Катя Ким КРОСС

Я прошмыгнул вперед прежде, чем она подняла взгляд. От ее присутствия у меня был жар на коже, краснело лицо, крутило желудок.

Я подошел к столу кроссов, и за ним воцарилась тишина.

Я молча сел рядом. Ваня пожелал мне приятного аппетита.

После обеда я стрельнул у него сигарету и, накинув куртку, вышел на улицу. Неподалеку от площадки, на которой мы с Мишей и Ваней набухались, гуляло несколько молодых ребят, которых я не знал. Их команда была не особо известная.

До меня доносились их смех и крики. Их куртки были пестрые, ярко выделяющиеся на белом фоне.

Снег шел крупными хлопьями.

Кто-то из них поскользнулся и упал. Повалил за собой друзей. Смех стал громче, коллективнее. Я задумался о том, что, учитывая возрастные ограничения, они были несильно младше нас с кроссами, им было примерно столько же лет, сколько Мише из DL.

Это была странная мысль.

Я потушил и выбросил сигарету. Кисти рук покраснели, сухая кожа ладоней начала трескаться.

До тренировки оставались минуты.

Кроссы собирались в зале.

Мы начали репетировать.

Я сделал музыку в колонке на максимум. Дрожь от нее проходила по стенам зала.

Через полчаса у нас запотели зеркала. Мокрая футболка прилипала к моей спине, волосы — ко лбу.

— Еще раз! Сейчас было плохо! Еще раз! — говорил я.

— Соня, я же сказал, на этом моменте ты отходишь слишком назад! Сконцентрируйся.

— Гриш, неправильно по музыке в предпоследней восьмерке. Послушай музыку.

— Нет, я не буду это объяснять еще раз. Реально, Гриша, я сколько раз объяснял это утром?

— Ваня, сильнее.

— Юр, Глеб, к вам тоже относится.

— Еще раз. Включаю. Готовы?

— Костя, Ваня, у вас нет синхрона в начале! Вы издеваетесь, что ли?

— Блять. Извините. В конце я немного ошибся. Еще раз?

— Юра, поменяйся местами с Гришей в начале второй части.

Все остановились. Юра удивленно посмотрел на меня.

Я стоял, опираясь на колени. От нагрузок оба уха заложило.

Я вдруг почувствовал нечто странное в горле, оно щипало, жаром поднималось по лицу. Это же я чувствовал с Юрой на остановке — перед тем, как глупо расплакаться перед ним.

Я не понимал, что со мной происходит. Сел на корточки. Быстро сделал глоток воды.

— Чувак! Но я же ведь придумал этот кусок, — сказал Гриша. Я еле дышал, горло саднило. Разговаривать и танцевать в таком темпе было тяжело.

Этот кусок действительно придумал Гриша. И стоял там в центре.

— И что? — раздраженно спросил я.

— Поэтому я стою посередине.

— А я придумал все остальные куски. Мне посередине весь номер теперь стоять?

— Йоу, Никитос, дело же не в самом факте того, что я это сделал, а в исполнении, и я бы…

— Поэтому я и меняю вас местами. Мне похуй, кто это придумал. Ты не дотягиваешь. Встань во вторую линию.

Еще глоток. Вытер лицо.

— Включаю еще раз. Вставайте в построение.

Завтра соревнование.

Перед моими глазами вращались обрывки последних девяти дней. Гнев на Марка, страх за Ваню, ощущение одиночества рядом с кроссами, чувства к Полине, оцепенение перед Лопахиным, грусть рядом с Мишей.

Это вытягивало из меня силу, питало гнев, смешанный со страхом, мне казалось, что у нас ничего не получится, наши тела будто не подчинялись, сопротивлялись условиям, в которые я их загнал, и чтобы я ни делал, как бы ни менял движения, рисунки, сколько бы ни говорил замечаний, мы не приближались к картинке, которую я желал увидеть.

Почему они просто не могут сделать так, как я говорю?

Что сложного сделать так, как я говорю?

Я вышел из построения, чтобы посмотреть на танец со стороны. В их движениях прослеживалась злость, ярость — на меня. У нас не получалось, и я говорил делать снова и снова, и они злились на меня, злились, делали, и я требовал, и это не прекращалось несколько часов.

Костя отставал от других.

Сейчас он уже включился в работу, но его упадническое настроение в середине лагеря давало о себе знать. Многие куски, которые мы отрабатывали до этого, он не отрабатывал с нами. В сильных частях хореографии он выделялся, периодически выпадал из музыки, его движения были менее уверенными, чем у остальных.

Вероятно, у Кости все было не так плохо, как тогда в моих глазах, просто я, вымотанный, на грани срыва, искал объект, который являлся причиной недостатков в нашем танце.

Я перепробовал все: объяснять по сто раз, менять кроссов местами, прогонять медленно. Ничего не помогало.

Тогда я выключил музыку и сел на корточки рядом с Костей. По его лбу крупными каплями скатывался пот и капал на серую, потертую футболку и паркет.

Он вопрошающе, должно быть, ожидая замечания, посмотрел на меня. Я сказал:

— Ты не будешь танцевать в этом номере.

Костя нахмурился.

— Что? — переспросил он.

— Выйдешь только на последнюю часть. Там много партера, поэтому хорошо, что ты в центре. — Я поднялся и подошел к телефону, с которого включал музыку. — Что, еще раз? — Я обратился к остальным.

Но никто не встал в первую точку.

Никто не кивнул. Никто не ответил. Никто не сдвинулся с места.

Никто меня не послушал.

Они шикированно смотрели на меня.

— Ты сейчас серьезно? — спросила Соня. С возмущением, напором. Эта интонация была похожа на ту, что я слышал, когда они обсуждали меня в спальне. — С чего бы ты это решаешь?

— Соня, я не исключаю никого из команды, — примирительно сказал я. Это была моя попытка сгладить конфликт, объясниться. Я надеялся, что мы все решим и начнем репетировать снова. Я был уверен, что вот-вот все исправлю. Все сделаю. — Это только один номер. Ничего страшного, если танцор не принимает участие в одном…

— Ребятня, ничего страшного! Никитос, ты просто, наверное, не врубаешься, но мы так никогда не делаем, реально, — перебил меня Гриша. Его вечное ребячество, поддерживающее, разряжающее обстановку, выглядело натянутым и неуместным.

— Значит, сейчас сделаем, — настаивал я. — Не нужно так преувеличивать. Костя будет танцевать с нами на чемпионате. Но сейчас он сбивается и может подвести команду.

— Костя никогда не подводил команду! — возразила Соня.

Раздражение начало закипать во мне.

Вдруг все, на что я не обращал внимание, обострилось: бинты, от которых колет предплечье, ноющее колено, ломота в костях и мышцах, пульсирующие виски, ком в горле и тревога. Во рту стоял привкус крови от того, что я говорил и танцевал одновременно, глаза болели от недосыпа.

Я хотел просто закончить этот диалог. Я хотел вернуться к тренировке.

— Соня, я понял. Но я вижу, что такая вероятность есть. Он танцует хуже. Поэтому я сказал, что мы делаем. Ничего страшного не произошло.

— Твое “я сказал” меня уже немного подзаебало, Никита, — продолжила распыляться Соня. — Я повторю свой вопрос. Почему ты это решаешь?

— Потому что я…

— Может, это проблема в тебе, а не в Косте? Ты же придумал эту хорягу!

— Не, ну, Сонь, не ори на ухо, реально, если Костя не станцует один разок, то ничего страшного не случится, — сказал Ваня. — Раз уж он хуже исполняет, это его проблема.

Вряд ли он Ваня искренне соглашался со мной. Его поддержка была, скорее, символическая, дружеская.

— Если он хуже выполняет, значит, нужно показать ему еще раз! Не знаю, как там устроено в DL, но в нашей команде дела обстоят именно так! — Соня часто, глубоко дышала. Ее ноздри раздулись, волосы вылезли из косички.

— У нас нет времени, чтобы я растолковывал еще раз, — прикрыв глаза и глубоко вздохнув, ответил я. — Я растолковывал все девять дней лагеря, если ты не заметила. Это я придумывал материал по ночам. Я вам вдалбливал одно и то же. Это я…

— А нас ты спросил?! — сорвавшись на скрипучий, как несмазанные качели, крик, перебила Соня. — Как лучше сделать?! Какие ожидания у нас от лагеря?!

Я усмехнулся и покачал головой.

— Ребят, ну честно, он, что, блять, должен у каждого из вас интервью брать? — с нарочито натянутой улыбкой ответил Ваня. — К тебе, Сонь, подойти, все твои желания на бумажку написать, чтоб не дай Бог ничего не перепутать? Может, вас еще в жопу поцеловать?

— Ванек! Ну ты-то чего? Спокойнее, спокойнее, — все еще пытаясь уладить конфликт, сказал Гриша.

— Это ты мне говоришь? — Ваня сделал акцент на “мне”, возмущенно показал на себя пальцем.

— Вы все конченые, — пробормотал Глеб. Он стоял в углу зала и непринужденно вытирал салфеткой кроссовки.

— Ребят, — вдруг тихо сказал Костя. Все мгновенно обернулись в его сторону. Костя, не двигаясь, сидел на месте, и выглядел измученным. — Не надо только скандалов. Я не буду танцевать, если так лучше.

— Так не лучше! — резко ответил Гриша. Его улыбка мерцала, готовая померкнуть, уголки губ дрожали и неестественно, из последних сил тянулись вверх. — Костян останется в команде! Это точно. Давай-как ты не будешь так общаться с нашими ребятками, а, Никит? Нехорошо как-то выходит.

Я прикрыл глаза. Холодными, мокрыми пальцами коснулся горящих щек.

— Ты включаешь в себе главного, когда тебе удобно, Гриша, — сказал я.

— А ты? — дрожащим, истеричным голосом продолжила Соня. — Ты кого из себя строишь? Ты решил, кто выступает в соло. Ладно, хорошо. Ты посрался с DL. А отчитали, как школьника, Гришу. Неприятная ситуация, а?

— Она неприятная из-за действий Лопахина, — вдруг сказал Юра. Из-за того, как медленно он разговаривал, яростный обмен репликами на секунд затих. Юра не торопился доносить свою мысль. Он, как обычно, говорил тихо и растягивал гласные. — А не Никиты.

— А это не связано?

— А Никита ответственен за ебанутость тренера DL?

— Давайте просто прекратим… — попросил Костя, но его никто не услышал.

— Он ответственен за то, чтобы адекватно вести себя с другими командами! — сказала Соня. Она уже не смотрела на меня в упор, а бегала глазами по всем частям зала.

— А ничего, что эти DL пытались увести нашего Глеба? — возразил Ваня. — Или ваша скудная память фильтрует факты так, как вам хочется?

— Мы что, сейчас будем играть в игру “Кто первый начал?” — сказала Соня.

— К тому же, моментик с Глебом — это не причина идти и выяснять отношения, — театрально подняв палец вверх, добавил Гриша. — Я бы просто побазарил с Глебом…

Мое спокойствие трещало по швам.

— Такой ты молодец, — язвительно выплевывая слова, ответил я. — Из-за твоего морализма Глеб и не хотел с тобой разговаривать.

— Вообще-то, я не из-за… — оторвавшись от кроссовок, начал Глеб.

— А из-за твоей твердолобости с тобой не хочет разговаривать половина лагеря! — ответил Гриша. Он широко расставил руки. Теперь его улыбка выглядела почти как оскал. — И твой любимый тренер же исключил не просто так, а?

Я на мгновение завис. Это вдруг ударило, как оплеуха. Я открыл рот, чтобы ответить. Чтобы сказать Грише замолчать. Чтобы попытаться закончить этот разговор.

Однако, не дав мне ответить, Полина вдруг сказала:

— Не нужно так, Гриш. Ты же знаешь, что его исключили не из-за этого. Все-таки неправи… — Она споткнулась на слове. Застыла.

Ее глаза были широко раскрыты.

Я не сразу понял, почему она замолчала. Мне понадобилось пара секунд.

Я повернулся к ней.

Ее влажные губы были приоткрыты. В шоке. В понимании.

— Ты знаешь? — тихо спросил я. Я обращался к Грише, но не смотрел на него.

Все мое тело похолодело.

Огонь гнева, который загорался в моей груди во время этого спора, потух, как будто его и не было.

Пол проваливался под моими ногами, я падал в бездну, которая вчера разверзлась между нами — и они сбрасывали меня туда.

— Никитос, послушай, это ерунда на постном… — с нервным смешком начал Гриша.

— Как давно ты все знаешь?

— Чувак, без вранья, без каких-то…

— Как давно?

— С самого начала.

Тошнота подступила к моему горлу.

— С какого начала?

— Ну… — Он наигранно почесал голову. Улыбка пропала. — Где-то… Третий знакомства. Ага. Точняк. Третий.

Я неверяще обернулся.

Я вспомнил, как много времени мы проводили, прежде чем он привел меня к кроссам, вспомнил, как делали вместе хореографии, как он звал меня на тренировки.

Он вернул меня. Он буквально впихнул меня обратно в танцевальный мир.

Все это время я боялся, что Юра ему расскажет.

Все это время он знал?

— Это ты рассказал Полине? — хрипло спросил я.

— Честно? Да, я.

Я посмотрел на него. Гриша застыл в середине зала — там, где и стоял, как только мы начали ругаться. Он не шевелился, не двигался. Его челюсти были сжаты. Капля пота потекла по его лбу, очертила складку морщины. Грязные волосы в хвосте растрепались.

Воспоминания крутились в моей голове.

То, как Гриша знакомил меня со всеми.

То, как на даче он наблюдал за тем, как я сижу рядом с Полиной, после того как я принес ее на руках.

То, что Глеб выдал еще в поезде.

“По тонкому льду ходишь”, — сказал тогда Глеб.

Знали ли они о Грише чего-то, чего не знал я?

Чего-то, что было за его жизнерадостным, преувеличенно веселым образом, который в лагере затрещал по швам.

Зачем?

Почему он так поступил со мной?

— Никитос, чувак, ты меня пойми, — сказал Гриша. — Поставь меня на свое место.

— Не нужно пытаться…

— Не-не, давай-ка послушай. Когда мы с тобой познакомились, я видел, как ты танцевал. Чувак, ну серьезно, я сразу понял, что ты какой-то крутой. А вел ты себя очень-очень подозрительно. Выкупаешь? Нигде не участвовал, был каким-то зашуганным. Мне надо было узнать, что ты за фрукт, прежде чем звать тебя к ребяткам, ну, понял, да? Я же набираю вас. Я должен знать о вас все. Прям все, понял?

— Почему я не в курсе? — спросил Ваня. В его голосе слышалась угроза. — Ты Никиту вдоль и поперек проверил, а мне сказать — так язык проглотил?

— Извини, Ванек, но вы тогда еще не дружили даже…

— И как ты узнал? — спросил Юра. — Ты выяснил, что он был в DL… А потом? Написал кому-то из них?

— Да.

— И кому?

— Сначала чуваку, с которым Никита делал дуэт. Он ничего не рассказал.

— Славе. Окей. И дальше?

— Потом другому… Олегу.

— И он рассказал? — Голос Юры стал вдруг раздраженным, нетерпеливым.

— Да.

— Прекрасно. — Юра закатил глаза. — Ты нашел, блять, лучшего кандидата.

Полина продолжала смотреть на меня.

Мне на минуту показалось, что я вот-вот расплачусь, что я накинусь на кого-то из них, что заору, что разобью зеркало или брошу что-нибудь в окно, но потом эта волна прошла, и я просто чувствовал, как оцепенение парализует мои конечности, мой голос.

— Гриша пытался обезопасить нас, — четко, приподняв подбородок, сказала Соня. — Это он зовет новых участников, поэтому проверить информацию — это вполне правильное решение, и…

— А обсудить со мной? — Внезапно вырвавшийся голос ошпарил мою глотку. — Поговорить со мной — это не правильно решение?

— А ты бы сказал, а? — так же громко вдруг ответил Гриша. Сделал шаг вперед. Защищаясь, сложил руки на груди. — Ты делишься с нами чем-то? Давай-давай, Никит, включи мозг и честно мне ответь. Про Марка этого мне ни слова сказано не было…

— Мой конфликт с Марком — не твоих ушей дело.

— А чьих, Никит? Покажи мне, чьих тогда. Мы тебе команда или кто? А? Команда?

— Команда.

— Так с какого хера, простите за мой французский, ты с командой обращаешься так? С моими ребятками? Указываешь, решаешь! Да и указывай, ради всего святого, но до чего дело дошло — до такого скандала! До чего ты довел?! Это ужас! Это какая-то сверхспособность — вот так приходить в команду и все рушить.

Кровь отлила от моего лица.

Я сел на корточки и трясущейся рукой забрал телефон.

Он выпал из моей скользкой ладони и упал на пол. Этот глухой стук разрезал звенящую тишину. Сзади громко, рвано дышал Гриша.

Я снова потянулся за телефоном. Мучительно долго пытался сжать его дрожащими пальцами. Положил в карман.

Сердце билось в ушах.

Я натянул толстовку и поднялся.

— Ты что, уходишь? — сбивчиво спросил Гриша. — Ты не можешь взять и уйти!

Я обернулся.

— Если ты сейчас уйдешь, то не надо потом возвращаться в команду, что-то нам указывать! Вот не надо! Уйдешь — и в команду не вернешься же! Никит!

— Как скажешь, — ответил я.

Ваня открыл рот, чтобы что-то сказать, но застыл, почему-то застыл и смотрел на меня, и я не знаю, что было в моем виде, что такого было на моем лице, что они все лишь смотрели на меня, вперившись взглядами.

Я не чувствовал собственных ног, пока шел к выходу из зала.

— Ник.

Его пальцы зацепились за капюшон моей толстовки.

— Все нормально, — сказал я. — Оставайся с ребятами.

У него и не было других вариантов — только остаться.

Это становилось закономерностью.

Он оставался — я уходил.

— Какого хера… — начал говорить Ваня, но я не дослушал вторую часть фразы.

Я закрыл дверь зала.

Я думал, что хотя бы сейчас должен расплакаться или закричать.

Но снова ничего не произошло.

Я покинул тренировочный корпус, зашел в общежития и принялся собирать свои вещи.

«Всё началось с «Девчонок Тиллера». Продукт подобного сорта, произведенный на американских фабриках развлечений, демонстрирует не отдельных девушек, но неразложимые комплексы тел, чьи движения суть математические формулы. И пока они составляют в ревю разные фигуры, в австралийских и индийских землях, не говоря уже об Америке, на неизменно переполненных стадионах разыгрываются представления, отмеченные такой же геометрической точностью.»

<...>

«Девчонкам Тиллера уже не вернуть человеческий облик, вольные упражнения проводятся в массовом порядке, их исполнители – тела, навсегда утратившие изначальную цельность, изгибы сих тел не поддаются рациональному пониманию. Руки, бедра и другие участки становятся мельчайшими составляющими композиции.»

Отрывок из книги «Орнамент массы. Веймарские эссе»

Зигфрид Кракауэр