Катя Ким КРОСС

— Бля, Слава, я совсем забыл…

— Да я шучу. Не парься, все нормально.

— Нехорошо получилось.

— Юр, забудь и пристегнись.

Он притихает.

Краем глаза наблюдаю за тем, как водит змейку куртки туда-сюда, цепляется пальцами за гладкую поверхность бардачка. Он почему-то постоянно трогает все в моей машине. Раньше это немного раздражало. Сейчас уже кажется привычным.

Его коленка двигается чуть в сторону, прилипает к левой стороне, он разворачивается ко мне корпусом, но смотрит вперед. Капюшон от его движений выкручен влево, одна заклепка, видимо, случайно отстегнулась.

На светофоре пальцы как-то сами тянутся к его рукаву.

Ткань прохладная, гладкая. Приятно холодит, пока провожу ладонью.

— Хочешь, в Макавто заедем? — спрашиваю, чувствуя, как его взгляд приклеивается к моему лицу. Убираю от него руку, чтобы взяться за руль — впереди загорается зеленый. — До трени еще есть время.

— Давай. — Вытягивает ногу. Подошва его кроссовка оставляет влажный, грязный след на полу салона. Делает мой кондиционер поменьше. — Кстати, насчет вечера. Пойдем в бар, да?

— Это ты меня зовешь или уточняешь?

Я слышу его улыбку.

— Уточняю, — растягивая гласные, абсолютно в своей, какой-то наигранной и вместе с этим интригующей манере говорит Юра. — Точнее, хочу, чтобы ты меня позвал.

— А… — Я мгновенно понимаю, на что он намекает. — Ну слушай, теоретически я тебя позвал. Я же написал.

— Значит, ты платишь?

Я не сдерживаю смешок.

— Да-да. Мог бы и прямо сказать. Я все равно собирался.

— Ой, какой ты деловой, Слава.

— Только завтра нужно будет проснуться в семь. Так что недолго. И утром быстро собраться.

— У тебя завтра, что ли, суд? — спрашивает Юра после небольшой заминки. Я киваю. — А ты уверен, что это отличная идея — бухать со мной в ночь перед судом?

— Я уверен, что без этого нихуя там не выдержу. Хочу быть уставшим и несоображающим на заседании. Может, даже с остаточным опьянением.

— Интересные иногда у тебя решения, — заключает Юра, проглатывая окончание предложения, как делает всегда, если разговаривает с нескрываемой иронией.

Замечаю здание Макдональдса и включаю поворотник. Юра сразу оживляется, выпрямляется на сидении.

Я тоже хочу есть. Барабаню пальцами по рулю, пытаясь высчитать время дороги до студии, когда мне удастся улизнуть в туалет, чтобы еда не успела начать перевариваться.

— А этот твой брат… Леня? — через минуту, видимо, обдумав свой заказ, спрашивает Юра.

— Да, Леня.

— Он приехал уже?

— Да он после похорон и не уезжал. Он в отеле живет.

Мы встаем в очередь из машин, и Юра разворачивается ко мне корпусом. Его рука ложится на крышку подлокотника между нами. Из-за серой, пасмурной погоды его глаза кажутся темнее, как под серой пленкой, натянутой на радужку и прикрывающей привычную яркость.

— И какие прогнозы? — спрашивает Юра. Его голос мягче, спокойнее. — Ты разговаривал с юристами?

— Этим мама занимается, — без особого энтузиазма отвечаю я. — Мне как-то безразлично.

— У тебя хотят квартиру отжать, Слава, по-моему, это немного повод для беспокойства.

Руки чешутся зажечь сигарету.

Я распахиваю окно.

Машины медленно, очень медленно движутся.

— Да Леня не сможет отжать у меня квартиру. Ему просто нужны деньги, мне кажется. Поэтому и хочет, чтобы я выплатил его половину, типа.

— Как так вообще получилось, что у него… доля?

— Да нет у него доли. — Все-таки пачка оказывается в руках. Зажимаю сигарету в зубах. Чиркаю зажигалкой. — Просто у меня эта квартира с сентября всего, ну, с дня рождения, и она была оформлена на отца. Ну, мы с родителями просто не подумали, чтобы переписать, как-то не до этого было. Поэтому сейчас Леня гонит на то, что после папиной смерти мы, типа, должны ее разделить пополам.

Юра, вслед за мной, роется в карманах и вытягивает сигарету.

Нужно будет после нас проветрить салон.

— Может, он просто расстроенный из-за того, что тебе и хату, и машину…

— Может, он просто охуевший, — с усмешкой отвечаю. Стряхиваю напряжение в плече. — Ему учебу во Франции полностью покрыли, аренду на несколько лет вперед. Как он сам и хотел. Какая квартира, блин, в Москве? Он и не собирался возвращаться в Россию.

— Тогда реально охуевший, — кивает Юра. — Он же сейчас заканчивает вуз?

— Не. В следующем году.

— И не вернется?

— Конечно, нет. Он за три года приезжал к нам дважды. На свой день рождения летом первого курса и на папины похороны. Ему нравится там.

— И твоя мама за то, чтобы…

Юрин вопрос прерывается.

Мы следующие в очереди.

Юра привстает, специально свешивается через меня. Моя рука ложится на его бок, придерживает, слабо поглаживая, пока он диктует заказ.

Я добавляю в наш набор среднюю картошку фри и четыре наггетса.

Убираю руку, она соскальзывает с теплой ткани его толстовки. Подъезжаю к следующему окошку. Оплачиваю.

Все это время затылком чувствую взгляд.

— Моя мама за меня, — отвечаю на его незаконченный вопрос. Выбрасываем сигареты в окно. — Она понимает всю сложившуюся ситуацию.

Вторая часть дороги проходит без обсуждения моих семейных конфликтов — Юра обедает бургером, картошкой и сладким пирожком.

Я пытаюсь игнорировать тревожную мысль про салон, но все-таки не выдерживаю, открываю бардачок и передаю Юре салфетки, чтобы он поставил свободную руку под бургер и не испачкал сидения. Юра не возражает, но демонстративно закатывает глаза.

Мы подъезжаем к студии. Еще полчаса до начала, но на крыльце уже трется Миша. В одной толстовке, ходит из угла в угол.

То ли ждет кого-то, то ли не хочет внутрь.

Юра выскальзывает из машины. Миша ободряется, когда видит нас.

Я собираю мусор, вынимаю ключ зажигания, проверяю машину, на всякий случай,беру с собой пару таблеток и выхожу тоже.

У Миши новый фингал под слоем плохо скрывающего синеву крема. Мой взгляд падает на его покрасневшую, сухую от холода ладонь, которую протягивает мне для приветствия, на обветренные уголки губ, сальные, отросшие волосы. Я стараюсь делать вид, что не обратил ни на что внимания, поддерживаю короткий диалог.

Марк и Влад уже тренируются в свободном зале. Миша уходит в раздевалку, а я встаю в дверях, наблюдая за тем, как Марк исполняет свою хореографию. Влад особо ничего не делает, только включает ему музыку.

Я чувствую, как Юра встает рядом, его плечо невзначай задевает мою руку.

— Иногда мне кажется… — задумчиво говорит Юра, вместе со мной наблюдая за нашими новыми сокомандниками, — что танец Марка какой-то… Не знаю… Хороший, но…

— Скопированный?

— Скопированный? — Юра поворачивается с недоумением, но потом осознание, как озарение, отражается на его лице — в том, как приподнимаются его брови, как расслабляются сжатые губы. — Точно. И правда.

Музыка громкая, но я хорошо различаю его слова.

Отворачиваюсь в сторону Марка. Юра продолжает смотреть на меня. Делает шаг. Покачивается. Чуть на носке. Гипнотизируя, долго, громко выдыхая через приоткрытый рот. Его указательный палец задевает резинку моей ветровки, слегка оттягивает.

— Не очень хочу на тренировку, — хрипло говорит он.

Я улыбаюсь.

— Что поделать.

— Вы не общались?

Резкий вопрос на мгновение выбивает.

Без имени. Но и так понятно.

Мне приходится вернуть Юре взгляд.

Его длинные ресницы немного опущены.

Я качаю головой и выхожу из дверного проема, разрушая повисшее напряжение.

— С Никитой — нет, — поправляя кепку, отвечаю я.

— Думаешь, он танцует?

Еще один странный вопрос. Юра, вообще, любит задавать странные вопросы. Корявые, внезапные.

— Ну да. — Мне кажется это очевидным, простым, как аксиома. — Конечно, где-то танцует.

Перед тренировкой мне удается поймать тренера, пока остальные разминаются в зале.

Я тогда выхожу из туалета с жвачкой во рту, а он движется по коридору.

Здоровается с кивком — значит, сегодня в хорошем расположении духа.

— Я бы хотел кое-что уточнить, тренер, — пряча жвачку, языком вдавливая в щеку, говорю я, пользуясь подвернувшейся возможностью.

С тренером осторожно подбираю слова. Чтоб не сболтнуть, не сбить настрой. Добиться, чего нужно, и вместе с этим показать себя с правильной стороны.

— Переживаю за итоговый результат, который может испортиться в связи с самочувствием ребят, — аккуратно начинаю.

Без упоминаний конкретных личностей, конфликтов и того, что мне хорошо известно, рассказываю про, мол, кажущиеся мне подозрительными травмы Миши. Тренер спокойно воспринимает мои слова, говорит, что примет к сведению.

Первые два часа занятия проходят неплохо. Мы все отработали выученный вчера кусок, сильных проблем с ним не возникает.

Однако когда мы начинаем вспоминать прошлый материал, многие сыпятся. Тренер срывается на Марка. Пару раз бьет по колену, которое сгибается у Марка не под тем углом.

В первом десятиминутном перерыве я хочу выйти на улицу и подышать, но тренер говорит мне показать Марку материал еще раз и сделать так, чтобы у Марка получалось все идеально, когда перерыв закончится. В итоге все это время я тренирую его. Мы поправляем несколько моментов, когда остальные ребята возвращаются в зал.

Марк показательно танцует для тренера и опять ошибается. Теперь за это получает не он, а я.

Тренер дает ему вторую попытку. Я почти молюсь на то, чтобы он станцевал нормально, и Марк, надо же, исполняет все чисто и спасает меня от второго наказания.

На третьем часу тренировки я сбиваюсь на мысли про недавний разговор об отце. Спотыкаюсь о слабость в мышцах, о ком в горле, который отчаянно пытаюсь сглотнуть, продолжая двигаться в полную силу, но он встает, застревает там, не дает нормально дышать ртом.

Несмотря на сбитый настрой, у меня все равно хорошо получается станцевать новую восьмерку, и тренер говорит мне показать остальным исполнение. У меня не очень много сил, пот течет в глаза, но комплимент подбадривает, питает чувство гордости, и я танцую один, как пример, пока другие смотрят, и когда заканчиваю, шуточно откланиваюсь, вызывая одобрительные смешки.

Во втором перерыве мне удается выйти из зала, но не успеваю я пройти к раздевалкам, меня окликает Олег.

Рассказывает про их с ребятами идею поехать завтра куда-то загород на шашлыки и вернуться к вечеру на тренировку.

— Я бы с радостью, — отвечаю с улыбкой, хотя никакой радости, конечно, я бы не испытывал: я не очень люблю шашлыки, — но у меня завтра суд. Поэтому давайте без меня.

Олег задумывается. Приподнимает брови — из-за этого у него формируются складки на лбу.

— А во сколько?

— Что? Суд? — удивленно переспрашиваю. Хочется поскорее пройти мимо. Смыть прилипший к шее пот. — Ну, утром.

— Раньше девяти, что ли? — уточняет Олег. — Я просто подумал, может, ты успеешь нас отвезти? Ну, на тачке удобно просто. А потом поедешь. Во сколько тебе там.

Чувствую, как моя улыбка начинает подрагивать.

Сука. Еще чего, блять, вам сделать.

— Мне нужно маму забрать, — отвечаю. — Никак не успею, чувак.

Не дав ему ответить, прохожу дальше по коридору.

Дергаю ручку двери туалета. Она не поддается. Через несколько секунд выходит Влад. Он улыбается, что-то говорит, хлопает меня по плечу.

Телефон в кармане вибрирует и перестает.

Меня подташнивает. Губы Влада двигаются, рука продолжает сжимать мою, его пальцы грубые, влажные, шершавые, и я шевелю плечом, сбрасывая его ладонь, односложно, интуитивно отвечаю.

Уже десять вечера. Двенадцать часов назад я заканчивал первую пару.

Дай мне пройти, дай уже, наконец, мне пройти.

Влад пропадает из моего поля зрения.

Остаюсь один. Быстро набираю маме сообщение, обещаю перезвонить попозже.

Холодная вода помогает успокоиться. Как же меня выводит Олег. Как же раздражает его вид, его фразы, его вечное лицемерие.

Раньше Олег отчаянно хотел ко мне в друзья, и, наверное, считал нас близкими: мы с ним гуляли вместе после школы, готовились к экзаменам, он предлагал мне поступать к нему во мгимо, организовывал встречи.

И каждый раз это было обманом, искусственной попыткой создать то, чего никогда не существовало. Один раз он соврал мне о том, что позвал тусоваться не только меня, но и Никиту, а в итоге мы были вдвоем, приходил ко мне в гости, типа, на пару часов, а потом, мягко настаивая, оставался на ночевку. Еще и напрашивался делать дуэт в этом сезоне, и я еле нашел оправдания, чтобы отказаться. Олег постоянно хвалил мой танец, но я догадывался, что это неискренне: однажды в лагере я услышал его речь о том, что он не считает победу Никиты в баттлах справедливой, и это навсегда осталось напоминанием о том, что Олег способен так сказать про моего друга и, следовательно, про меня. Да и я почти уверен, что он говорил. Что-то рассказывал обо мне, что-то шептал новеньким.

Несмотря на его показательное дружелюбие со мной, я всегда на дух не переносил его, хотя Олег ни разу не делал ничего плохого. Я не мог толком объяснить свою неприязнь. Ник всегда говорил, что это нерезонно, надуманно.

Мы возвращаемся в зал. До окончания тренировки еще два часа.

Меня немного клонит в сон, но эту фазу нужно просто перетерпеть.

Оглядываюсь и замечаю, что большинство ребят ведут себя более вяло, расслабленно, а это явно не кончится ничем хорошим. Сегодня пятница. Почти ночь. Конечно, они устали.

У нас пока нет построения, поэтому я могу выбрать себе любое место в зале. Остальные всегда стоят на одних и тех же, но я люблю менять позиции, чтобы переключать свое внимание, танцуя то с правой, то с левой стороны.

Обычно я встаю по наитию, однако в некоторых случаях выбор места в зале для меня — осознанное решение. Я осматриваю каждого из участников. Проверяю, кто устал больше всех, чтобы, в случае, если увижу ошибку раньше, чем тренер, поправить кого-либо и избежать личного либо коллективного наказания.

В итоге встаю рядом с Мишей, Марком и Денисом.

Миша поворачивается, и я улыбаюсь ему, но он никак не отвечает.

Заходит тренер. Мы выпрямляемся, встаем в нужные позиции.

Учим еще один кусок. У меня голова уже не соображает, но в тело машинально вбиваются связки движений.

Самое тяжелое — учить что-то ночью.

Как назло, в этой части хореографии у нас двойной поворот, а для ровного, идеального по музыке поворота нужна полная концентрация.

У меня выходит собраться и сосредоточиться, Миша и Марк тоже быстро схватывают скорость поворотов по музыке, Юра, конечно, легко крутится в первой линии, но остальным это дается сложнее, поэтому мы повторяем раз за разом, чтобы получилось у каждого.

Я вижу движение сбоку, понимаю, что Денис путается, может, у него закружилась голова, может, просто усталость, но он пошатывается, и я выставляю вперед руку, крепко сжимаю предплечье и удерживаю его. Когда мы останавливаемся, я с ужасом смотрю в сторону тренера, но он не заметил моей руки, и никто из нас не получает наказания. Денис благодарно кивает.

Время на танцах у меня абсолютно не получается отслеживать. Я путаюсь в нем, полностью погружаюсь в тренировку, даже не пытаясь понять, часы прошли или минуты. Забитые мышцы побаливают, но я двигаюсь на автомате, не обращая внимания на слабость в ногах и подрагивающие от напряжения руки.

Когда тренировка заканчивается, сижу какое-то время на корточках, пью воду.

Спина, по которой меня ударил тренер, когда Марк ошибся, ноет.

Быстро хожу в душ, складываю одежду, возвращаюсь в раздевалку.

Остальные собираются без спешки. Только Миши уже след простыл.

— Жду тебя в машине, — говорю Юре, пока он методично убирает спортивную футболку в рюкзак. Говорю достаточно громко, стоя у него за спиной, но не так, чтобы услышали остальные. Юра выпрямляется, поворачивается через плечо, его взгляд яркий, глаза прищурены, и он кивает медленно, незаметно, лишь слегка опустив подбородок.

Я выхожу из студии, выкуриваю сигарету и залезаю в салон.

Откидываю спинку сидения, пока жду Юру, разблокировываю телефон, нажимаю на звонок.

— Привет, мамуль, — говорю мягко, сжав ладонью подрагивающее от перенапряжения колено. — Ты как себя чувствуешь?

Мамин голос уставший, вымотанный. Представляю, сколько времени она провела, обсуждая завтрашнюю ситуацию с адвокатами. Надеюсь, не плакала сегодня.

— Да я нормально. Вот сейчас с тренировки поеду. Тебе никакая помощь не нужна? — продолжаю я, рассматривая темное, отдающее синевой небо через люк в машине. Прохладный воздух со свежим ароматом скошенной травы, который лишь ночью сильнее, чем запах выхлопных газов с улицы, пролезает через небольшую, приоткрытую щелку.

— Ладно, тогда ты завтра сама, или заехать за тобой? Точно? Давай лучше заеду. Да мне нормально. Тогда примерно в восемь двадцать, да? Ну, хорошо, могу пораньше.

Мама отвлекается, чтобы ответить на вопрос Люды. Тетя Люда, родная мамина сестра, на время переехала к ней в квартиру — помогала с похоронами, потом с судом.

— Мам? Тогда договорились? Отлично. И я тебя. Пока.

Через переднее стекло замечаю фигуру Юры. Рядом Денис и кто-то еще — в тени. Юра прощается с остальными. Открывает дверь.

Я возвращаю свое сидение в обычное положение. Кладу телефон в отсек между нами.

— Все нормально? — спрашивает Юра. Корни его волос мокрые. Губы, влажные, складываются в короткую, нарочито скромную улыбку. — Едем?

Завожу машину.

— Да.

Мы выезжаем.

Нужно поставить машину на парковку недалеко от дома, чтобы потом вызвать такси, чтобы напиться, ни о чем не думая, а завтра выехать за мамой, завести будильник, нет, нет, я уже завел будильник, еще вчера, сначала суд, потом тренировка, хорошо бы, конечно, чтобы заседание не задержали, хотя я и предупредил тренера, все равно лучше бы не опаздывать, не пропускать, а еще лучше бы не остаться с долгом перед своим братом, ебаный Леня, Леня, мы ведь так хорошо в детстве…

— Слава.

Поворачиваюсь, когда встаем на светофоре. Юра сидит в развалочку, вытянув ноги, безотрывно смотрит на меня.

— Что хочешь сегодня выпить? — спрашивает он.

Я усмехаюсь.

Начинаю перечислять варианты.

Юра включает радио и прибавляет громкость русского трека, который я не знаю.

Я открываю наши окна.

Свет от фар проезжающих машин, фонарей, ярких, слишком ярких для Москвы звезд пробивается через стекла, юрин голос низкий, уютный, монотонный, и все пропадает, смывается, исчезает, с каждым участком дороги, с каждым оставшимся позади километром, и наши разговоры, смех, переглядки остаются в этой темноте, в этих последних часах перед завтрашним, невыносимым, бросающим меня в холодный пот от одного упоминания днем, но Юра болтает, посмеивается, и ветер свистит через окна, и на это время можно думать о том, что день никогда не наступит, что этот день слишком далеко, а мы застряли в этом моменте, застыли, растворились в засасывающей тишине сегодняшней ночи.