росла настоящей красавицей. Бабита понаблюдала, как она наполняет водой собачью миску.

В последний раз, когда Мурад Хабиб, муж ее соседки Сары Хабиб, зашел к ним, он обратил внимание на Пуниту. Попросил показать домашнее задание по английскому, усадил ее к себе на колени. От нее требовалось назвать четыре вида лодок, и она отлично справилась с заданием: корабль, каноэ, каяк, яхта. Она написала рассказ под названием «Мисс Кошка и мисс Мышка». Она была в туристическом походе по национальному парку Корбетт, где на песке у реки увидела отпечаток тигриной лапы. Настоящий тигр покажется, выйдет к тебе, только если ты важная персона, американский президент, например, или болливудский актер. Все это она усвоила и пересказала Бабите.

Бабита приметила нечто подозрительное в том, как мистер Хабиб обнимал Пуниту, бормоча: «Дорогая девочка, дорогая, дорогая малышка, не бойся дядю, милая».

Бабита сказала мистеру Хабибу:

– Пожалуйста, не приводите девочку в гостиную и не сажайте ее к себе на колени. Она зазнается и начнет смотреть свысока на свою семью.

Ночью Бабита извертелась от несварения, и ночная рубашка вся сбилась и обмоталась. Она слушала, как сторож стучит своим деревянным посохом и дует в свисток, совершая обход, и думала, что если кого эти действия и оберегают, так только самого сторожа: воры по его свисткам понимают, где он находится, и, значит, можно спокойно залезть к тем, кто живет от него в данный момент подальше. А с другой стороны, если б в его обязанность не входило маршировать и свистеть, он мог бы мирно себе дремать. Она включила лампу. После смерти мужа, случившейся, когда ей было тридцать три года, они с Санни какое-то время делили постель. Но однажды Санни, ни слова ей не сказав, вернулся в свою комнату. Это страшно ее расстроило, но выразить свое огорчение она никак не могла. Никакому рациональному объяснению такая ее реакция не поддавалась. Они целую неделю не разговаривали, ни один из них больной темы не коснулся ни разу. И только годы спустя Санни взорвался: «Я тебе не супруг. Ты должна позволить мне быть собой. Это нечестно!»

Пришлось отпустить его в Нью-Йорк, пусть сам устраивается, как хочет.

Бабита поискала, где же стакан с водой. Она слишком хорошо понимала, что не дает ей покоя. И нет, дело не в наглости Вини-Пуни и не в слишком тяжелом пудинге. И не в людях на стройплощадке с их бедностью, показанной крупным планом. И не в шатком положении вдовы в семье, которая против нее объединилась. И не в аммиачных испарениях от мужчин, писающих в парке. И не в торчащих из кустов ногах милующихся влюбленных.

Нет, задевала, леденила кровь фотография, которую она вложила в письмо Санни. На фотографии было четкое, пантерье лицо Сони: густые брови и полыхающие глаза, в глазах печаль и вызов, горечь и порицание, а сочный рот, уголки вниз, налит укоризной.

Две недели спустя, на рассвете, когда в Дели и по всей стране вдовцы и вдовицы названивают по телефону, чтобы убедиться, что они не одиноки, хотя ночь указала им на обратное, Бабита набрала номер Санни на аппарате, стоявшем на прикроватном столике.

– Санни, – сказала она. – Санни, ты получил это дурацкое письмо?

Вороны за ее окном вскинули свои зловещие крылья и подняли грай. Скоро солнце возьмет власть в свои руки, к тому времени все будет высечено из камня.

Санни услышал голос матери, перевитый густым карканьем, напомнившим ему и родной город, и тот факт, что каждое мгновение жизни ворон полно агрессии: их крики велят держаться подальше, их крылья остры, как мечи, они грабят и убивают день напролет.

– Не хочу мешать твоей работе, – начала Бабита, – работа превыше всего. – Она пыталась изобразить безразличие, но у нее свербело в подмышках. – Ты помнишь то семейство в Аллахабаде?

– Нет, и меня это меньше всего волнует, – сказал Санни. – Лучше не вмешивайся, ма. Ты думаешь, это безвредно, а это вредно.

У Бабиты сердце подпрыгнуло.

– Кто это вмешивается? – воскликнула она и поторопилась добавить, чтобы подчеркнуть, что суть вовсе не в том, что она не хочет, чтобы Санни кого-то себе подыскал, а просто не этого человека и не сейчас: – Ты сам подыщешь себе кого-нибудь, когда будешь готов!

– Ну, я-таки уже подыскал! – вырвалось у него, подстегнутое обидой Уллы.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня есть девушка! – закричал он так, будто эта девушка его уже допекла.

– Кто она?

– Неважно кто! И в любом случае, это ненадолго.

– Правда?

– Да! Особенно при всей той ерунде, которую вы тащите в мою жизнь!

Бабита немедля позвонила полковнику, перекрикивая ворон по оба конца линии.

– Санни не заинтересован, – сообщила она. – Ему нужен кто-то посовременней.

– Отлично! – обрадовался полковник, потому что это означало конец вражде с женой, которая считала, что их коварно принудили выменять Санни на кебаб.

Но теперь, когда Бабита разобралась с Соней, до нее достучалась ошеломляющая новость о том, что у Санни в Америке есть подруга.

В полвосьмого утра вошла Винита с чайным подносом и газетой. Бабита первым делом открыла страницу о путешествиях и нашла отчет про круиз по Аляске. Для индийских детей, добившихся чего-то в Америке, стало этаким пунктиком дарить родителям круиз по Аляске, позволяющий тем в течение недели испытать то, что они всю жизнь желали потомству, – блаженную возможность притвориться, что они не индийцы и что никакой Индии нет. Там, на Аляске, они могли вдосталь наглядеться на белых людей, на пустынные белые пространства и уговорить себя, что оно так и есть. Но страннее всего то, рассудила Бабита, что в стремлении смыться из Индии считывают патриотизм: дескать, если был достойным индийцем, так и быть, станешь американцем.

Часть IV. Это все любовь