Киран Десаи Одиночество Сони и Санни

Глава 8

Как и каждое утро, Ба, зоркая сорока, отправилась с инспекцией по всему дому: бриллианты в сережках блестят, золотые браслеты сверкают, взгляд шустрый, прыткий и проницательный, ключи от всех дверей и шкафчиков позванивают на кольце, спрятанном в нижней юбке. Пересчитала простыни, которые принес работник из прачечной; подсохший миндаль пересыпала в банку, лучше подходящую по размеру, довольная, что рачительно использует место; кукурузные хлопья разложила в два контейнера поменьше из одного большого – так они дольше хранятся.

Стратегия строгой экономии, которой они придерживались, означала, что Ба и Дададжи пропускали мимо ушей просьбы владелицы их бунгало, миссис Луны Пант, когда та являлась к ним с официальным визитом на каждое Дивали, праздник огней, отмечаемый в конце октября. Обменявшись подарками в виде орехов и сухофруктов, она принималась уламывать Ба, Дададжи и Мину Фой отказаться наконец от своего права на аренду дома десять по Каделл-роуд. Они снимали его уже пятьдесят лет, и все это время Дададжи продолжал платить арендную плату, установленную изначально, до такой степени закон на стороне арендатора, а не домовладельца.

Увещевания миссис Пант лишь сильней убеждали Дададжи в том, что с их стороны разумней ничего не предпринимать. «Двести пятьдесят рупий и пятьдесят пенсов в месяц!» – торжествующе фыркал он, и как миссис Пант придерживалась мнения, что не следует ничего делать для арендатора, который платит так оскорбительно мало, так и Дададжи считал, что глупо расточать деньги на арендуемую собственность. Он отказывал своему семейству в электрогенераторах, преобразователях тока и стабилизаторах, не говоря уже о кондиционерах. Не было и насоса накачать воды в резервуар, да и резервуара, где хранить воду, тоже не было, – взамен, в два часа дня или в два часа ночи, уж когда там муниципалитет подавал воду, айя-служанка подставляла под тощую струйку ведра, которые наполнялись так медленно, что приходилось стоять над ними с час или дольше. Экономия, триумф экономии. И неважно, что экономия эта здорово обедняла им жизнь.

Ба отложила печенье «Делит» – полторы штуки – для Дари, бывшего секретаря Дададжи в юридической фирме. Теперь, когда они оба вышли на пенсию, он являлся по утрам в понедельник, чтобы помогать Дададжи со всякой бумажной работой. Руководствовались они той же философией, что и Ба, инспектирующая кладовку: чем скрупулезней распределяешь малое и незаметное, тем выше твоя конечная прибыль. Инвестировали минимально возможную сумму в максимально возможное количество компаний, акций и пенсионных программ.

Дададжи, дожидаясь Дари, делал пометки за рабочим столом на веранде, не отрывая слезящегося взгляда от увеличительного стекла размером с блюдце, которое подносил к цифрам. Мина Фой, в солнцезащитных очках в квадратной оправе, сидела за столиком поменьше и ножницами отрезала от старых писем хвосты чистой бумаги, из которых позже можно сделать этикетки для новых адресов, наклеивать их поверх старых адресов на конвертах, используемых повторно. Разрезая большие конверты, чтобы из одного вышло два, раздумывала она о том, что ее положение хуже, чем у прислуги, – прислуга, по крайней мере, получает зарплату и полдня выходных в воскресенье. Раздумывала она о своей истинной любви, Эрнесте, с которым познакомилась в колледже, когда носила модные брюки-клеш и очки «летучая мышь» – Мина Фой тогда была модницей! – и он тоже носил модные брюки-клеш и очки «летучая мышь». Но Ба и Дададжи отвергли Эрнеста как неподходящего христианина, заявив, что семья его из неприкасаемых, а христианство они приняли, чтобы вырваться из кастовой системы. Об этом, как утверждал Дададжи, свидетельствовал темный цвет кожи Эрнеста, при том что сам Дададжи, вообще-то, был так же смугл, хотя и не христианин (из чего делал вывод, что его семья все-таки не пала так низко, чтобы поменять веру), а также тот факт, что Эрнест обожал субпродукты: мозги, почки, сердце, хвосты, рубец, – факт, который Мина Фой, увы, разгласила, не подумав о том, что это будет использовано против ее союза с Эрнестом.

Но прежде чем Дададжи успел отказать в одобрении брака с парией, человеком, не принадлежащим ни к одной касте и употребляющим в пищу рубец, христианская семья заявила, что ни за что не позволит Эрнесту жениться на «индуске». Эрнест готовился взбунтоваться, когда, словно в мыльной опере, мать Эрнеста подхватила заражение крови, продержавшись ровно столько, чтобы на последнем издыхании успеть взять с сына клятву, что он не женится на Мине Фой. В порыве покончить со всем, что приходит с горем, Эрнест дал слово, и Мина Фой сочувствовала ему. И вот Эрнест, убив одной печалью другую, с тернистого английского кладбища, где погребли его мать, отправился прямиком на вокзал. А Дададжи, прежде чем скандальная новость распространилась, навел справки и в течение месяца организовал помолвку Мины Фой с человеком, которого они в глаза не видели. Это был тот человек, чья семья вернула Мину Фой на веранду в Аллахабаде.

– Отголоски старинной мусульманской учтивости! – хором воскликнули Дададжи, Ба и Мина Фой, как делали каждый раз, когда Дари проезжал на велосипеде через ворота, выпрямившись во весь рост и подняв руку в приветствии.

Сняв чехол с древней, как динозавр, пишущей машинки, Дари глянул на Дададжи, ожидая указаний на день. Но когда ему сказали, что сегодня они будут не делить доли и вычитать числа, а составлять брачное предложение для Сони, он подтвердил:

– Соня-детка права, нехорошо девушке жить одной так далеко. Кто-то рядом должен заботиться о ее интересах.

И, с удовольствием и ответственностью восприняв столь необычное задание, Ба забыла о своем скудном бюджете, Мина – о своем угнетении, Дададжи – о своих акциях, а Дари – о своем печенье.

– Дорогой полковник, – диктовал Дададжи, – я пишу вам о своей внучке Соне. Возраст двадцать два года. Аттестат зрелости, образцовая школа. Степень бакалавра получена в колледже Хьюитт, город Норт-Хьюитт, штат Вермонт, Соединенные Штаты Америки.

Дари печатал, пока не раздался звоночек пинг! в конце строки, а после остановился.

– Со всем уважением, хузур, господин мой, – почтительно заметил он, – это ведь не деловое письмо. Вам следует расхвалить достоинства девушки, при этом не погрешив против правды, чтобы они не жаловались потом, что их ввели в заблуждение.

Они смотрели, как айя метет пыль. Голуби пикировали к самой земле, выдергивали веточки из метлы и несли их к гнездам, свиваемым над рулонами жалюзи на веранде. Они смотрели на вечное движение грузовиков, от раздражения на которое Дададжи в какой-то мере спасало его зрение, Ба – ее слух, а Мину Фой то, что у нее хватало других печалей.

Проработав около часа, они сочинили:

Дорогой полковник!

Если мои подсчеты верны, мы с вами партнеры по шахматам и соседи уже целых сорок три года, уважительно обращаясь друг к другу «полковник-сахиб» и «адвокат-сахиб». Бок о бок прошли мы по жизни со всеми ее взлетами и падениями. Сегодня я поднимаю деликатный вопрос. Моя внучка чувствует себя одинокой в Америке, и она доверила нам найти ей спутника из семьи, которой мы вполне доверяем. Мы с вами родом из разных общин, но для нас это значения не имеет. Мы верим, что со всей искренностью разделять общие представления об основных жизненных ценностях – вот что имеет значение, и, по опыту нашего давнего знакомства, дорогой полковник-сахиб, я уверен, что вы с этим согласны.

Хотя Соня не отличается особой страстью к науке, экзамены она сдает в общем-то хорошо.

Пусть порой она впадает в уныние, зато в трудную минуту на нее всегда можно положиться.

Временами она упряма, но не упорствует в том, чтобы все ее прихоти и фантазии выполнялись.

Если она и унаследовала фамильную вспыльчивость, то не злопамятна и не будет держать зла.

Может быть, она высоковата ростом и несколько смугловата, но зато у нее тонкие черты лица…

– А фотография где? – взволновалась Ба.

– У нас ее нет, и что делать?

И они позвонили своему сыну в офис «Братьев Гупта» на Коннот-плейс.

Папу взяли на работу благодаря его прозападному облику, способности отдавать приказы с апломбом и умению выискивать смелые коммерческие идеи, которые могут сделать Индию более прогрессивной. Папа прокладывал новые пути, те неизбежно заводили в тупик, но призрак провалившихся начинаний где-то витал, и, как ни странно, три, пять или десять лет спустя появлялась другая компания, которая воплощала в жизнь тот самый новаторский план – и блестяще преуспевала: «Лапша-масала, две минуты – и готово!» На это можно было сказать, что неудачи Папа терпел именно потому, что был сверхпрозорлив и заглядывал в будущее значительно дальше всех остальных.

Звонок Ба и Дададжи его рассердил. С того дня, как он переговорил с Соней о возможном знакомстве, его мысли приняли другой ход.

– Мы не можем выдать ее замуж в семью, которая придает слишком много значения внешности! – воскликнул Папа.

Странное заявление для мужчины, который не упускал случая высказаться насчет внешности женщин, сказала бы Мама, но Папа противоречия тут не видел.

– В браке по любви все может быть как попало, – сказал Дададжи. – Человек может быть богат или беден, высшей касты, низшей касты, урод или красавец. Но в браке по договоренности долг семьи – согласовать все аспекты.

И никто не напомнил ему о том, как он подвел Мину Фой с жителем Брюсселя, который поддался семейному давлению и согласился на брак, сказав своим родителям: «Ваш выбор – это мой выбор. Мне не нужно знакомиться с девушкой». На свадьбу он прилетел в убеждении, что Мина Фой присоединится к нему в Брюсселе, когда оформят ее иммиграционные документы. А до того она будет обслуживать родню мужа. И поскольку эта семья тоже была бедной и занимала ступень ниже по кастовой лестнице (хотя не так бедна и не так низка, как семья Эрнеста), Дададжи полагал, что они заинтересованы в спешном браке, хотя многократное упоминание бельгийского адреса их сына наводило на мысль, что, по их мнению, оный адрес все неравенство устраняет. Через два месяца после свадьбы почтальон доставил анонимное письмо на Каделл-роуд, 10. Они вскрыли конверт, разрезав его на веранде, на которой Мине Фой суждено было провести гораздо больше лет, чем она ожидала, и обнаружили сложенный чистый лист, внутри которого пряталась фотография. На фотографии была запечатлена рождественская елка, а перед ней – мужчина, женщина и двое детей в пижамках, последние, очевидно, отпрыски иностранки и индийца, который надевал на елку верхушку в виде звезды и был, надо полагать, новым мужем Мины Фой, хотя улыбался он так радостно, что признать его оказалось непросто.

– Нет у меня Сониной фотографии, – сказал Папа по телефону.

Фотография – фактор важный, но они восполнили ее отсутствие, не пожалев целого листа почтовой бумаги и конверта, ни разу до того не использованного, и Дари к тому ж надписал его изящным каллиграфическим почерком. Дополнительно аргументы в Сонину пользу были подкреплены нежнейшим какори-кебабом на серебряном, с фестончатым краем, подносе, накрытом крахмальной белой салфеткой.

– Но мой внук в Нью-Йорке, – сказал полковник, когда они с Дададжи расселись по две стороны от подноса.

– Соня тоже там будет.

– Он очень разборчив.

– И она такая ж.

– Он все время носом в новостях.

– А она все время носом в романах! Он ведь человек не очень общительный, да?

– Нет, скорее раздумчивый.

– С таким солнечным именем?

– Да, его стали так ласково называть, надеясь внести некоторые изменения в характер, но это не возымело эффекта. – И полковник заглянул под накрахмаленную салфетку.

Той ночью, лежа в постели в их доме на Торнтон-лейн, жена полковника сказала полковнику, который лежал в своей постели по другую сторону прикроватной тумбочки:

– Мы с тобой по глупости кланялись и твердили «спасибо, спасибо», а они замыслили купить нашего Санни за кебаб! И, заметил ли ты, ни полслова в упоминание о приданом!

На что полковник ответил:

– Давай перешлем письмо Баби. Пусть она решает, отправлять его Санни или нет.

Бабита, их дочь, вдовая мать Санни, жила в Дели. Без ее согласия было не обойтись.

Жена полковника хотела было поднять вопрос о деньгах, которые Дададжи потерял на военной суконной фабрике. Открыла рот, чтобы сказать, что рупии, потерянные на одеялах и балаклавах, не повод задешево продавать внука, что сейчас не Средневековье, когда приносили в жертву ребенка мужского пола, что представления полковника о морали несгибаемы до такой степени, что это уже аморально. Однако долгий брак научил и жену, и мужа, что разумнее спать, чем ссориться, и поэтому они крепко схлопнули и глаза, и рты, и повернулись спиной друг к другу.

В ту же ночь в доме на Каделл-роуд, где шум дороги заглушал крики сов и шорох листвы, что когда-то делало гнетущие летние ночи нежными и шелестящими, грузовики, следующие по шоссе, направили тревожные лучи света в спальню Ба и Дададжи. Ба проснулась и слой за слоем стянула с себя простыни, крахмал с которых вымок и выщелочился под воздействием ночной потливости Дададжи. Просунула руку под штопаную москитную сетку, на которой цвели желтые пятна, дотянулась до выключателя медной лампы, одной из двух, перенесенных сюда, когда муж вышел на пенсию, из его кабинета, где в их свете он, бывало, составлял свои юридические заключения и в дождливый сезон, полный теней, и в сезон зимних туманов. От низковольтной лампочки толку было примерно столько же, сколько и от свечи. Ба спустила ноги, держась за резной столбик – кровати в Аллахабаде обшивали досками так же высоко, как подоконники, для защиты от случайного ветерка. Открыв свой гардероб, она начала укладывать в небольшую спортивную сумку нижнюю юбку, трусики и носовой платок.

– Куда это ты собралась? – спросил Дададжи, садясь и пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь туман, заволакивающий глаза.

– В Рангун. – И отправилась в ванную за зубной щеткой и скребком для языка.

– В Рангун?!

– Я должна.

– Но зачем?

– Рубин, – сказала она.

– Какой рубин?

– Рубин из Рангуна размером с голубиное яйцо. Или в банковской ячейке ничего не останется.

– С чего это там ничего не останется?

– Соня выйдет замуж, и там ничего не останется.

Приданое Мины Фой им вернули, но если Соня выйдет замуж удачно, драгоценности снова уйдут. Драгоценности, которым Ба принадлежала в той же мере, в какой они принадлежали ей.

Что за птичьи мозги у женщин, подумалось Дададжи, вот ведь жадность и ревность! Прожив долгую жизнь, думать только о безделушках и о том, кому они достанутся: не такой-то, и не такой, и уж точно не той.

Глава 9

Так и вышло, что ветреным майским днем 1997 года почтальон, вышагивая по Форт-Грин на северо-западе Бруклина, достал из своей сумки письмо, в котором подробно перечислялось, в чем у Сони изъяны. Ветер почти что вырвал письмо из рук, но все-таки нет, почтальон его удержал и бросил в жесткую латунную прорезь для почты в двери скромного, цвета печенки, дома, где оно и валялось на вытершемся паркете, пока Лу Орсини, который всю жизнь прожил там на втором этаже, не поднял его и чуть было не выбросил заодно с листовками, на которых китайский ресторан «Панда гарден» извещал о своем меню, но все-таки нет, не выбросил. Вовремя спохватился и оставил конверт стоймя на лестнице. Когда Улла и Санни вернулись из корейского гастронома с туалетной бумагой, тофу, капустой и шестью сортами крафтового пива, Улла чуть на конверт не наступила, но удержалась. Сложила пальцы клешней и подняла, вопреки тому, что руки полны. Улла была девушкой, о которой Санни в разговорах с родными никогда не упоминал, хотя уже больше года делил с ней стоимость аренды, кровать, счета за коммунальные услуги, корзину для грязного белья и иногда, по рассеянности, зубную щетку.

– Что там пишет твоя мама? – спросила Улла, расшнуровывая кроссовки.

Всю жизнь потом Санни будет жалеть, что не сунул письмо в карман, но все случилось так вдруг, что бдительность прокололась.

– Смотри-ка, – воскликнул он, – тут брачное предложение!

О, как он мог позабыть, что любовь, когда она наступает, всегда спаяна с разрушительной силой, и это так же неизбежно, как Бог и дьявол, жизнь и смерть, дом и разлука с домом; что сведения, обретенные в самый мирный момент, могут обратиться в боеприпас и пойти в ход во время войны; и то, что утром совершенно невинно, уже к вечеру таковым не будет.

Улла взяла письмо у Санни.

Мой дорогой мальчик, – писала Бабита Бхатия своими обычными, зелеными, как зависть, чернилами.

Пишу тебе, чтобы сообщить, что мы стали объектом интриги, – твой дедушка прислал мне это бесстыдное брачное предложение, поступившее от его соседа: он предлагает нам свою внучку, которая пока еще учится в каком-то захолустном колледже. Вроде того, который посещал сын Сары Хабиб и получил там ученую степень за изобретение фрисби, которое летит на 0,1 % быстрее, чем другие спортивные снаряды того же типа. Трудно поверить, но в письме перечислены всякие ее недостатки и говорится, что она хочет замуж, потому что ей одиноко. В любом случае, думаю, ты от души посмеешься, и теперь я имею право сказать твоему дедушке, который не хочет обижать своего друга, что я послушно переслала тебе его письмо.

Оно было доставлено падре из Аллахабада, который приехал в Дели на религиозный съезд. Он привез с собой восхитительный кебаб, приготовленный поваром Шахов, который происхождением из Лакхнау и вечно немыт, разумеется, но выходит, что от грязи под ногтями кебаб только вкусней. Утром две колбаски исчезли. Я позвала Виниту и Пуниту, которые заявили, что знать ничего не знают. «Кто же их тогда съел? Привидение?» Когда я рассказала об этом их матери, она ответила: «Отлупите их веником, заставьте спать под лестницей, морите голодом. Научите их, как нужно себя вести».

«Хорошо же ты обо мне думаешь», – сказала я Гунье. Лупить детей веником! Разве я такой человек? Хотя что-то мне теперь кажется, это такая ее уловка, накинуться на девочек, чтобы мне же пришлось их от нее спасать, – нет, это такие люди, их не перехитришь.

Между тем, как мне хочется научить Вини-Пуни готовить съедобную еду! Но они заняты чем угодно, только не своими обязанностями. Каждый месяц – новые неприятности. На днях, проезжая мимо рынка, я заметила Вини с афганскими студентами, которые вечно околачиваются возле библиотеки комиксов. Поневоле подумаешь, что кебабы она взяла, чтобы подкормить кого-то из этих бездельников, потому что путь к сердцу афганца, это уж точно, лежит через кебаб.

Дома, слыша такое, Санни затыкал уши пальцами и кричал: «Мамочка, прошу тебя, перестань!» Но поскольку письма матери завораживали Уллу своей гротескностью, она находила их захватывающими, как сериал «Театр шедевров», у Санни вошло в привычку делиться с нею после того, как он сам их просмотрит.

Санни объяснял Улле, что Винита и Пунита – это служанки матери, дочки ее уборщицы Гуньи, у которой выжило восемь детей – а еще трое в младенчестве умерли (Бабита употребляла выражение «соскочили»), а муж Гуньи, пьяница, зарабатывал тем, что собирал куриные и бараньи кости в дхабах, придорожных кафешках, и доставлял их на фабрику, производящую удобрения из костной муки. Они занимали две комнаты в Бегумпуре, но шесть дочерей в двух комнатах – это перебор, так что Гунье пришлось бы старшую выдать замуж, хотя той было всего пятнадцать. Чтобы дать девочке чуть еще подрасти, Гунья упросила Бабиту приютить двух дочек в обмен на работу по дому. Винита уже научилась готовить поросенка в фольге и паштет из куриной печени с бренди; та, что младше, Пунита, посещала благотворительную школу по соседству, но вечерами помогала старшей сестре. И Бабита, устроившаяся очень удачно, потому что у нее были две служанки бесплатно, всерьез считала, что участвует в социальном эксперименте, направленном на улучшение общества.

Серый дом в бруталистском стиле, где жила семья Бхатия, спроектировал ученик Ле Корбюзье, а построил дед Санни по отцовской линии, бывший тогда министром финансов и так быстро скупивший несколько роскошных особняков, что объяснить это можно только коррупцией и нравственным разложением, хотя к моменту рождения Санни недвижимость испарилась, разложившись вконец, и остался один только особняк в Панчшил-парке, который и поделили на три части, по трети на каждого из сыновей министра: Рави, Ратана и Раны. Когда Санни исполнилось восемь, его отец, Ратан, умер от сердечного приступа, и с тех пор никто из отцовской родни с Бабитой не разговаривал, обвиняя ее в том, что это она своей трескотней довела мужа до отчаяния. Вдовая бабушка Санни, Минни, оставила завещание, по которому имущество, оформленное на нее, перешло к Рави и Ране, а невестка Бабита получила в качестве компенсации небольшой инвестиционный портфель и набор фарфоровых пашотниц марки «Споуд», подставок под вареные яйца с рисуночками лесных кроликов – ей всегда их невыносимо хотелось.

Стоимость инвестиций упала, и Бабита оспорила завещание свекрови в суде, но поскольку суды перегружены и подобные дела разрешаются обычно только когда все участники перемрут, проживать в Панчшил-парке она рассчитывала до самой своей кончины.

Выходя из дому, Бабита задирала нос и поворачивала его вправо, если слева от себя видела старшего деверя Рави, и так же задирала нос, поворачивая его влево, если справа от себя видела младшего деверя Рану. Пашотницы, в виде залога, хранились за стеклом в горке у деверя Рави, и время от времени, чтобы позлить невестку, он нарочно затягивал свой завтрак в саду, где она могла высмотреть его и подслушать, как он, сидя в пестром халате, приговаривает: «Надо ж, экая хитрая рюмочка для яиц, а это что у нас, неужто кролик Питер под кустиком ежевики?»

Улла рассмеялась, воскликнув: «С ума сойти!» – и Санни представил себе неподвластную времени Уллу, всю сразу, начиная с эльфийки-младенчика до того, какой эльфийкой она будет, доживши до сумрачных лет. Меж тем Улла открыла второе письмо, вложенное в письмо матери Санни, и набросилась на него коршуном:

– Это еще что?

А там – ибо Мина Фой, прислушавшись к ламентациям, что Сонины шансы могут свестись на нет без убедительных доказательств в виде ее личины, стащила тайком фотографию племянницы и вложила ее в конверт, который ей доверили запечатать, – там была Соня. Высокая, стройная, с косой до пояса, она стояла на фоне заснеженных елей в вызывающе смелом пальто цвета карри.

– В таких случаях принято присылать фотографии, – тявкнул Санни, но подглядеть не осмелился.

Перемена в голосе Уллы заставила его натянуть на лицо маску непроницаемости, и он принялся запихивать какие-то бумаги в свою сумку, в которой лежал его драгоценный первый лэптоп, похожий на летающую, в виде ковша, тарелку. Еще с полчаса, и он сможет уйти с праведной поспешностью человека, которому пора на службу. Санни работал в ночную смену в агентстве «Ассошиэйтед пресс», куда его взяли сразу после аспирантуры в Колумбийском университете, на самую низкую должность: осваиваться с издательскими инструкциями, приводить в должный вид и рассылать телеграфом новости, которые валили потоком в любое время суток.

Вклад его в это дело был мал, но выглядел значительно, потому что новости были неотложные: тридцать церквей чернокожих на юге сгорели дотла за восемнадцать месяцев; вспышка насилия между Израилем и «Хезболлой»; в Китае землетрясение; вступила в силу Конвенция по химическому оружию; к Земле приближается комета Хейла – Боппа; Усама бен Ладен объявил войну Соединенным Штатам; Чарльз и Диана развелись. Санни мечтал о том дне, когда увидит на газетной полосе свое имя, и подумывал написать и отправить что-то свое в отдел новостей: такое вполне допускалось.

Улла, взведенная отсутствием эмоций у него на лице и явным желанием смыться, спросила:

– Ты точно уверен, что за этим ничего не стоит?

Если б он не вел себя виновато, Улла не была бы так недоверчива. Не прояви она недоверия, он не вел бы себя виновато. Желание утаить Уллу от матери, как он таил, и его индийское прошлое заставляли Санни порой отчуждаться от Уллы. Из-за этой его отчужденности Улла тосковала по нему, даже когда он тут, в комнате, любила его сильней, несмотря на их ссоры, и реагировала острей, отчего ссоры лишь разгорались.

– Точно нет ничего дурного, – ответил он. – В моем возрасте все получают такие письма, их рассылают родственники, друзья, даже люди, которые сроду тебя не видели. Когда заканчиваешь колледж, приходит куча таких писем и продолжает приходить, пока все как-нибудь не устроится. Затем наступает затишье, а потом они снова начинают женить потомков этих несчастных, и численность каждого поколения меньше, чем предыдущего, потому что на что вообще надеяться, если все так устроено?