Киран Десаи Одиночество Сони и Санни

Глава 5

Однажды на рассвете, когда температура воздуха вдруг поднялась, Соня, которая ночевала у Илана, услышала, как снег за окном разрыхляется в пену и оседает, как падает с деревьев капель, как капли просачиваются сквозь мох в землю, и вышла на утреннюю прогулку пораньше. Она надеялась не оставить никаких компрометирующих следов. Илан еще спал, и она быстренько сделала крюк к его мастерской в каретном сарае, которая, как оказалось, была закрыта на железный засов, запертый, в свою очередь, висячим замком. Где Илан хранит ключ? Она заглянула в окно, но там внутри стоял холст на подрамнике. Соня обошла сарай с другой стороны, и там в окне тоже что-то загораживало обзор, но она приметила, что повыше, в углу, есть щель. Сходила к садовой пристройке, взяла там деревянный ящик, и когда взобралась на него, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до щелки высотой не больше глаза – стук сердца подсказывал ей: «поскорей, поскорей!» – в тот же миг чей-то глаз взглянул в ее глаз так прытко, что, подумалось ей, там, в сарае, заперт живой человек. Глаз был распахнут от нетерпения. И тут прозвучал голос, как будто запертый проговорил у нее в голове: Счастье – оно для других.

Соня соскочила на землю и побежала вернуть ящик на место. Она нарушила запрет. Ее заметил глаз в студии. Кто был тот, для кого нет счастья? Склонив голову, за ней наблюдал ворон. Окна дома, казалось, тоже наблюдали за ней. Она задалась вопросом, нет ли здесь камер видеонаблюдения, о которых Илан не сообщил. Что, если он не спит и смотрит на улицу?

И, так и есть, он не спал и стоял у окна.

– Где ты была? – спросил он.

– Гуляла.

Она притворилась, что сморкается. Ее сердце забилось громче. Она чувствовала на себе взгляд Илана.

– Это неправда.

– Почему этому не быть правдой?

– Не лги мне.

– Не буду.

Но от Сони разило ее ложью. Она боялась своей лжи. Она ненавидела свою ложь. Ее лицо, виноватое, как у нашкодившей собачонки, выдавало ее. Зачем она полезла шпионить? Илан ей доверял. Она обманула его доверие. Она что, боится его тайны? Кто он такой? Чей глаз сцепился там с ее глазом?

После паузы Илан поднял на нее непроницаемый взгляд:

– У нас нет будущего, кроме секса. Если ты не заметила, все наши разговоры – это полная чепуха.

– Правда? Почему ты так думаешь?

Соню затрясло, и не только от стыда, но и от запредельного ужаса, который страшней стыда, так, будто ей сообщили, что, по сути, она никогда больше ни с кем не сможет поговорить.

– Кто знает? Разные страны, разное воспитание, разный возраст.

Но затем его настроение изменилось.

– Мне нужно набраться энергии для работы.

Он изобразил Гарри Белафонте и спел песенку ямайских докеров, которые грузят бананы. Рассказал Соне, что его семья владела торговыми судами, перевозившими фрукты. Одно из судов называлось «Просперо». Иногда доставлялись и другие товары, например лимонное мыло, запаса которого хватит не на одну жизнь, выкупленное дедом по доброте у красивой вдовы одного мыловара. В обмен невесть на какие услуги.

– Так вот почему от тебя всегда пахнет лимоном!

– И от тебя тоже, когда ты моешься моим мылом.

– Оно чудесное.

– Да, милая, и ты чудесная тоже.

– Кто этот человек и что он тут делает? – спросила Мари.

– Он пишет картины. Говорит, у него здесь творческая фантазия чище, потому что снежный свет такой ясный и фокусировка четкая.

– Зачем он охотится на тебя, если должен сосредоточиться на своей работе?

– Он не охотится.

– Я этому не верю.

– Почему?

– Я доверяю скромным, тем, кто не берет нахрапом.

Отсюда, надо полагать, следовало, что Мари не считала Соню неотразимой, хотя то, что на нее так наседают, волнующе указывало на неотразимость. Или даже на то, что это истинная любовь, ведь истинная любовь может нагрянуть так же стремительно, как мимолетный взгляд, брошенный через комнату. Так же явно, как запах лимонного мыла наводит на мысль о мягком климате.

– Он собирается пригласить меня в Нью-Йорк, – сказала она. – У него там квартира.

– И все-таки я не понимаю, кто этот человек и почему он здесь в разгар зимы. Что-то не сходится. Где его семья?

– Он не ладит с семьей.

– Или, может, его семья с ним не ладит, – предположила Мари и, сопя, ушла на занятие группы «Следи за весом», где ее удостоили двух золотых звезд за то, что она сбросила два килограмма.

Армандо сказал:

– Не слушай Мари. Кто вправе подвергать сомнению чужие желания? Даже одна счастливая ночь лучше, чем никакого счастья совсем.

Это сказал тот самый Армандо Фриц Балтазар, который мечтал стать священником, который один из всех ста пятидесяти студентов, отсыпавшихся по воскресным утрам, вставал ни свет ни заря, надевал костюм с галстуком и ехал в церковь в автофургоне, который колледж специально для этого выделил. Соня стала часто встречать Ласло и Армандо вместе. Армандо всегда шел впереди, Ласло за ним. Армандо всегда что-то говорил, а Ласло нерешительно, вопросительно улыбался. Армандо и высказывался за Ласло, будто знал его мысли: «Ласло понравится мятный чай», «Ласло боится темноты».

Однажды вечером, когда они собирались на ужин, Илан помедлил и посмотрел на Соню.

– Пойдем, – сказал он, ведя ее за руку в комнату, вдоль стен которой стояли шкафы, и открыл один, битком набитый роскошной одеждой. Вытащил оттуда вечернее платье. – Надень-ка, это может быть впору. Либо станешь кем-то, с кем стоит знаться, либо нет.

Когда она надела платье из зеленого муара, которое высоко закрывало шею, но спускалось к основанию позвоночника, оставляя руки и спину открытыми, Илан обрядился в халат оттенком темнее, бронзовато-зеленый, и подвел ее к зеркалу на лестничной площадке:

– Вот сейчас ты увидишь!

С разницей в возрасте в тридцать два года, разодетые таким образом, они, однако, выглядели совершенно под стать друг другу; глаза их блестели, как и темные волосы, гладко расчесанные на пробор; оба с орлиными носами и высокими скулами, оба немалого роста, они смотрелись значительно и загадочно. Соня сказала:

– Сейчас я стала красивей, чем когда мы познакомились: мы похожи на раджу и рани Индаура с фотографии Мана Рэя.

– Да уж, тебе стоит держаться меня.

Он снял их в зеркале своим маленьким фотоаппаратом.

В воскресенье Соня вымыла голову и воспользовалась дорожным феном, который был воткнут в розетку рядом со статуей какого-то вроде жреца, привезенной с Малекулы, в прихожей. Почему фен оказался под боком у этого импозантного создания, осталось загадкой, и она отнесла его на место.

Тут раздался крик Илана:

– Соня! У меня мокрые волосы, у меня мокрые волосы! Я сейчас простужусь. Где фен? Я не могу найти фен. Соня, иди сюда и найди его! Ты им пользовалась? Куда ты его дела?

– Он в ванной.

– Я замерзаю! Я сейчас простужусь! Зачем ты его убрала?

– Потому что он был в прихожей.

– Немедля сходи за ним, – сказал он, подпрыгивая, – и верни туда, где нашла! У меня мокрые волосы. Я заболею. Я уже заболеваю!

– Но все сушат волосы в ванной…

– Не спорь со мной, ты, тупица! – Он кинулся в спальню и забрался в постель с мокрыми волосами. – Не пойду с тобой ужинать.

Соня подошла к двери. Он лежал, накрыв голову простыней и подушкой, и упрямо молчал. И чем дольше он так лежал, свернувшись калачиком в позе обиженного ребенка, тем сильней накрывало Соню мучительным чувством вины при виде взрослого, которому так худо, что он спрятался под простыней. Он лежал, а она сидела рядом на стуле, раздумывая, уйти ей или остаться.

– Послушай, мне жаль. Никогда больше не строну его с места.

Она погладила его по спине. Он не отодвинулся. Он был тот, кто спас ее от тишины Герштейн-Чен-хаус. И она продолжила растирать ему спину – сначала спиральными движениями, затем мягкими сгребающими, такими, как аллахабадская айя сметает пыль, медленно и равномерно, по всей поверхности.

В конце концов, очень нескоро – солнце за это время скрылось за горы, и все вокруг резко погрузилось в темноту, в пепельную трагедию, ни одна лампа в доме не зажжена, и ни звука не раздавалось, – глаза Илана появились из-под подушки, а в глазах опасливая тоска. Потом, тоже не сразу, он встал. Постарелый, не энергичный больше и не красивый. Побежденный, с несчастным видом взирающий на свои ступни. Так и глядя на них, он сказал:

– Сейчас я в порядке, но больше так не делай.

– Не буду, – сказала Соня.

– Я ненавижу свои ноги. – И умоляюще посмотрел на Соню.

– У них есть характер! – сказала она. Ступни были большими и узловатыми.

– И своего носа я тоже стыжусь.

К концу февраля дни стали длиннее, и в первый день марта, наблюдая за стаей ворон, низко летевших сквозь морось, чтобы согнать ястреба с ветки канадской ели, Илан заметил необычное зрелище: машина взбиралась на холм и парковалась между двумя непомерно большими вазонами. Он узнал владельца ресторана «Плавучий мир», вернувшегося из отлучки в Японию. Именно у него Илан приобрел свои киотские ширмы, расписанные тушью, приготовленной из сажи и китового жира. Годы жизни в холмистых окрестностях Киото убедили его знакомца в том, что сельская местность Вермонта и сельская местность Японии совместимы и взаимозаменяемы. Здесь, как и там, опушенные снегом горы; поэты-отшельники; растущие из скал скрюченные сосны; тишина в брачном союзе с тенью; тень, родственная скудному зимнему свету – скелету, остову света, намеку на свет, рассеянному по выцветшим половицам, вечернему свету, рыжему, как лисица, которая завитком сверкнула стремглав в белом фарфоровом боку на буфете. И здесь за дровяной печкой тоже стрекочет сверчок.

Но Илан не стал знакомить Соню со своим другом.

– Быстрей, – торопил он, велев ей подняться наверх и спрятаться под кровать. Под кроватью валялись комки пыли и мертвая оса. Что, если она вдруг чихнет?

Когда гость ушел, Илан появился со смехом.

– А под кроватью, случайно, никто не прячется?

У него был фотоаппарат, и он сделал снимок.

Соня заплакала.

– С чего вдруг?

– Почему ты спрятал меня под кроватью?

– Не знаю, – с изумленным видом сказал он. – Мне казалось, ты захочешь спрятаться.

– Почему ты решил, что я захочу спрятаться?

– Я не решал. Это было инстинктивное желание защитить наше личное счастье. Стоит только впустить других, как начинаются неприятности.

Соня не перестала плакать.

– Ты выставляешь меня плохим парнем. Я не плохой парень. Что я сделал? Можешь уйти, если ты несчастна. Я тебя не держу.

Он резал свою марихуану.

– Нет, ты права, – передумал он позже, так, словно его озарило. Притянул ее к себе и пощекотал под подбородком. – Наверное, нервничаю из-за того, что уезжаю.

– Уезжаешь?

– Да.

– Когда?

– Через два дня.

– Через два? Почему же ты не сказал мне раньше?

– Не знаю. Боялся, наверно, что буду скучать по тебе.

– Ты недостаточно меня знаешь, чтобы скучать. Мы знакомы совсем недавно.

– О, я могу скучать по кому-то уже через день. Давай потом встретимся где-нибудь.

– Где?

– Да где угодно – дай мне подумать. Портофино! – выкрикнул он в восторге от этой идеи. – Туда ездят все кинозвезды. Каждый должен съездить в Италию – и знаешь почему? Потому что там понимаешь, что вся религия основана на человеке-художнике, иначе ее бы не было.

– У меня нет визы для поездки в Европу, – сказала она. Через несколько дней колледж Хьюитт приступит к работе, и Соне предстояло доучиться последний семестр. – Мне нужно найти работу и сменить студенческую визу на рабочую – но это практически невозможно.

Проблема с рабочей визой занимала ее сильней всего. Если она хочет остаться в Штатах, как найти поручителя? И если она вернется в Индию, захлопнется ли за ней дверь, чтобы никогда не открыться?

– Понятно… – Физиономия у него вытянулась. – Мне следует думать о своей картине, а я вместо того думаю о твоей визе. В этом-то и проблема. Берешь бездомную кошку, и потом вся твоя жизнь в том, что ты о ней беспокоишься.

– Наверно, мне стоит подать заявление в аспирантуру по писательскому мастерству. – Соня вовсе не была уверена в том, что стоит, – потому, надо полагать, что в целом не обладала достаточной уверенностью в себе. – Но я сомневаюсь, хорош ли рассказ, который я для этого написала.

– О чем он?

– О мальчике, который превращается в обезьяну.

– А-а-а, только не надо этой ориенталистской чуши! Не принижай свою страну, иначе люди и впрямь станут думать, что Индия – это опасно. Индийцы, может, не протестанты, но и не обезьяны.

На следующий день она принесла ему свой рассказ. Он прочел половину, хмурясь, отложил его и заявил:

– Скажу честно, мне это не нравится. И знай: то, что я тебе это в лоб говорю, признак моего к тебе уважения. В твоем рассказе нет ощущения подлинности.

– Ты ведь сам говорил, что сюрреализм – это реализм в Мексике.

– Я сказал, что в Мексике нет такого понятия, как сюрреализм. Это Великий индийский фокус с веревкой[6]. То, что западные люди рассказывают о вас, вы рассказываете о себе. Но почему бы тебе не написать о своей тете? О той, которая, как ты говорила, еще живет со своими родителями, и они ей не разрешают звонить по телефону.

– Ты имеешь в виду ее брак по договоренности?

– Нет! Это еще хуже. Не дай бог про договорные браки.

– Тогда – о ее разводе?

– Да, вот так лучше. Ты разумная, я это заметил, – и не роняй себя. И знаешь что, – продолжил он, помолчав, – я, пожалуй, тебе помогу. – Набрал номер и сказал в трубку: – Лала, у меня есть подружка. Она иностранная студентка, которой после окончания колледжа нужна работа. Может, ты сумеешь пристроить ее в свою галерею? Она не из этих, ты знаешь, балованных богатеев третьего мира, именно поэтому я ее и ценю.

Илан дал Соне адрес и номер телефона.

– Немедленно отправляйся к Лале, пока она еще помнит этот наш разговор. Она слегка чокнутая, но ты внимания на это не обращай. Воспользуйся пребыванием в Нью-Йорке и поднатаскайся, наберись знаний. Помнишь, я разозлился, когда ты, разглядывая «Горы» Бальтюса, спросила: «Не жутковато ли?» Я разозлился, потому что знаю, как это сделано. Этот Бальтюс был фальшивый герой войны, фальшивый граф, у него фальшивое имя и жена, которая то ли из самурайского рода, а то ли нет, – и все, что он наговаривал о своей работе, была лживая выдумка. Бесстыдная ложь придавала искусству подлинности, а подлинное искусство делало ложь достоверной. Все думают, тайна – это когда маленькие девочки показывают свои трусики, но тайна совсем в другом. Ты понимаешь, о чем я? Ври по-крупному, дорогая, чтобы прикрыть правду, а если брешешь по пустякам, то раскроют и посадят в тюрьму.

Уезжая на следующий день, он был весел. У двери стоял чемодан.

– Слушай, да ты сладкая, – сказал он, поцеловав ее, и поцеловал еще раз. – Зачем я тебе понадобился? Что тебе от меня нужно? Все женщины хотят присвоить меня, заполучить, обладать мной. – Он лизнул ее в шею быстрым, легким лизком.

Илан запер входную дверь. Подъехало такси, которое он вызвал; он уселся в машину и, отъезжая, рьяно махал в окно. Достал фотоаппарат, сфотографировал, как Соня стоит там, и был таков.

Но всего через пару минут такси вернулось. Илан выскочил из машины.

– Дорогая, ты ж моя дорогая! – сказал он, притиснув ее к себе, но затем снова уехал.

К вечеру Соня изрядно изнемогла. Все ждала и ждала звонка. Казалось бы, невозможно соскучиться по кому-то в столь краткий срок – но нет, оказалось, возможно. Она ждала, и по мере того, как дни складывались в недели, ожидание достало до тошноты, однако же к телефону в общаге Герштейн-Чен-хаус ее так и не звали.

Она попыталась переписать свой рассказ про мальчика, который забрался на дерево, а его приняли за святого отшельника из-за досужих фразочек, которые с равным успехом можно было истолковать и как глупость, и как просветление: «Пустота есть форма, а форма есть пустота». Илан прав. Похоже, чепуха в самом деле.

Как ни удивительно, владелица художественной галереи Леони Лелуп по прозвищу «Лала» ответила на телефонный звонок и предложила встретиться лично. Надеясь что-то разведать про то, где сейчас Илан, Соня отправилась в Нью-Йорк утренним автобусом компании «Питер Пэн», который грузно катил мимо лиловых сугробов, мимо черных, отливающих серебром рек, мимо промокших лесов, мимо алых и охряных кустов. Серое небо отражалось в талой воде, стоявшей в канавах и в бороздах полей, ощетиненных прошлогодней стерней. Соня представила, как погружает перо для письма тушью в черный цветок акварельного облака, плывущего по мокрому небу. Желание сделать это пронзило ее так остро, что она сама удивилась.

Они проехали маленькие городки, мотель с закрытыми ставнями и фанерной фигурой индийца у входа, закусочную «Вок-н-ролл», прачечную «Садси» и автозаправку «Мобил». Когда пять часов спустя она вышла из автобуса на нью-йоркском автовокзале, какой-то тип, торчавший там, где высаживались пассажиры, прошипел ей: «Такси? Такси?»

Она сказала: «Спасибо», приняв его за таксиста, зазывающего пассажиров. Он взял у нее сумку и быстро зашагал прочь. Она побежала за ним. Они прошли по авеню и свернули в боковую улочку.

– Куда вы идете? – забеспокоилась Соня.

– К такси, – буркнул он и поспешил дальше.

Соня, запыхавшись, старалась за ним поспеть. Остановился он у такси, припаркованного рядом с мусорными баками, вывезенными из недр небоскреба. Распахнул дверцу и протянул ей сумку со словами:

– С вас сорок долларов.

– Но за что? – удивилась Соня.

– За то, что я, – он ткнул себя в грудь, – это я, и со мной не шутят.

Она так и не поняла, кем, он сказал, он себя считает, и ей стало до невозможности стыдно оттого, что она позволила себя обмануть в ту самую минуту, как ступила на землю Нью-Йорка, а Мари ведь предупреждала, что надо быть начеку. Таксист, который устроил себе передых и остановился перекусить у обочины, оказался из Пакистана.

– Зачем ты дала ему деньги? Зачем ты дала ему сумку? Надо быть осторожной с такими людьми. Почему ты не была осторожна? Тебе следует быть осторожной! – доедая, приговаривал он.

Ограбленная и униженная, Соня упустила первый случай познакомиться с городом, рассмотреть толпы прохожих в центре: женщин в деловых костюмах и кроссовках, тележки с халяльными обедами, туристов, парня с протестным щитом «Аборт убивает детей!» Упустила и первое знакомство с Верхним Ист-Сайдом – высокая мода, рестораны устрашающего богатства. К полудню она вошла в мраморный вестибюль дома, расположенного неподалеку от музея Метрополитен, и лифтом, отделанным полированным дубом и латунью, поднялась в гостиную, увешанную яркими абстрактными картинами и уставленную скульптурами.

– Сай Твомбли, Говард Ходжкин, Джозеф Альберс, Барбара Хепуорт, Клементе, Франкенталер, Баския, – перечисляла Лала, присматриваясь к Соне, проверяя, знакомы ли ей эти имена. Некоторые, да, были знакомы. – Ага!

Лала окинула Соню проницательным взглядом, который прошелся вверх от носков туфель к лицу. У самой Лалы грива ниспадала каскадом седых локонов; она была в шерстяной юбке-трапеции длиной ниже колен и жакете, который выглядел эксцентрично. Ухватив Соню за локоть, она подвела ее к окну и отставила на расстояние вытянутой руки, рассматривая так, словно решала, покупать или не покупать. Взявшись за подбородок, повертела Сониной головой, так и эдак.

– Вижу, – сказала она. – У Илана глаз наметанный. Что ж, это правда, администратор художественной галереи должен обладать привлекательностью. Или же, напротив, уродством, в той степени, чтобы привлечь коллекционера.

– У меня нет известий о нем с тех пор, как он уехал.

Женщина, особо на нее посмотрев, сказала почти ласково, хотя не склонна была к доброте, за исключением тех случаев, когда пыталась слукавить:

– Илан – человек непростой, но, похоже, он пытался помочь.