Киран Десаи Одиночество Сони и Санни

Глава 10

Познакомились Санни и Улла в Риверсайд-парке, в очереди в кафетерий общежития для иностранных и американских студентов, заинтересованных в межнациональных контактах. Возможно, у общежития этого имелась и какая-то образовательная задача, да и снаружи оно выглядело прилично, но, по сути, это было что-то вроде зала ожидания в аэропорту, арена любовных приключений, где студенты со всего мира, вечно в панике из-за истекающих виз и ограниченности во времени, затевали романы в ускоренной перемотке, имея про запас лишь два или четыре года на то, чтобы перехитрить судьбу, перепрыгнуть в другую страну, в другой класс, в другую кожу, перепробовать все, что может предложить мир. Даже удивительно, что кому-то удавалось доучиться и получить диплом.

Балерина из Дании преследовала сенегальца, учившегося на инженера; сын венгерской учительницы-коммунистки добивался внучки американского производителя соевого соуса; девушка со Среднего Запада выслеживала одинокого шотландца. Какая-то фарсовая, буффонная произвольность прослеживалась в этих любовных сценках, транслируемых на множестве языков, во время киносеансов, уроков бальных танцев или в кафетерии, куда все ходили несмотря на то, что там была самая скучная еда в городе, в надежде, что вдруг за пареным овощным крошевом разовьется роман.

Для Санни и Уллы то были самые отрадные деньки: он впервые почувствовал себя уязвимым перед «ежиком» у нее на голове и тем, как свободно она раскачивалась, танцуя в бальном зале; а ее впервые тронули старомодное величие его орлиного носа и ястребиных глаз, его статность и та корректность, с которой он дожидался ее с подносом еды и свернутой «Нью-Йорк таймс», – все это напоминало ей деда, эмигрировавшего в Канзас из Швеции. Тогда они и начали подстраивать свое расписание, надеясь столкнуться как бы случайно, и начали подозревать друг друга в схожих намерениях, – когда оба знали и не знали одновременно.

Улла жила в той части общежития, что была разделена на мини-квартирки: три студентки делили кухоньку и ванную комнату, – и одна из молодых женщин в квартире Уллы, Мала, была, как и Санни, из Дели. Он уже подумывал попросить Малу официально представить его Улле, когда однажды вечером в кафетерии услышал, как Мала, словно почуяв, что Улла его заинтересовала, завела речь в осуждение того явления, печального и достаточно частого, когда индийские парни бегают за белыми американками, всегда выбирая самых блеклых и андрогинных, тех, кто замкнулся в себе и проводит время в угрюмой сосредоточенности, строча что-то в своем дневнике. По словам Малы, именно это индийцев и привлекает, потому что ни одной индианке не предоставлено столько уединения, чтобы она могла потакать солипсистской одержимости собственной психологией, отслеживая перепады своего настроения в ответ на душевные кризисы, неизбежно банальные. И американки тем временем осознали, что там, где перспективы туманны, поднять мужчину из третьего мира по социальной и денежной лестнице им по силам куда выше, нежели любого из белых американцев, и всего лишь используя переговорный потенциал своего гражданства и своей бледности.

– Ты подруга Малы.

– Я бы так не сказала.

– Отчего же?

Они впервые достигли согласия, Санни и Улла, на основе взаимной неприязни к индийским женщинам в целом и к Мале в частности, завязав этот разговор, потому что другой темы не оказалось. Что бы Улла ни делала, Мала лучше справлялась и с этим, и с чем-то еще.

– Если я говорю, что работаю в летнем лагере в штате Мэн, она отвечает, что будет работать в детском доме под опекой самого далай-ламы. И к тому ж подает заявление на стипендию Фулбрайта. Если есть два персика, Мале должен достаться лучший – или же оба. Ни за что на свете она не станет есть тот, что меньше.

– Это утомительно, находиться рядом с такой хищницей.

Легким поклоном Санни выразил согласие с этим как внешне, для Уллы, так и внутренне, втайне, потому что и за собой замечал столь же стыдные проявления алчности, но был полон решимости не поддаваться им и ненавидел это в других. Что-то в том, что человек приехал в Америку, замечал он, заставляет людей стремиться урвать побольше, чтобы хватило на прошлое, настоящее и будущее, на все разом. Хотелось защитить Америку от таких, как он сам, но, с другой стороны, если другие жадничают и хапают, ему тоже следует это делать, иначе останешься ни с чем. Впрочем, подумав так, он тут же морщился от отвращения к самому себе.

– И тебе не удастся ее перевоспитать, – предупредил он Уллу. – Такие инстинкты сидят глубоко. Даже дружелюбная внешне, она всеми способами будет подкапываться под твою уверенность в себе, и в один прекрасный день ты съежишься до того, что все персики и стипендии достанутся ей одной.

Потому я и не связываюсь с индианками, сказал он себе.

– Зачем она это делает? – спросила Улла.

– Видишь ли, – сказал Санни, – в Индии слишком много народу, и мужчины все контролируют, поэтому добиваться желаемого приходится примитивными способами, применяя фальшивое дружелюбие. А здесь куда меньше противодействия этому и куда больше выгод – так что, оборони господь, женщины становятся монстрами.

Таким образом, Санни взял на себя роль эксперта по злополучным свойствам индийских женщин, не взяв в расчет тот факт, что до того, как дружба Малы и Уллы распалась из-за персиков, Мала успела рассказать Улле о злосчастных характерах индийских мужчин: индийцы и их властные установки, индийцы и их мамаши, их ревнивость, их спесь, их ярость и их самомнение; как они мнят себя гуру, читая проповеди каждому обо всем на свете еще до того, как первая седина окаймит им уши; и как несусветно многими движет стремление подцепить белую женщину – лишь затем, чтобы сделать ноги из Индии.

– Но почему? – спросила ее Улла.

Видишь ли, сказала Мала, как только у них заведется спасательный плот, они смогут с достоинством признать, что они индийцы, и наконец позволят себе общаться с соотечественниками на равных, – это с тем, чтобы вовсю размахивать Индией теперь, когда им не нужно бояться, что она втянет их назад, прожует и проглотит. Или же они могут пойти в другом направлении и притвориться, что вообще не индийцы. Всячески Индию ругать, чтобы белым не пришлось это делать.

Так и так, они больше не живут честной жизнью, сказала Мала.

«Должен ли ты остаться со своими в своей стране, чтобы считаться честным? – задумалась Улла. – Разве не похвально исследовать то, что находится за пределом тебя?» Улла пришла к выводу, что Мала и не честна, и предвзята. В конце концов, она сама покинула Индию, разве не так? Кроме того, у Уллы были основания полагать, что, если бы белый мужчина предложил ей себя, Мала ему бы не отказала.

Санни был тронут тем, что неприязнь Уллы к Мале не перекинулась на всех остальных индийцев. Или, возможно, льстил себе мыслью, что это потому, что он сам не такой, как все остальные.

И потом, Мала допустила один серьезный просчет: Уллу не возмущало, что индийские мужчины охотятся на американских женщин. Ей нравилось быть желанной, и если то, что она американка, в веснушках и эльфийка-блондинка, ставит ее царицей горы, кто из женщин откажется от преимуществ, данных ей при рождении?

Лишь потом Санни задумается над тем, что Мала сделала их отношения как возможными (благодаря ей индийцы больше не были Улле чужды или непонятны), так и невозможными (ознакомив Уллу со многими поводами для недовольства). Санни и Мала на пару, это уж точно, преподнесли Улле полный словарь аргументов против индийцев, как мужчин, так и женщин. Как будто оба пола определенного класса, класса прозападного, рассчитывают добиться успеха в Америке, воюя друг против друга. Это из-за индийских мужчин индийские женщины вынуждены бежать из родной страны. Это из-за индийских женщин индийские мужчины готовы на все, только бы улизнуть.

Глава 11

В первые дни совместной жизни все было удивительно – тот факт, например, что у Уллы и Санни, как оказалось, разные представления о приватности и личном пространстве. Удивленный отсутствием замка на двери ванной в их новом жилище, Санни делал все в спешке, опасаясь, что в любой момент Улла войдет, как она часто и поступала, то поболтать о какой-нибудь ерунде, пока Санни в душе, а то и беспечно пописать. Когда ж он собрался в хозяйственный купить защелку, она прыснула со смеху: «Ну надо же, какой скромник!»

Улла сбрасывала с себя все и шлепала по квартире, радуясь лучам бруклинского солнца, пробивающимся сквозь кленовые листья.

– Тебе проще сказать, – однако же говорила она, – что ты из Дели, чем мне, что я из Прери-Хилла, штат Канзас. Нью-Йорк благоволит к иностранцам.

Санни был поражен, узнав, что по-настоящему Уллу зовут Мэри, но в старших классах она решила, что будет Уллой. Часто, когда ее спрашивали, откуда она родом, она говорила, что из Нью-Йорка, а не из Прери-Хилла, предавая тем самым город, который вообще-то любила, завораживая Санни рассказами о местах столь пустынных и плоских, что за несколько часов видно, как друзья подъезжают издалека, о местах, где с наступлением темноты у твоих ног расцветают звезды, где ветер никогда не перестает дуть.

Улла научила Санни вскрывать картонные упаковки, покупать ополаскиватель для белья и салфетки для сушки, куда звонить, чтобы подключили газ, и как заказать гамбургер (даже представления не имея, как ей повезло, что индус, с которым она живет, потребляет говядину). Обеспечила его сведениями про американскую жизнь, которых не почерпнешь, прочитав «Хорошо ловится рыбка-бананка» Сэлинджера, «Бойню номер пять» Воннегута или «Двух серьезных дам» Джейн Боулз. Эти книги не имели практической пользы, но именно эксцентричность Америки и американцев, о которой там речь, первым делом притянула Санни в эту страну. Призванием его была журналистика, а любовью – художественная литература, потому что только литературе по силам хорошенько разобраться с чудилами.

Если Улле слишком нравилась ее роль, чтобы скрывать это, она, тем не менее, проявляла доброту и старательность.

– Скажи «А», – говорила она. – Скажи «П», – и учила Санни произносить слова так, чтобы его понимали: «попугай», а не «бабугай», «овощ», а не «овош». Она научила его отвечать «хорошо!» на вопрос, как у него дела, вместо «ужасно», потому что циников тут не любят.

– А я люблю, – отвечал Санни.

К тому времени Улла набрала обороты и собирала доказательства того, что он избегает таких слов, как «лифчик» или «колготки».

– Скажи это вслух! – настаивала она.

Преподносилось все как игра, но Санни воспринимал игру как насмешку, и поскольку он упорствовал и уже начал лелеять в себе зачатки обиды, то и в Уллу, своим чередом, закралось уныние.

– Если бы ты попробовал танцевать, – не без горечи сказала она, – тебе, возможно, понравилось бы.

– Почему ты не ешь рыбу? – парировал Санни.

– Мы ели рыбу всего раз или два в год, вот почему, и на каждом куске мама предупреждала: «Берегись костей!» – потому что правда, кости все время попадаются!

А когда Санни принес из супермаркета баночку знаменитой дижонской горчицы «Грей пупон», она заявила: «Да ну их, эти горчицы. Я люблю добрый старый „Хайнц“», – имея в виду кетчуп.

– На обед она ест только салат, а когда заказывает пиццу, то это всегда простейшая пицца с сыром, – сообщил Санни своему другу Сатье.

Улла мало того что предпочитала пиццу без ничего, одна моцарелла поверх помидор, но и, как обнаружил Санни, сложные, тихо кипящие соусы или сочетание специй считала варварскими причудами. Когда желтая лужица растекалась по тарелке, стремясь соединиться с коричневой, ее прямо страх брал. Когда они шли куда-нибудь поесть, изо всех сил молилась, чтобы ресторан оказался итальянским.

Они начали замечать, что, хотя каждого из них в разное время мог болезненно ранить чрезмерно космополитический флер, гордость их базировалась на их уязвимости – на нежелании лишиться того, что, возможно, они больше прочего надеялись потерять. И то, что они больше прочего надеялись потерять, было тем, за что они сильнее всего боролись и что сильнее всего определяло их суть. В какой-то момент это обретало размах трагедии. Трагедии, если взглянуть на ситуацию шире и учесть тот факт, что Санни принадлежал к первому поколению мужчин своего класса в Индии, которые действительно стояли за плитой, а не руководили женщинами и прислугой, присваивая себе потом все похвалы.

– Что бы я ни ела, всегда оказывается, что он подмешал туда карри, – снисходительным тоном владелицы «странного иностранца» объявила Улла компании, собравшейся в тапас-ресторане, чтобы отпраздновать день рождения Уллиной подруги Наталины, которая, оттолкнувшись от того, что за столом индиец, принялась делиться впечатлениями от своей недавней поездки по Раджастану, предпринятой с целью обучить местных женщин готовить, используя солнечную энергию.

– Боже, когда ты блондинка и разъезжаешь в одиночку по Индии, они просто разум теряют – и мысли не допускают, что ты человек! Представьте, мужчина, который стоял на платформе, сунул руку в окно вагона и вцепился мне в грудь, а когда поезд тронулся, он побежал рядом, так и не отцепясь!

Санни унял легкую дрожь в руках, аккуратно, ножом и вилкой, отрезая кусочек от крокета из трески. Не кроется ли в этих речах намек, путем длинного ряда ассоциаций, что и он каким-то боком к такому причастен? И, чувствуя себя оскорбленным и виноватым, сам же сердился на то, что приходится чувствовать себя виновным и оскорбленным, и особенно за ужином в ресторане в Уэст-Виллидж, вполне способном подорвать его банковский счет. Аккуратно отправил в рот треугольничек фриттаты и принялся жевать с закрытым ртом, чтобы всем видом своим, своими застольными манерами, знакомством с испанской кухней и сочувствием к женщинам-путешественницам показать, что он не такой, как его соотечественники, не такой, как те мужчины, которых в Индии встретишь на каждом углу, которые пялятся похотливо, зверино, как будто они не люди, на женщин, которых в принципе за людей не считают.

– Ты там не заболела? – спросил кто-то. – Я слышал, в Индии все болеют.

– Когда я пошла к врачу, он сказал что-то вроде: «Вы подцепили все!» Но после Экваториальной Гвинеи, – заверила Наталина персонально Санни, – Индия – это все равно что Чикаго.

Санни отхлебнул баскского вина и оставил при себе ту мысль, что вот же, и хватило у нее духу, у Наталины, покинуть свою нью-йоркскую квартиру – оборудованную, без всяческого сомнения, плитой, микроволновкой, тостером, холодильником, блендером, кофеваркой, феном, пылесосом, телевизором, компьютером, музыкальной системой, обогревателем, вентилятором, кондиционером, бойлером, а то и велосипедом с автомобилем, – и поехать уговаривать женщин в Индии готовить рис в картонной коробке, покрытой серебристой светоотражающей бумагой, ради того, чтобы предотвратить вырубку лесов и изменение климата.

Дома Санни спросил:

– Зачем ты сказала, Улла, что я кладу карри во все блюда? Я во все кладу специи, а не карри во все подряд. Да и такой смеси, как карри, на самом деле не существует. Даже само это слово – выдумка англичан.

Он отчетливо услышал, как голос матери прошептал ему в ухо: «Кто эта дура?»

– Ну, тогда, должно быть, вся Индия, – сказала Улла, – купилась на британскую выдумку. Ведь в каждом индийском ресторане, где я бывала, все меню исписано «карри».

А позже, решив, что Санни уже ушел на работу, позвонила пожаловаться отцу:

– Он говорит, что не во все кладет карри, но он кладет! Чем забивает все ароматы, и во рту адски жжет!

Санни попытался тихонечко подойти, чтобы услышать больше, но тут половица протяжно взвыла, как при зубной боли, и Улла бросила трубку.

– Я слышал, что ты сказала. – Брови насуплены, джига бровями. – Карри не то же, что чили! Ты все понимаешь не так, неправильно!

– Ты подслушивал!

– Возводить напраслину хуже!

– Хуже вынюхивать!

Почему в западном мире слежка с целью раскрытия преступления считается более тяжким преступлением, чем само преступление? Цивилизация Уллы строилась на том, чтобы не вынюхивать и разгуливать голышом. Цивилизация Санни основывалась на том, что одеваешься, как положено, и прислушиваешься к каждому разговору.

Как, черт возьми, вышло, что в этой бруклинской идиллии торжествующего многонационального штиля они достигли такой степени взаимного недоверия? В тот раз, впрочем, они помирились в баре на улице Лафайетт. Глянув на свое отражение в зеркале, спасенном из парикмахерского салона и висевшем за стойкой, они поняли, что у них зримая причина для примирения, потому что как пара они прекрасны. Так же эффектны, а может, даже красивей, чем любая на выбор смешанных кровей пара во всем районе, который и славится-то красотой своих жителей, представителей разных рас. Владелец этого заведения как-то спросил, не ищут ли они работу.

– Какого рода?

– Официантами, барменами. Я открываю ресторан на Декалб-авеню, называться будет «Космополит», и я хочу, чтобы по нему видно было, насколько он крут, наш район.

Они даже подумали, не разыгрывают ли их, не над ними ли шутка. Вроде той, когда индиец платит кучу денег за то, чтобы пообедать в ресторане «Колониальный».

«Может, нам перебраться в другой район?» – случалось, спрашивали они друг друга. Но затем, глядя, как новоприбывшие – исландско-перуанские, руандийско-вьетнамские, голландско-японские, кубинско-казахско-ирландские – начинают производить детей, подобных которым не видывали на космолете «Земля», Санни и Улла не смогли расстаться с этой захватывающе интересной средой, которую сами помогали создать, со всеми этими парами, мало-помалу вытесняющими прежних тут обитателей, всех как один бедных и чернокожих. Да, еще пару лет, и о них никто и не вспомнит. Но пока, торопясь домой, Санни и Улла рисковали нарваться на гнев, который копился в тени. Шли с опаской, что может напасть кто-то из соседних домов.

И однажды Санни подвергся-таки атаке, в пять утра возвращаясь домой с ночной смены, – на него набросился парень, вроде бы с пистолетом, но, возможно, то была просто под рубашкой палка. Когда Санни разбудил Уллу, она настояла, чтобы он сообщил о происшествии. Копы прибыли и стали катать Санни на своей патрульной машине, вдруг он снова увидит того парня. Но Санни, увидев его, взгляд отвел.

– Нет? – спросил полицейский, поджарый, напряженный, жующий никотиновую пластинку.

– Нет.

– Зачем ты так поступил? – расстроилась Улла, когда Санни рассказал ей об этом. – Один раз какая-то мелочь сойдет им с рук, другой, а потом они совершат что-то серьезное.

Но она знала, что, опознай Санни парня, она встала бы на другую сторону.

– В том, как устроен мир, – сказал Санни, – наша вина сильней.

«Убирайся из нашего района, ты, белый буржуазный ублюдок!» – через улицу крикнул какой-то тип новому жильцу, въезжавшему в дом по соседству. И хотя Санни сочувствовал тому, кто кричал из окна, он знал, что это сочувствие лицемерное. На самом деле он надеялся получить пропуск на свободный проход, на то, что его самого, как смуглокожего, сочтут имеющим больше прав находиться в этом районе, чем какого-то белого человека. Однако ж в том, что он приветливо улыбался местным чернокожим, те видели только фальшь и заносчивость, а улыбки объясняли желанием стать своим в этом районе элегантных особняков с удобной линией метро до Манхэттена, а также совместным проживанием с Уллой, которая много значила на весах самоуважения Санни. Он спрашивал себя, ощущает ли Улла себя менее виноватой в том, что вторглась в этот район благодаря тому, что живет с Санни. Оба они в разговорах с такими же, как они, непременно упоминали о покупающих здесь жилье состоятельных американцах африканского происхождения, чтобы перевести разговор с расы на класс.

Санни отмечал за собой лицемерие, когда отводил взгляд от других индийцев, которых видел на улице, – индийцев, которые тоже старательно игнорировали его, надеясь, что преуспеют в Америке, избегая друг друга, как будто один индиец – лучше, чем два, а два индийца – лучше, чем три. И уж точно лучше быть индийцем в Нью-Йорке, чем индийцем в Индии. И еще лучше быть индийцем во французской деревне, где совсем нет других индийцев, особенно индийцев твоего же пошиба, которые способны разоблачить тебя, пролить свет на твой позор, твою ложь.