Черновик- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Катя Ким КРОСС
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я закурил. Он убрал все в карман и исподлобья поглядывал на меня. Интересно, повлияло ли то, что я устроил в зале, на то, где находился сейчас Марк? Может, он действительно плохо исполнял общий номер после моих слов? Или поругался с Лопахиным из-за сольника?
— Что делать, если не получается раскладывать музыку?
Я сначала даже не сразу понял, что он обращается ко мне. Не разговаривает по телефону, не общается с самим собой.
Я поставил локоть на колено и подпер подбородок. От моих рук все еще немного пахло шаурмой.
— Попробовать устроиться на нормальную работу, — ответил я.
Марк нахмурился. Он был в спортивной шапке, плотно прилегающей к голове, и от этого его лицо казалось еще более глупым, чем в зале.
— В смысле?
— В том, что, значит, это не твое, — объяснил я. Глубоко затянулся и выдохнул дым через нос. — Все нормальные танцоры умеют раскладывать музыку.
Марк хмыкнул, поджав губы.
Если бы я серьезно относился к его вопросу, я бы уточнил, что он имеет в виду. Потому что, действительно, все танцоры могут раскладывать музыку, и по его хореографии я видел, что он не исключение. Он, как и большинство, это не мастерски, но умел, поэтому я не особо понимал, в чем проблема.
— Тренер сказал мне, что если не хватает музыкальности, надо брать всякими фишками. Прокрутками там, трюками.
Я пожал плечами.
— Раз Лопахин так говорит, значит, так и есть.
— Реально?
— Конечно. Ты должен бежать и слушаться, как верный песик.
Марк снова хмыкнул. Он откинулся на спину и вытянул ноги.
Я задумался о том, что было бы, если бы Марк все-таки не обманул Юру и не нанес ему травму. Вышел бы Юра из DL?
— Я, вообще, слышу музыку, — продолжил Марк. — Точно не хуже остальных.
— Рад за тебя.
— Просто у крутых танцоров есть свое восприятие музыки, поэтому…
— Это ты про меня?
— Нет.
— Ага.
— Просто я признаю тот факт, что у тебя хорошая насмотренность. И ты, типа, в курсе каких-то приколов.
Это было странное ощущение. Я видел, что он считает меня авторитетным, считает меня каким-то особенным. Это было мне непонятно, ведь мы оба сидели на перроне. Он знал, что я не выступаю с кроссами, он, наверное, знал, что меня выгнали. И вместо всевозможных реакций по типу агрессии или злорадства, Марк смотрел в пол и, чуть ли не унижаясь, спрашивал меня о чем-то вроде совета.
— Не нужно рационализировать процесс раскладывание музыки, — сказал я. — Чем больше систематизируешь это, тем больше ее обслуживаешь, вместо того чтобы подвести ее под себя.
Марк вдруг воспрял духом, даже выпрямился, напрягся, видимо, ожидая полноценной лекции в ответ на его вопрос.
Я с усмешкой посмотрел на него.
— Продолжения не будет, — сказал я. — Дай сигарету.
Еще полчаса мы сидели в тишине. Она была не неловкой. Спокойной.
На перроне появлялось все больше людей. Приехал поезд из Москвы. Голоса, звук колес чемоданов, звонкие шаги, рингтоны снова на несколько минут охватили пространство.
Я бы не услышал, как у Марка зазвонил телефон, если бы он не лежал экраном вверх и не зажегся в тот момент, когда я брал у него очередную сигарету.
Мой взгляд невольно упал, и дыхание застыло.
Дисплей его телефона был зеленым от входящего звонка, а по центру написано: “Слава DL”.
Марк ответил.
Я замер и прислушался.
— Да? — Он кивал, кивал, а потом застыл. Его рот приоткрылся. — Погоди, а как? Нет, это вообще возможно в лагере? А как так получилось? — Он замолчал. Я с каждым словом напрягался все больше и больше. — Нет, нет, погоди, а он ведь выиграл в сольнике, да? Но почему тогда… — Его взгляд на мгновение метнулся ко мне. Мое сердце забилось, как сумасшедшее. — Разве его баллы, — он пытался говорить тише, но я придвинулся, чтобы все расслышать, — не должны быть у нас?..
Я выдохнул через рот.
У меня шумело в ушах.
— Ладно… — Марк снова быстро посмотрел на меня. Отвернулся. — Обсудим еще чуть попозже? Как остальные? — Людей стало чуть меньше, и я из динамика даже немного расслышал звонкий голос Славы, но не разобрал ни слова. — А тренер?.. Ладно, понял. Да, ладно. Жду. Пока.
Мои окоченевшие ладони стали вдруг горячими, морозный воздух обжигал их, как кипяток, они вспотели, красные, распаренные, пульсировали, и я прижал их к холодной скамейке.
Желудок сжимало. Меня затошнило, но я знал, что это не та тошнота, из-за которой нужно склоняться над мусоркой, эта тошнота была где-то глубже, как будто в груди, а не в глотке. Сигарета, не погашенная, лежала у моего кроссовка, видимо, выпавшая из моих онемевших пальцев.
— Какие результаты? — спросил я.
Голос дрожал.
Пассажиры ходили мимо, как массовка, их голоса были приглушены, раздавались эхом, где-то далеко, как если бы в длинном, узком коридоре люди кричали друг другу из разных концов, и я ждал, ждал, а миллисекунды растягивались, замирали, как кадры, и пока Марк обдумывал ответ, моя уверенность, появившаяся рядом с ним, испарялась.
Я переживал за кроссов. Конечно, я переживал.
Я засунул эти мысли подальше, потому что в них не было смысла: я не мог повлиять на их выступление, не мог поддержать, не мог вместе с ними разделить победу или поражение.
Я был не с ними. Или они были не со мной.
Поэтому на несколько долгих часов в одиночестве мне как-то получилось убедить себя, что прямо сейчас ничего не происходит, что лагерь позади, соревнования тоже; однако именно в этот миг, со звонком Славы, в котором заключался финальный результат, волнение обрушилось на меня, точно я вышел на сцену, точно вместе со своей командой жду, пока судья назовет баллы и подведет итоги.
Я скрестил пальцы.
— Твоя команда провалилась на выступлении, — с легкой ноткой наслаждения сказал Марк. Вместе с этим, я видел, что это было не все. Что он чем-то недоволен. Если бы DL победили, он бы, как минимум, улыбнулся. Поздравил Славу. Не задавал лишних вопросов.
— И? — Я разговаривал с ним осторожно, как с псом, которого можно спугнуть или разозлить одним лишним движением.
— Отстали от нас на добрые десять баллов, — продолжил Марк.
Десять баллов — это немало, но в случае борьбы с таким соперником как DL точно не означало, что кроссы провалились. Скорее всего, просто лажали за счет недостаточного количества времени, сбивали построения, путались в сложных движениях.
На пару секунд я задумался об этом.
Задумался о том, как выглядел танец кроссов, кто и где мог ошибиться, был ли с ними все-таки Костя.
Задумался о мелочах. Прежде, чем осознание зажглось во мне, как резкая вспышка.
— Десять баллов, — медленно повторил я. — Ровно? Ровно десять баллов?
Марк кивнул.
— Нет… — Я нервно улыбнулся, стараясь подавить истерический смех. Все мое тело тряслось. Я завертел головой. — Да нет, нет, как так… Не может же быть такое, что… Соло?
— Что соло?
— Кто, блять, выиграл в соло?
На нас обернулось несколько человек. Я осознал, что почти кричу, что повернулся к Марку всем корпусом, что привстал на колене, и адреналин разрывал меня, и нетерпеливое ожидание его ответа билось у меня в горле.
Мне нужен был ответ.
Нужно было имя.
Марк выдохнул и повернулся.
Я поразился тому, насколько одинакового цвета у нас глаза.
Он понимал, что значит этот ответ.
Сольник давал ровно десять баллов.
Он понимал, что значит это имя.
— Юра Зотов, — как оскорбление, выплюнул он.
Я прикрыл глаза.
Опустился обратно.
Больное колено не разгибалось.
Это было безумие. Это было почти нереально.
Пот катился по моей шее. Холодный ветер налипал на кожу.
Я не сдержал смешок. Мои обветренные губы потрескались, заболели от широкой улыбки.
Марк с подозрением посмотрел на меня. Он будто знал, что я что-то сделал. Он будто знал, что я стал причиной неосуществившего плана Лопахина. Он ждал, что юрины баллы при выигрыше пойдут в копилку DL. Он смотрел на меня так, будто знал, знал…
Но по-настоящему, конечно, Марк ничего не знал.
Он не знал, что я перед отъездом разговаривал с Лопахиным. Марка не было, когда я нашел Лопахина в зале, занятого наставлениями Славе, когда я сказал: “Я хотел бы кое-что обсудить, тренер”, когда Лопахин вдруг согласился, когда мы остались вдвоем, когда дверь была плотно закрыта, и не существовало никого, кроме нас обоих, когда я хотел отступить, хотел бежать, хотел рвануть, лишь бы Лопахин просто не стоял напротив меня, но я не сделал ничего из этого, я лишь открыл рот и начал говорить.
— Юра хочет развиваться дальше, — говорил я. — Это ли не слабость — пытаться удержать его там, где ему уже не место?
Это “не место” само пробралось в мою речь. Приклеилось к разговорам о Юре.
— И? — спросил Лопахин. Он ждал продолжения. Чувствовал повисшее в воздухе невысказанное предложение.
Наш поезд прибыл.
Марк встал. Достал паспорт из сумки. Я еще раз взглянул на платформу, на которой десять дней назад Ваня поджигал мне сигарету, Гриша рассматривал карты, Соня громко обсуждала что-то с Полиной.
— Он согласен вернуться в DL, если DL и правда станет лучшей командой… Достойной того, чтобы он развивался в ней, — сказал я.
Лопахин скрестил руки и прищурился. Для него мое высказывание звучало как лепет пятнадцатилетнего подростка.
— Ты собираешься выдвинуть мне условия? — с издевкой спросил Лопахин, но в его голосе слышалась заинтересованность.
Я тогда не знал, примут ли меня кроссы обратно. Не знал ничего. Раздавал обещания. Разбрасывался словами.
У меня на руках ничего не было.
Ни уверенности.
Ни стратегии.
Ни команды.
— Ты что, не будешь заходить? — спросил Марк. Я быстро моргнул и вытер лицо. Дернул застежку рюкзака, чтобы вынуть документы.
Встал за ним в очередь.
— Выиграть на чемпионате? — Лопахин улыбнулся выбеленными, кривыми зубами. — Ты — такое разочарование, Никита. Твоя самонадеянность меня удивляет.
— Ты понимаешь, что мы делаем? — в очередной раз повторил я, перед тем как пойти в корпус и найти Лопахина.
— Я понимаю, Ник, — ответил Юра.
Очередь на посадку подходила.
Марк протянул паспорт. Я застыл в ожидании.
— Тогда и не о чем переживать? — продолжил я. Лопахин, несмотря на грубость, внимательно меня слушал. — Дай ему сегодня выступить, если хочешь безболезненно вернуть его обратно.
И потом я сделал это — шагнул в пропасть.
Навсегда отрезал себе, Юре, каждому участнику кроссов пути к отступлению.
Навсегда забрал право на ошибку.
— Юра будет танцевать в команде победителей чемпионата, — сказал я. — Дай ему возможность нормально выступить, и через полгода, в случае вашей победы, он вернется в DL.
Мой билет тоже пробили.
Я зашел в вагон, и через несколько минут поезд отправился.
Марк прошел вглубь, а я сел и положил рюкзак на ближайшую боковушку.
Лагерь остался на исчезнувшей станции.
Конец второй части
Команда DL
2 года до
если вы хотите танцевать так то лучше вообще не начинайте лучше вообще не танцуйте лучше просто скажите тренер я ухожу из команды да пожалуйста уходите уходите вас никто не держит кто-то хочет выйти прямо сейчас КТО-ТО ХОЧЕТ? дверь там давайте уходите лучше сейчас пока я могу вас могу заменить пока не поздно переделывать давайте
Чувак справа щелкает ручкой. Щелкает, щелкает, щелкает. Сначала нажимает большим пальцем, потом прокручивает, кладет на парту, снова щелкает, щелкает, кивает вперед, в пустоту, держит зрительный контакт с преподом, поправляет очки, а потом продолжает щелкать.
Я сползаю по руке вниз, оказываюсь за спиной одногруппника спереди, тупо втыкаю в открытую тетрадь.
Костяшки побаливают от вчерашних отжиманий на пальцах. Меняю позу. Проверяю время. 9:10. Вытягиваю ногу. Колено ноет.
— Отработки? — Препод, говором и интонациями поразительно похожий на Данилу Багрова из “Брата”, ходит от одного угла в другой, из левой части в правую, туда-сюда, туда-сюда, и вся аудитория синхронно поворачивает головы, будто следя футбольной игрой. Мяч у одних ворот, мяч у других ворот. — Нет. Какие отработки? Если вы считаете, что способны самостоятельно освоить материал, можете просто не посещать семинарские занятия и приходить на экзамен.
Экзамен, экзамен, экзамен.
Щелкает ручкой.
Меняю позу. Натягиваю толстовку.
У нас в команде каждое занятие — экзамен.
Рейтинг. Экзамен. Рейтинг. Экзамен.
Не могу больше. Сидеть на лекциях по полтора часа просто нереально. Я еле выносил уроки по сорок пять.
Думая, что прошла примерно половина, проверяю телефон. Время 9:14.
Сползаю на парту.
Снимаю толстовку. Душно.
— Вопросы к экзамену? Вы уже готовы получить вопросы к экзамену?
В окно врезается птица. Вздрагиваю. Оборачиваюсь. Она улетает как ни в чем не бывало.
Сзади перешептываются девчонки из другой группы.
— Скучно пипец, — шепчет Степа, и этот шепот резко проникает в мой пузырь, он лопается, я чуть ли не подскакиваю на месте, проехавшись локтем по парте. — Засыпаешь?
— Да ночная была.
Переворачиваю телефон дисплеем вверх.
9:22.
— Жесть, — говорит Степа. Он пододвигается, чтобы прошептать что-то еще, и я чувствую, как меня окутывает запах его парфюма. Слишком сильного, слишком терпкого, слишком мускусного.
Морщусь, пытаюсь незаметно отодвинуться в сторону.
— Можешь так не стучать ногой? — говорит мне ботан с другой стороны, к которому я так усиленно старался примкнуть, чтобы избежать близкого контакта со Степой. — Отвлекает.
Вот сука. А щелканье ручкой тебя не отвлекает?
— Да, без проблем, — машинально отвечаю и с усилием заставляю себя прижать полную стопу к полу.
следующие тренировки будут сложнее я сразу предупреждаю тех кто с нами первый год и тех кто не первый после прошлого выступления на чемпионате вам нужно сделать все возможное
— Эти вопросы нам нужно будет усвоить на лекционном курсе, — продолжает препод, вбивая слова в воздух, отчеканивая, как бы приклеивая их к тишине, повисшей в душной аудитории. — Я сразу предупреждаю…
Надавливаю на ступню вторым кроссовком — начинает снова дергаться сама собой. Выпрямляюсь, чтобы приоткрыть окно. Через минуту несколько девочек сзади просят меня закрыть его.
Ногой двигаю к себе рюкзак. Опять накидываю толстовку, продеваю провод наушника через рукав и затыкаю одно ухо, пытаясь вторым немного слушать лекцию.
Ложусь на руку.
— Сегодня мы будем разбирать самые основы. Я советую записывать вам, Cause I know you want me, baby, I think потому что не думаю, что на экзамене вы легко вспомните I want you too. Если вы думаете, что легко I think I love you, baby...
Прикрываю глаза. Делаю чуть погромче.
I wanna save you girl come be начнем с определения you drive me crazy в современной науке you make me hurl модернизированный анализ I’m a single now ВОПРОСЫ ОСТАВЬТЕ НА КОНЕЦ
Я кое-как доживаю до конца пары. Покупаю кофе в автомате. В коридоре быстренько готовлюсь к следующему семинару. Что-то отвечаю. Болит голова.
Нужно записать выученную вчера связку движений. Выскальзываю из кабинета, захожу в пустую аудиторию, надеваю наушники, быстро отрабатываю, повторяю. Снимаю на видео, которое мы в DL должны показать сегодня вечером. Получается так себе, но для отчета сойдет.
Возвращаюсь на семинар. Пальцем стучу по телефону. Фоновое ощущение, что что-то не так, нервирует. Разблокировываю. Пишу сообщение.
“Заебался”
“Что делаешь сегодня?”
Ответ приходит через минуту.
“у меня тренировка с 6 до 12 а у тебя?”
“Хаха. Потом?”
“ничего”
“тоже заебался”
“Подхвачу тебя”
“ок”
В большой перерыв моя компания собирается в столовку. Я не успел позавтракать утром, тренер не позволил мне вчера перекусить во время получасовой передышки. Беру салат, суп, второе, пирожное. Накладываю еще. Прихожу за добавкой. Покупаю еще булку с маком.
— Я чуть не сдох на ней, — поддерживаю разговор про первую пару и одновременно под столом пересматриваю видео танца, которое снял в аудитории. — Это просто смертная скука.
Прощаюсь с ребятами до следующего занятия, забираю вещи, ухожу в туалет. Методично мою руки, не выключая воды, открываю в кабинку, наклоняюсь, запихиваю пальцы в рот, выблевываю свой обед, выпрямляюсь, умываюсь, нахожу в кармане несколько ментоловых жвачек в мятой упаковке.
Глаза болят, капилляры лопнули. Обезбол, как назло, закончился.
Как только выхожу, кто-то окликает меня в коридоре. Первый порыв — уйти, но останавливаюсь, ищу глазами своих одногруппников.
— Слава! Слава, привет! — Пацан вырисовывается прямо передо мной, протягивает руку. Чешет бритый затылок, улыбается.
У меня все еще режет горло, но я легко, дежурно улыбаюсь в ответ.
— Привет. — Он трясет мою руку, его ладонь мокрая, горячая, и я еле сдерживаюсь, чтобы не вытереть свою о джинсы.
— Ты как? На пару идешь?
— Ну да. А у тебя как дела?
— Да нормально, пойдем, может, к ребятам хочешь подойти, поздороваться?
Я продолжаю улыбаться.
Я понятия не имею, кто этот парень, про каких ребят он говорит.
Моргаю, прищуриваясь. Линза в правом глазу плохо сидит, сползает.
Он, видимо, осознает, что я не совсем понимаю, с кем разговариваю.
— Ты не узнал, что ли? Я Леша Кипелов.
Леша Кипелов толкает меня в плечо, подразумевая это как дружеский жест, и я через силу посмеиваюсь, потираю и без того убитое на вчерашней тренировке плечо.
Леша Кипелов, Леша Кипелов…
Ненавижу долго стоять в проходе. Сдерживаюсь от порыва проверить телефон.
— А, ты из немецкой группы? — спрашиваю я.
Леша Кипелов меняется в лице. Хмурится, убирает руки в карманы разноцветной ветровки.
— Я из Funny Dance Crew.
— А… Funny crew… — Видимо, мы пересекались в лагере. Для одного выступления нам нужен был высокий участник с хорошей физической подготовкой, и, насколько я помню, тренер меня отправил к этим funny dancers, чтобы договориться о взаимном сотрудничестве. Они не сразу согласились, поэтому мне нужно было тереться рядом с ними какое-то время, хотя они все мне жутко не нравились своими нелепыми шутками и тупыми попытками набухать меня и свести с какой-то своей подружкой. — Круто. Тоже тут учишься?
Леша Кипелов больше не особо настроен на разговор. Мне же лучше.
Мы неловко прощаемся.
Его рукопожатие остается на моей ладони невидимым отпечатком.
Пинаю дверь, возвращаюсь в туалет, выкручиваю кран, пихаю руку под струю, выдавливаю побольше мыла, оттираю его пот, жар сжатых пальцев, и постепенно образ их идиотской команды, привязавшейся ко мне во время одной из вечеринок лагеря, смывается, ускользает через слив.
— Ну все-все, ребят. Нам идти надо. — Я чувствую, как хватка на моем плече усиливается, как меня кренит назад, как я благодарно поворачиваюсь, улыбка на моем лице застывшая, скулы болят, сводит, и только когда мы уходим в сторону, я своим пьяным мозгом понимаю, насколько невыносимая эта тусовка, как трудно мне, проснувшись в шесть утра, до сих пор стоять на ногах. — Пойдем в общагу, а? Нам с тобой завтра утром еще дуэтную хорягу отрабатывать.
Моргаю, поправляю линзы.
Покупаю второй кофе.
Вхожу в аудиторию с опозданием. Сажусь назад. Ботан с щелкающей ручкой снова оказывается рядом. Чуть двигается ко мне.
Неловко улыбается — немой знак, что мне нужно повернуться и поговорить с ним.
Глубокий вздох.
на тебе сейчас двойная ответственность ты понимаешь это слава
понимаю тренер
ты не можешь себе позволить то что могут позволить другие участники ты сейчас на первом месте в рейтинге и это не просто цифра это показатель дашь слабину подведешь всю команду твое место займет другой ты же понимаешь
я понимаю
ты не должен меня подвести ты должен оправдать свою позицию ты понимаешь любое твое действие сказывается на команде ты должен это понимать
— Ладно? — заключает чувак с щелкающей ручкой.
Он говорит, вытаращив глаза, и они кажутся огромными из-за стекол очков. Из его рта воняет луком.
— Да, да. — Мне слишком лень переспрашивать, но ботана, судя по его широкой улыбке кривыми, желтыми зубами, устраивает мой ответ. Ну и отлично.
Безучастно ложусь на парту. Разглядываю стаканчик из-под добитого кофе, вспоминая последний лагерь, насколько хуже, мрачнее он был, чем прошлые, насколько потерянным я там себя чувствовал. Промерзший, кислородный аромат хвойного леса окутывает меня. Мне хочется снова туда. Все переиграть, сделать немного по-другому. Может, тогда все снова будет чувствоваться, как раньше. Может, мне нужно просто выиграть сольник. Побольше тусоваться со своей командой. Больше высыпаться. Больше тренироваться по утрам.
Ребята вокруг меня начинают подниматься, собирать вещи. По моим внутренним часам, прошло несколько минут. Оказалось, закончилась пара.
Почти сбегаю в холл, быстро натягиваю ветровку, вынимаю ключи от машины.
— Слава. — Рядом со мной оказывается Степа. — А чего ты с Котеночкиным сделать проект решил? Нет, я не против, просто подумал, что раз мы друзья…
Меня пробивает на резкую волну смеха. Я сгибаюсь, прикрывая рот рукой, и на пару секунд останавливаюсь, чтобы просмеяться.
— Это просто пиздец, — говорю я замолчавшему от удивления Степе. — Сначала эти funny, блять, dancers, теперь еще какой-то Котеночкин. Ты шутишь надо мной?
— Котеночкин вписал тебя как партнера в проект!
— Да кто такой Котеночкин? А, погоди, который ручкой щелкает?
— Мне откуда знать, чем он щелкает? Вы сидели вместе.
— Значит, он. Ну и отлично. Котеночкин выглядит как идеальный кандидат для проекта.
— То есть меня ты спросить и не собирался?
— Степ, без обид, но когда предлагает сам Котеночкин…
— Очень забавно!
Со смешком качаю головой. На выходе надеваю кепку и накидываю капюшон ветровки.
— Да ты вообще видел этого Котеночкина? Да он за меня весь проект сделает. Я ему нужен чисто для моральной поддержки. Так держать, Котеночкин!
— Да Слав, я с тобой по дружбе хотел! — Степа продолжает идти рядом со мной, когда мы проходим через турникет, когда выходим на улицу, и я отлично понимаю, что это значит, я узнаю его скрытое намерение и живо представляю, как мы дойдем до моей машины, а он спросит, в какую мне сторону, удобно ли мне его подбросить до метро, а потом до метро подальше, и еще туда, еще чуть-чуть, и в итоге до остановки неподалеку от его дома. — Просто в следующий раз я вообще на тебя рассчитывать не буду.
Потираю переносицу. Дергается уголок глаза.
— Ты что, реально обижаешься? Это просто какое-то задание…
У меня занимает семь минут договориться со Степой, задобрить его обещанием потусоваться вместе на следующих выходных, потом я невзначай добавляю, что обещал подобрать своего сокомандника, поэтому мне совсем неудобно ехать на север; мы, наконец, прощаемся со Степой, и я почти бегом добираюсь до машины, и, конечно, у меня на экране телефона уже висит уведомление “когда ты будешь???”, но мне требуется несколько секунд, чтобы завести мотор и просто посидеть в тишине, прежде чем поехать.
Разминаю пальцы. Приоткрываю окно. Снимаю ветровку.
Сконцентрироваться, чтобы выехать с парковки. Нажать на газ.
Нога зависает над педалью.
Дергаю за ручку бардачка, копаюсь в пачках таблеток.
Закидываюсь Фенибутом, запрокидываю голову, не запивая. Закрываю окно, резко обрывая голоса, включаю кондиционер и чуть выкручиваю динамик, ставя на фон рандомную радиостанцию.
Доезжаю до Беговой. Останавливаюсь у метро. Разблокировываю двери.
В салон проникает прохладный воздух и сладковатый аромат парфюма, смешанный с горьким сигаретным дымом.
— Чего опаздываешь? — спрашивает Юра.
Его светлые волосы растрепались от капюшона, а щеки тронул едва заметный симпатичный румянец.
Апрель в этом году холодный. Москва никак не прогреется выше десяти градусов.
— Доебались до меня, — неохотно отвечаю. От дымного запаха сразу хочется покурить, но я стараюсь не заниматься этим в салоне.
— Да кто? — Юра устраивается поудобнее. Расстегивает куртку, верится, ища кнопку на сидении и, когда находит, откидывается, бросает рюкзак назад. — Так и скажи, что не мог найти дорогу.
— Ага, с чего бы? Я отлично вожу.
— С купленными-то правами?
Я усмехаюсь.
— Я же говорил, что сам сдавал.
— Я тебе не верю. Ты неаккуратно водишь.
— Да реально.
— Да твой папа тебе бы не дал трижды сдавать. Он бы озаботился этим вопросом.
— Не боишься задеть мои чувства? — Я беззлобно приподнимаю бровь, когда поворачиваюсь к Юре. — Позавчера только сорок дней было.
Улыбка пропадает с его лица. Я сразу жалею о том, что сболтнул.