Катя Ким КРОСС

— Окей.

Начался восьмой день лагеря. И тогда — все пошло не так.

Утром я не знал, что случится, я пытался справиться с тошнотой.

Юра оставил мне таблетки. Меня вырвало еще раз и затем стало чуть лучше. Мутило. Неживые руки подрагивали.

В комнате кроссы постепенно просыпались. Я натянул нашу толстовку, которую вчера нам доставили по заказу Сони, и пошел в зал к Юре.

Я увидел его издалека в коридоре. Он стоял, облокотившись о дверной косяк, его руки были напряженно скрещены. Мой взгляд сразу приковала фигура рядом — Слава разговаривал с ним. Слава дерганно покачивался на пятке, запихнув руки в карман толстовки с надписью HSE, и во всей его напускной расслабленности была хорошо узнаваемая мной нервозность.

— Что надо ему? — спросил я после того, как мы с Юрой вошли в зал. Увидев меня, Слава быстро, пробормотав на выдохе, поздоровался со мной и растворился.

— Ничего, — ответил Юра. Он тоже не посмотрел на меня. Я пожал плечами. Мы начали тренировку.

После того, как я понял, что Юра скрывает мою тайну, я начал безоговорочно доверять ему.

Я не обращал внимания.

Пока я делал с Юрой хореографию, мне пытался прозвониться отец.

В нашем зале связь ловила чуть лучше, чем в остальных частях лагеря.

Я не услышал и не ответил.

Потом подумал, что перезвоню позже. Все было ужасно не вовремя.

Все ускользало из моих рук.

Все, что я удерживал, за что боролся, исчезало, и теперь я понимаю, что оно начало ускользать еще в тот момент — в ужасное, похмельное утро, пока я, пропуская папины звонки, слепо, на автомате, из последних сил тренировал Юру.

Мы задержались. Юра дал мне несколько таблеток обезбола, и голова хоть и не пульсировала, была квадратная, поэтому процесс шел медленнее, чем обычно.

Мы позавтракали уже после того, как кроссы позанимались на первом утреннем классе.

Когда мы с Юрой вошли в общий танцевальный зал, они уже стояли в расступившейся толпе неподалеку от выхода.

Ком, сжавший мое горло, пустил корни, расползся по груди.

Лопахин был в центре моего внимания. Я еще ни разу за весь лагерь не смотрел на него достаточно долго, чтобы позволить себе разглядеть и осознать, что это действительно он. Не просто мифический образ из моего сознания, а тренер, мой тренер, которого я знал и уважал много лет.

Он стоял в идеально выглаженном спортивном костюме. Когда я тренировался в DL, его волосы были темные, лишь немного тронутые сединой. Теперь они окончательно выцвели.

Я настолько оцепенел — до меня будто вечность доходило, что Лопахин разговаривает с Гришей.

Рваные интонации Лопахина были достаточно громкими, чтобы я их расслышал издалека.

Ноги приросли к земле всего на мгновение. За это мгновение я оценил обстановку. Гриша молчал. Его руки были заведены за спину, лицо и шея покраснели. За ним стояла Соня, чуть поодаль — Глеб. Несколько ребят из DL тоже были там, но выглядели скованно, даже смущенно. И заметил Олега и Славу.

Мгновение — и я поспешил вперед.

С каждым шагом я все четче слышал голос Лопахина. Он был четким, идеально выверенным и почти левитановским, словно созданным для того, чтобы объявлять о главных новостях страны.

— За команду отвечаешь ты, Георгий. — Лопахин взял паузу. — Я понятно объясняю?

— Да, — ответил Гриша.

— Хорошо. Не разочаровывай меня.

Гриша сжал челюсти. Я увидел желваки, то, как он кусает внутреннюю сторону щеки.

Когда я подходил, первым человеком, который заметил меня, был Слава. Его глаза расширились. Он поймал со мной зрительный контакт и помотал головой. Безмолвно прося уйти. Не вмешиваться.

Я подумал, он испуган, но, на самом деле, мне стоило остановиться.

Он понимал, что у Лопахина в рукаве есть что-то еще. Он не боялся — он предупреждал.

Но я не знал этого.

— Что происходит? — спросил я у Гриши. Он отвел взгляд резко, злостно, почти презрительно. Был так зол на меня?

— Это мне у тебя надо спросить. — Гриша никогда не разговаривал так сбивчиво, так потерянно. — Зачем ты лезешь в чужую команду.

Ярость разожглась во мне так быстро, как по щелчку, что я едва ли успел это заметить. Краем глаза я увидел, что Юра подошел к нам тоже.

— Так это из-за вчерашнего? — Я повернулся к DL. Хоть меня все еще мутило, я чувствовал себя увереннее, смелее. Это, однако, не помогло с Лопахиным — я все еще не мог посмотреть ему в глаза. Как ни пытался, мне не хватало сил. Мой взгляд скользил от одного участника команды к другому. — Одного из ваших так задела моя небольшая, искренняя критика?

— Никита, помолчи, — сквозь зубы прошипел Гриша.

— Послушай своего друга, — спокойно сказал Лопахин. — Иначе мое решение помиловать вашу команду… изменится.

Мое дыхание сбилось.

В толпе DL я заметил Мишу. Он, накинув на голову капюшон, стоял, потупив взгляд.

— Пожалуйста, не стоит этого, — вмешался Гриша. — Мы ведь все обговорили, и…

— Какое еще… помилование?! — с омерзением выплюнув последнее слово, громко выпалил я. Поучительные интонации Лопахина за секунду раззадорили меня. — Я отлично знаком с правилами лагеря. Моих друзей вы запугивать можете, но меня не запугать. Я как раз отлично понимаю, что за один разговор с участниками DL ничего нам не будет.

Секунда была долгая. Тихая, оглушающая.

— Ты не просто разговаривал, Ник, ты… — начал спорить Олег, но Лопахин поднял ладонь, и он, как по команде, заткнулся.

— Ты думаешь, дело в правилах, Никита? — с кривой усмешкой спросил Лопахин. Я думал, что задену его, что смогу противостоять, но он будто был готов к каждому моему слову. — Ваша судьба зависит не от правил. А от того, как я ими пользуюсь.

Лопахин покачал головой, цокнул языком.

— За разговор вас не исключат, — просто согласился он. — А за наркотики?

Холодный пот выступил на моей спине.

— Ни у кого из нас их нет, — тихо, презирая себя за волнение, ответил я.

Лопахин как бы невзначай покрутил в руке телефон. Он был у него кнопочный, в кожаном темном чехле.

Меня почти трясло.

— Хорошо. Давай вместе проверим, — продолжил Лопахин. Он, точно в подтверждение своих слов, принялся методично вынимать телефон. — Организаторы здесь работают быстро. Вы даже до общежития не добежите.

Лопахин никогда особо не контролировал, чем его команда занимается в другое не отведенное для тренировок время суток. Никогда не проверял, пьем мы или нет. Ему было плевать — его волновал лишь результат на сцене.

Миша рассказал ему? Настучал кто-то другой?

Я быстро оглянулся. Вани в зале я не заметил.

— Может, не будем рубить с плеча, хорошо? Мы все уяснили, — сказал Гриша. — Я еще раз прошу прощения и впредь буду внимательнее с ребятами. Извините. И спасибо за то, что поговорили со мной прежде, чем обратились к организаторам лагеря.

Лопахин дежурно улыбнулся.

— Удачи, Георгий.

Я был настолько поражен и повержен, что не смог посмотреть на кроссов, хотя чувствовал их взгляды на себе. Начался класс. Я встал поближе к первым линиям и повернулся к хореографу.

Кое-как потанцевав на классе, я быстро собрал вещи и пошел в наш с кроссами зал. Там я еще раз повторил то, что придумал сегодня ночью.

Мы бесполезно поговорили с Марией. Я не шел на диалог, все как-то не клеилось. Мне было интересно с ней, но начало казаться, что такая коммуникация ни к чему не ведет.

Я застал разговор кроссов в нашей спальне, когда зашел, чтобы пойти с ними на обед. Я планировал дернуть ручку двери, но завис, когда услышал сорванный голос Сони.

— Да нет, Гриш, тут ключевое не то, что он что-то там сделал без нашего ведома, а в том, что это какой-то незакрытый вопрос с этими ебаными dance legends. Это просто уже невозможно, правда.

— Ребятня, я согласен, что это все — моментик неприятный и переходит границы, ну реально. Но сделать-то мне что? С Ваньком базарить бесполезно, сами понимаете. Не запретить же Никите общаться с другими чуваками в лагере, ну.

— Это не общение, это уже просто нездоровое поведение, — как врач, сообщающий диагноз, добавила Соня.

— Какие границы? — спросил Юра.

— Если ты не заметил, нас чуть не выперли из лагеря, — пробормотал Глеб.

— Ага. За шмаль.

— Ты же понимаешь, что это просто предлог? — устало спросила Соня.

— Ты же понимаешь, что если бы у Лопахина не было такого предлога, он бы и не смог нас шантажировать? — раздраженно парировал Юра.

— Юр, дружище, твоя позиция уважаема, но тут Сонька права — причина-то в Никите. А наш Ваня им просто сейчас удобно подвернулся. — с наигранной дружелюбностью сказал Гриша.

— С Ваней все равно надо поговорить, хотите вы этого или нет, — со внезапным спокойствием сказал Глеб. — Где он опять шляется?

— Зуб даю, он Полиной или с Никитой, — ответил Гриша.

— Я согласен, что надо поговорить с Ваней, — сказал Костя. — Он зачастил походу. Он же свое здоровье гробит. Это не очень хорошо…

— Слушайте, да пожалуйста, давайте проведем Ване лекцию о трезвости! — громко перебила Соня. — Я что, против? Проводите, сколько хотите, пока он вас не пошлет. Но дело же, вообще, не в этом! Понимаете?

Я выдохнул.

Дернул ручку двери.

Повисла тишина.

Пока я подслушивал кроссов, мой телефон на беззвучном снова вибрировал в кармане. Снова был отец. Снова я не заметил.

— Когда планируете на обед? — спросил я.

— Сейчас соберемся, — как ни в чем не бывало, ответил Гриша.

Кроссы молчали. Я беспомощно посмотрел сначала на Соню, потом на Юру. Они не повернулись, ничего не сказали.

Я столько лет ощущал себя лишним и выброшенным, что почувствовать себя неотъемлемой частью какого-либо коллектива вновь было для меня почти несбыточной мечтой — и с кроссами это было всегда, но не тогда, не в тот обед, не за тем столом, пока они вели свои беседы, пока не обращали на меня внимания.

Я не участвовал в диалоге за общим столом и принялся вслушиваться в него, после чего вдруг понял, что выпал из контекста: они обсуждали то, о чем я не имел понятия, то, что наверняка обсуждали последние несколько дней, пока я из-за тренировок пропускал посиделки с ними или просто игнорировал их и за общими приемами пищи думал о своем.

На репетиции я старался вести себя как обычно. После нее ко мне подошла Полина. Я не знал, в курсе ли она недавних обсуждений.

Тогда же — я наконец ответил на звонок отца.

— Точно не хочешь съездить? — спросила Полина.

Я помотал головой.

Окоченевшими пальцами стряхнул снег с ее мехового капюшона.

Полина мечтательно смотрела на небольшое, покрытое льдом озеро, к которому мы часто гуляли с ребятами раньше и к которому я решил привести ее.

— Можно вечно стоять и любоваться, — с улыбкой сказала она.

Я кивнул.

— Тут раньше еще лавка была, но, похоже, сломалась, — немного растерянно ответил я.

В голове еще крутился минутный разговор с отцом. Его обеспокоенный, уставший голос. Раздражение, что я не отвечал весь день. Привычный укор в том, что для меня танцы снова стали важнее всего — даже здоровья родной матери.

Полина, видимо, увидела, что я все еще загруженный. Мои мысли были спутанными, хаотичными. Она задумалась, а потом сказала:

— Когда умер отец, я тоже испытывала смешанные эмоции. Это совершенно нормально. В моем случае, я даже была рада.

— Полин, у меня никто не умер. Мама просто в больнице.

— Да. Извини. Просто не хочу, чтобы ты винил себя в чем-либо. В том, что ты хочешь съездить и проведать ее, или, наоборот, в том, что не хочешь.

Я почему-то начинал злиться. Я никогда до этого не был раздражен на ее слова, на эту странную поддержку, рассуждения.

Но в тот момент я был слишком вымотанным, слишком много раз за этот день выведенным из равновесия.

— Я ни в чем себя не виню, — отрезал я. — Я съезжу к маме, когда все закончится. У нас послезавтра соревнование, а на выступление без слез не взглянешь. Я просто никак не могу сейчас уехать.

— Все зависит от приоритетов, — ответила Полина. — Наверное, кто-то другой посоветовал бы тебе съездить к маме, пока есть на то возможность. Понимаешь? Многие так говорят. Про старшее поколение. “Потом возможности не будет” и все такое.

— Ты так считаешь?

— Нет, я так не считаю.

— Тогда зачем мне говоришь?

— Потому что я так не считаю. — Полина усмехнулась. Я почувствовал, что ее пальцы рядом с моими, тепло ее руки ощущалось совсем близко, и мне бы ничего не стоило взять ее за руку, но я почему-то не испытал в себе даже малейшего импульса, чтобы сделать это. — Ты неправильно меня понимаешь. Возможно, все дело в том, что я не умею поддерживать людей.

— Дело в том, что меня не нужно поддерживать.

— Я тоже так говорила, когда папа умер, но сейчас мне кажется, что тогда, по правде говоря, мне нужна была поддержка. — Она повернулась. Ее волосы были в снегу, щеки и губы покраснели. Я подумал, что она красивая, но эта мысль отчего-то никак не откликнулась во мне. Эмоционально я был не способен даже на то, чтобы улыбнуться или по-настоящему расстроиться.

— Ты же говоришь, что была рада.

— Смерти отца?

— Ты так сказала.

— Ты воспринимаешь все слишком буквально, — уклончиво ответила Полина. — Ты сейчас просто не в настроении.

— При чем тут мое настроение?

— Никита, мой отец был плохим человеком. Я была рада смерти такого человека. Но не смерти отца.

Она направилась обратно к лагерю, и я пошел за ней. Это не менялось даже тогда, когда я злился или был действительно не в настроении — я все равно шел за ней.

— Он делал тебе что-то плохое? — спросил я.

— Думаю, у него были некоторые садистские наклонности, — снова не дав прямого ответа, сказала Полина.

Однако, хоть тогда она и неизменчиво не разговаривала со мной прямо, в ее словах было гораздо больше искренности, чем обычно.

— Хотя, на самом деле, я не знаю точно. Не знаю, что было у него в голове. Да и, вообще, не знаю, что он за человек. Был. Это так удивительно. Иногда меня просят: “Полина, расскажи про своего отца”. А я не знаю, что сказать. Откуда у него были деньги. Что он не любил.

— Он был таким закрытым?

— Это тоже не знаю. — Полина рассмеялась. — Может, только с нами. Хотя Егор, это мой брат, наверное, знает больше, чем я.

— Не знал, что у тебя есть брат.

— Есть. Старший.

Полина зажгла сигарету. Протянула мне тоже.

Я затянулся. Возможно, это было мне немного лучше — напряженное раздражение начало немного уходить.

— А у тебя? — спросила она.

Наверное, впервые за столько месяцев общения мы разговаривали о реальных вещах.

Я поежился.

— Был тоже брат, — после минутной паузы ответил я.

Полина остановилась и посмотрела на меня. Ее глаза были большими, круглыми, яркими.

— Он умер? — аккуратно спросила она.

— Да.

— Прости, Никит.

— Да все нормально. Мне одиннадцать было, так что я все это плохо помню. И времени куча прошла.

— А ему?

— Месяцев десять.

— Это ужасно.

— Да, маме было очень тяжело. — Я поднес руку с сигаретой ко рту, чтобы сделать следующую затяжку, и заметил, что она дрожит. Зубами чуть сжал фильтр, чтобы вдохнуть. — Он задохнулся во сне и все. Ничего не сделаешь.

На самом деле, я отчасти понимал то, что сказала Полина про смешанные чувства. Я был рад, что у меня родился брат, я, разумеется, хотел, чтобы с ним все было хорошо. Но он был всего лишь младенцем — тем, кто разрушил нашу семью, и тем, кого невозможно было за это винить.

После его смерти ощущение семьи пропало из нашего дома.

Мне казалось, что с его уходом мы будто перестали любить друг друга.

— Мне очень жаль, Никит.

— Да все нормально.

Теплота ее пальцев снова была совсем рядом.

Но прежде чем я подумал, взять ли ее за руку, она сама сделала это.

— Все-таки, я думаю, твоей маме очень нужна поддержка, — сказала Полина.

Я устало улыбнулся. Мы подходили к корпусам.

— Вы выиграем — и я к ней съезжу, — пытаясь взбодриться и разрядить обстановку, ответил я.

Полина улыбнулась тоже. Ее губы в ярком блеске.

— Если хочешь, я съезжу с тобой, — предложила она.

— Хочу, конечно.

Полина рассмеялась.

— Хорошо, — ответила она.