Ирина Плют И бедным, и богатым. Том 2

А пока — факт, наблюдаемый в поле. В бою Павел научился входить в состояние. Официально оно в книге называется длинно и старинно; Стас с первого раза окрестил его «тёмный паладин-берсерк», и прижилось. Выглядит это так: сын мой делает шаг вперёд, выдыхает — и тьма накрывает его целиком, как накрывает вода: доспех, лицо, глаза — глаза особенно, они заливаются чернотой без белка и без дна. А за спиной разворачиваются щупальца. Призрачные, туманные, штук восемь, длинные — и в развороте, в размахе, в манере полускладываться за плечами они отдалённо, страшно напоминают крылья.

Я растила этого мальчика. Я учила его завязывать шнурки и читать баланс. И я вам скажу: «Сверхъестественное» и «Секретные материалы» курят в сторонке, нервно, за углом. Есть старая фраза про то, что если долго смотреть в бездну — бездна посмотрит на тебя. Так вот, в такие минуты Павел выглядел как бездна, которая посмотрела первой. Перекреститься хотелось даже мне — человеку, у которого с той конторой давние взаимные претензии.

Даше повезло не меньше — если это слово тут применимо.

Рыдать по полной программе ей больше не требовалось. Выдавливать слёзы, беречь горло, работать телом — всё это ушло в прошлый уровень мастерства. Теперь ей достаточно было подумать о навыке — и посмотреть. Слегка пристально. На жертву. И жертва начинала плакать вместо неё: сначала жертва, потом соседи жертвы, потом, если Даша напевала мотив — три ноты, вполголоса, себе под нос, — рыдало всё окружение в радиусе полёта стрелы. Волчья стая, попавшая под этот мотив на второй день, легла в траву и выла — горько, безутешно, по-человечески — пока Стас не прекратил их страдания из чистого милосердия.

Плакать самой ей, впрочем, никто не запрещал. Просто теперь это была не работа. Теперь это была роскошь.

Страшно? Страшно. Ужасно. Но — привыкаемо. Я в этой семье вообще многое узнала про человеческую способность привыкать.

У меня же изменилось немногое — на первый взгляд. Тёмной маны стало ощутимо больше: резерв вырос так, что старые нормы расхода смотрелись детскими. Потолок одновременного подъёма ушёл с двадцати до полтинника: пятьдесят скелетов разом, единым движением, одной волей — я проверила на пустоши, и пустошь два часа маршировала.

А лучший, драгоценнейший, любимейший бонус похода в храм назывался «Тёмное пространство».

Карман. Личное измерение — прохладное, беззвучное, размером, по ощущению, с хороший склад, — куда я могу убирать своих. Всех. Скелетов, крыс, псов, боекомплект — рукой, жестом, мыслью: втянула — и колонна исчезла, выпустила — и колонна стоит, строем, как убрала. Я была счастлива, как ребёнок. Нет — как бухгалтер, которому впервые показали офшор: моя армия теперь ездила у меня в кармане. В любое время. В любом месте. Без обозной пыли, без «а куда мы денем полсотни скелетов на постоялом дворе». Логистика — это восемьдесят процентов любой войны, и мне только что подарили её целиком.

К слову, о подарках региона. С той ночи, как храм пришёл в порядок, из наших земель исчезла вонь. Вся. Нежить, разложение, топляная гниль — раньше это был фоновый запах профессии, к которому привыкаешь и который выдаёт наших за версту. Теперь — хоть подойди к самому жуткому, самому спелому мертвяку и вдохни полной грудью: трава. Цветы. Чистый воздух обычного города, как у светлых в рекламе. Регион будто прошёл санобработку на уровне мироздания.

Эффект немедленно отразился на статистике: поток желающих играть за нашу сторону вырос ещё раз. Пиар-кампания била рекорды — Ярослава со своей группой держала топы, наш жрец-извращенец собирал стабильную аудиторию ценителей, — а капсулы наконец пошли в массовое производство по приятной цене, и порог возраста рухнул с двадцати одного до восемнадцати, с ограничениями по контенту. Компания, окрылённая деньгами, заикнулась было и про шестнадцатилетних — но юристы, к моему облегчению, идею забраковали: психика неокрепшая, учиться надо, а не в игрульки играть. Редкий случай, когда я аплодировала чужому юридическому отделу. Детей в этот мир пускать рано. Мы сами ещё не выяснили, что он делает со взрослыми.

***

В топи мы вошли к полудню следующего дня, и топи я почуяла раньше, чем увидела.

Запах. Своеобразный, сладковато-тухлый, с металлической ноткой на дне — и оттого особенно опасный: в краю, где отучили пахнуть даже мертвецов, любой запах — это уже не запах. Это предупреждение.

Про болота надо понимать одну вещь, и я велела Стасу довести её до каждого перед входом. Болото страшно не тем, чем пугают детей. Утонуть, увязнуть, уйти в окно с головой — это страшно, но это честно: видно, куда не наступать. Настоящая дрянь на болоте невидима: газ. Топь дышит — гниением, глубиной, пузырями со дна, — и дыхание её ядовито. Надышался — и всё: голова тяжелеет, ноги вязнут уже не в жиже, а сами по себе, и ложится человек отдохнуть на кочку, с которой не встают.

Система была с природой согласна. Едва мы миновали первую гряду камыша, по строю прокатилось окно:

Дебаф: Миазмы топи

Здоровье: —1% каждые 10 секунд. Усиливается с глубиной территории. Ослабляется зельями и благословениями. Снимается полностью: очисткой территории.

— «Очисткой территории», — прочитала я вслух. — Прелестно. Данж открытого типа: без входа, без дверей, без кнопки «передумать». Территориальный. Заходишь — и ты уже внутри.

Глубинный отвар и лавка жены мельника отработали вложения сполна: зелья сбивали тик до терпимого, благословение из храма держало сверху. Но «ослабить» — не «снять»: процент капал, тихо, методично, как капает пеня, и с каждой сотней шагов вглубь капал заметнее. Топь выставляла почасовую оплату за постой. Топь была бухгалтером похуже меня.

Первый час шли молча, по вешкам Стаса: гать — топь — гать, псы дозором, скелеты в пространстве, чтобы не месить жижу полусотней костяных ног. Туман лежал по пояс. Камыш стоял стеной. Где-то мерно, гулко булькало — не в ритме шагов, не в ритме ветра. В своём.

А потом топь напала.

Разом, со всех сторон, без разведки и прелюдий — как нападает то, что у себя дома. Из жижи по обе стороны гати встали утопленники: распухшие, в тине, с ряской в глазницах, десятками — те, кого эта топь собирала веками и, как выяснилось через минуту, отдавать не собиралась. Из камыша ударило зверьё — болотные твари, плоские, зубастые, стремительные в воде и мерзкие на суше. А из тумана впереди, ломая гать, поднялось главное.

Леший.

Я читала про них в детских сказках и была не готова. Четыре метра гнилого дерева, мха и злобы; тело — переплетение стволов, из которых сочилось; лицо — дупло с гнилушечным светом в глубине; руки — по корневищу каждая, и каждым корневищем он мог зачерпнуть двоих. Осмотр сказал коротко: Хозяин топи. Уровень 34. Отношение: враждебность — и я впервые видела, чтобы слово «враждебность» в системном окне выглядело как преуменьшение.

— К бою!!! — но команда уже была не нужна: строй сработал сам, рефлексами трёх недель дороги.

Дальше — как всегда в настоящем бою: рвано, вспышками, по докладам и по тому, что выжгло мне в память.

Вспышка: Павел выдыхает — и тьма берёт его. Глаза заливает чернотой, за спиной разворачиваются восемь туманных щупалец, и тёмный паладин-берсерк встречает лешего в лоб, потому что в лоб с этим больше нельзя никому. Корневище против щупалец, рёв против тишины — Павел не кричит в этом состоянии вообще, и его молчание страшнее любого рёва.

Вспышка: Даша выходит на край гати, обводит взглядом встающих утопленников — слегка пристально, как она теперь умеет, — и напевает. Три ноты. И топь взвывает. Утопленники — все, десятки — запрокидывают головы и воют: горько, слитно, вековой болью, которую она в них разбудила и обратила против них же. Они воют, скребут себя, теряют строй — и жуть от этого хора идёт по костям у всех, включая нас, включая, кажется, лешего.

Вспышка: «ПРИГОВОР ВЫНЕСЕН. ОБЖАЛОВАНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ» — гонг, весы во всё небо, и плоская зубастая тварь, метившая Стасу в спину, складывается пополам, взвешенная и найденная очень лёгкой.

А я делаю то, что делаю всегда в начале боя: тянусь к местной мертвечине. Пополнить запас, перехватить, поставить в строй — стандартная процедура, отработанная до зевоты.

И — ничего.

Утопленники не брались. Совсем. Я тянула — нить соскальзывала, как соскальзывает рука с мокрого каната; я давила — топь давила в ответ, глухо, ровно, всей массой. Мертвечина здесь была не бесхозной. Мертвечина здесь была её. Топь не отдавала своих — никому. А Консультанта, чья мощь сейчас пригодилась бы как никогда, с нами не было: приказ есть приказ, город без пригляда не оставляют.

— Не поднимается!!! — крикнула я своим, и это были плохие новости, потому что план боя стоял на пополнении.

А потом стало хуже.

Из глубины, из чёрных окон между кочками, полезли другие. Побольше. Поматёрее. Утопцы старших горизонтов — тёмные, разбухшие до нечеловеческих пропорций, со дна, где лежали дольше всех; болотные хваты в три обхвата; и что-то безымянное, что двигалось под жижей, не показываясь, — только гать вздрагивала. Начался, заношу в протокол установленным термином, звездец. Строй пятился. Миазмы капали. Даша держала вой, но горло не бесконечно; Павел рубился с лешим на равных, но на равных — это надолго; приговоры Аркадия Львовича падали один за другим, и мана его таяла на глазах. Полсотни моих скелетов держали периметр — и таяли тоже: топь засасывала упавших мгновенно, себе, в фонд.

Арифметика боя пошла в минус. Я это чувствую раньше, чем вижу, — профессиональное.

И вот тут, на самом дне этой арифметики, во мне всплыло — дословно, голосом тихого жреца с пустой памятью:

«Если в пути что-то не будет работать — не проси чужого. Сделай своё».

Чужое не работает. Топь не отдаёт своих.

Значит — своё.

В новом резерве, среди умений, открывшихся с тёмным пространством, лежало одно, которое я до сих пор обходила стороной: строка в фолианте, от одного описания которой у меня сводило расчётную часть души. Расход — чудовищный. Материал — «любые мёртвые ткани в достаточном объёме». Предупреждение мелким шрифтом — «может потреблять поднятых заклинателя». То есть эта дрянь, если ей не хватит, сожрёт моих же. Которых и так мало.

Но достаточный объём у меня был. Он лежал вокруг гати — весь тот бардак, что мы нарубили за четверть часа: звери, хваты, утопцы, обломки, всё, что топь ещё не успела втянуть.

Скилл назывался — голем.

Я выдохнула, поставила ноги, как учили, — и потянула. Всё. Сразу. Весь нарубленный бардак разом, плюс, по требованию заклинания, четверых своих скелетов — оно взяло их само, без спроса, как берёт закваску, — и вложила в это тёмной маны столько, сколько не тратила за неделю.

Топь дрогнула. Мёртвое пришло в движение — со всех сторон, ручьями, волоком, по воздуху: кости, туши, тина, всё стягивалось к точке перед строем, наслаивалось, сращивалось, росло —

И встало.

Метра четыре. Может, пять — вровень с лешим. Гора сращённой мёртвой плоти, из которой во все стороны, розой, торчали кости — рёбра, клыки, чьи-то хребты, — а по всему этому, сверху вниз, ручьями текла кровь. Текла, достигала жижи — и поднималась обратно, вверх, по телу, в тело: замкнутый круг, вечный двигатель ужаса. Оно дышало — всей массой. Оно ждало приказа.

Я много страшного видела за две жизни. Но скажу честно, как на духу: увидь такое человек в реальной жизни — завтрак вышел бы наружу немедленно, а следом, параллельно, пошла бы кровь из глаз, чисто из солидарности. Шедевр мирового дизайна. Произведение, после которого неделями не спят. И это произведение было — моё. По всем документам.

— Его, — сказала я голему и показала на лешего.

Голем пошёл.

Он не бежал и не крался — он наступал, как наступает счёт-фактура с истёкшим сроком, и топь расступалась перед ним, потому что топь, при всех её фондах, такого у себя на балансе не держала никогда. Леший бросил Павла, развернулся всем гнильём навстречу — и голем сделал то, что я потом пересматривала в докладах Гонца трижды, не веря.

Он его обнял.

По-братски. Широко, всей мясной горой, прижав корневища к стволу, — поднял хозяина топи над собой, над туманом, над камышом, подержал секунду на весу, словно взвешивая по-своему, по-простому, —

и швырнул. В лучших традициях реслинга, с проворотом, через себя — оземь, о гать, о кочки, со звуком, с каким ломается вековой сухостой.

Хребет лешего — или что у леших вместо хребта — переломился слышимо. Гнилушечный свет в дупле мигнул и погас. Топь издала один длинный, глубинный, пузырчатый выдох — и осела. Замолчала. Отпустила.

Территория очищена Дебаф «Миазмы топи» снят

Мы победили. Спокойненько так, как выражается Стас, вышли победителями в этой чудной битве.

А дальше я не помню ничего.

***

Очнулась я, по показаниям своих, через два с лишним часа — на сухом пригорке, под тремя плащами, с Дашиной ладонью на лбу и с Гонцом, несшей вахту у моего уха столбиком.

Диагноз коллектив поставил единогласно: обморок от истощения. Голем сожрал всё — ману до дна, резерв до донышка, четверых скелетов без спроса и, судя по ощущениям, недельный запас меня самой. Провалилась я, как доложили, ровно на слове «победителями» — стоя, с прямой спиной, и Павел успел поймать.

Пока я валялась, система, надо отдать ей должное, расплатилась со всеми честно и не сходя с места. Надо мной, по свидетельству Даши, ещё в отключке провисело окно — жирное, торжественное, каких я прежде не видала:

Получен уровень: 45

Хозяин топи плюс полная очистка территории — и меня швырнуло вверх разом, с тридцать второго на сорок пятый, через добрый десяток ступеней одним прыжком. Отсыпало и нашим: Павел вышел на сорок первый, Даша и Стас — на сороковой, Аркадий Львович — на тридцать девятый.

— В резерв эту скотину не берём, — просипела я, когда вернулся голос. — В нынешний — точно. Слишком жрёт.

— А если?.. — начал Стас.

— А если берём, — сказала я, — то это крайняя мера из крайних. Клин клином, когда всё остальное кончилось. Записывайте регламент: голем — только на крайний случай, при угрозе полного разгрома, и только если рядом есть кому меня ловить.

Тут, впрочем, изобретать велосипед не пришлось — я эту дорогу знала. Не по конспектам, как Даша, а ногами: в прошлой своей игровой жизни, той, что до капсул и до смерти, я водила паладина. Светлого, высокого, за три сотни уровней — и у любого паладина такого пошиба в арсенале лежит навык-ультима, который жжёт собственную жизнь и святую силу дотла: последний довод, кнопка «всё или ничего». Бывали такие скиллы, есть и будут, в любой конфессии. И всякий, кто такой кнопкой пользуется, знает единственное к ней лекарство.

— Обвес, — сказала я, глядя в вечереющее небо над очищенной, впервые тихой топью. — У меня на том паладине висело регена на небольшое княжество: кольца на восстановление жизни, ожерелья на восстановление силы, каждая шмотка — с регеном. Чтобы после ультимы не падать лицом в пол. Механика древняя как мир, я её наизусть знаю. Одна беда: тогда я собирала это под светлую силу. А теперь всё то же самое — кольца, ожерелья, шмот — надо достать заново, под некроманта. Под реген тёмной силы и жизни. Полный комплект. На каждого.

Внести в закупочный лист первым приоритетом. Без этого голем будет обходиться крайне дорого — а я, простите, не для того две жизни считала деньги, чтобы платить собой по расходнику.

— У нас ничего из этого нет, — заметил практичный Стас. — Ни в лавках, ни в трофеях.

— Пока нет, — сказала я. — Поэтому пока — это про запас. Список — уже половина кольца.

И вот тут — самое важное, ради чего эту механику стоит зазубрить кровью, потому что заплатила я за урок едва не собой.

Голема я, теряя сознание, распустить не успела — да и не смогла бы: рук на команду уже не было, сознания тоже. Но он и не остался стоять. Призыв такого рода — это не поднятый скелет, который топчется, пока его не отменят. Это заклинание, которое нужно держать: оно висит на мане заклинателя, тянет из него постоянно, как насос, — и в ту секунду, когда у хозяина сила уходит в ноль, призыв рассеивается сам. Автоматически. Схлопывается, откуда взялся.

Ровно это меня и спасло. Не рассейся заклинание — голем тянул бы из пустого досуха, и тянуть ему было уже неоткуда, кроме как из жизни. Я бы легла в этой топи рядом с лешим, и никакая Веслава не успела бы. Автомат сработал первым: у меня подкосились ноги — и в тот же миг схлопнулся он.

Хотя одну вещь мне доложили шёпотом, и я долго её переваривала. Между моим последним приказом «его» и моим обмороком прошло не мгновение — прошло несколько секунд. Считанных, но прошло. И эти несколько секунд, пока во мне ещё тлела последняя капля силы, а леший уже лежал со сломанным хребтом, голем — не добивал, не буйствовал, не искал новой драки. Он развернулся костяной розой ко мне. И встал над пригорком, куда меня уже вело в темноту, — заслонив собой, глядя в камыши, откуда мог прийти ещё кто-нибудь. Караулил хозяйку. Ровно до той секунды, когда моя касса опустела, — и тогда осыпался, беззвучно, сложившись горой мёртвой плоти у самых моих ног. Вернул топи её тину, а мне под руку — четверых моих скелетов, обугленных, но целых, и россыпь чужих костей, которые Стас потом добросовестно собрал в боекомплект.

Штат есть штат — даже когда штат такой, что кровь из глаз. Последним, что он сделал на моей мане, было — прикрыть меня. Учту и это.

Разово брошенное заклинание — молния, взрыв, приговор — отработало и ушло, оно ничего не стоит после. А вот всё, что призывает и держит, — голем, а в перспективе и кое-что похуже, — живёт ровно до тех пор, пока в тебе есть чем платить. Кончилась касса — представление окончено, занавес падает сам, иногда прямо тебе на голову. Урок дорогой. Записан большими буквами.

А регламент по голему я дополнила последним пунктом, лично, своей рукой:

«Скотина. Прожорливая, страшная, вне штатного расписания. Держится, только пока платишь, — и гаснет сама, чуть касса опустеет; тем и спасло. Но своих, даже гаснущий, бережёт. Учесть всё».

***

А где-то там, за топями, за частоколом, в тёмном городе — в этот самый вечер икнул один молодой человек.

Он и сам не понял, с чего. Сидел на приступке, вертел в пальцах обломок остывшего металла — и вдруг икнул, и по спине прошёл холодок, будто кто-то далёкий и очень занятой произнёс его будущее имя.

В той, оставленной жизни он был ювелиром. Точнее — считался: диплом, руки, глаз — всё при нём, а вот заказов не было. Мир снаружи его работу не принимал — «слишком странно», «слишком мрачно», «кому нужны кольца, похожие на позвонки, и подвески в форме слёз». Он голодал талантом, что унизительнее, чем голодать желудком, и в капсулу ушёл наполовину сбежав: в игре хоть кормят видами.

А здесь его мрачное вдруг оказалось ко двору. Здесь кости торчали из заборов, а местами и вместо заборов; здесь сошлись, кажется, порядки всех загробных миров всех мифологий разом — костяное, тёмное, потустороннее было не диковиной, а бытом. Здесь красота была костяной и посмертной — его красота, та самая, за которую снаружи выписывали диагноз вместо гонорара. Он бродил по чёрному городу, смотрел на вороненую броню, на резную кость в отделке ворот, на черепа, вплавленные в кладку оград, — и внутри у него, впервые за годы, что-то дрожало и рвалось наружу: не страх. Замысел.

Он ещё не знал, что регион отчаянно ищет мастера. Не знал, что где-то в закупочном листе очень серьёзной дамы первым приоритетом стоят «кольца, ожерелья, шмот — под тёмную силу и жизнь, полный комплект, на каждого». Не знал слова «личный ювелир гильдии» и не подозревал, что оно вот-вот прилипнет к нему намертво, вместе с окладом, от которого он потерял бы дар речи, будь у него сейчас с кем говорить.

Он знал одно: пальцы чесались работать. Впервые за очень долгое время — чесались от восторга, а не от голода.

Тяжёлая рука опустилась ему на плечо и вывела из раздумий. Начинающий кузнец — так его тут записали, приставив к мелким деталям, потому что ковать по-крупному он не умел, а мелкое, ювелирное, выходило само собой, единственное, что он вынес из прошлой жизни, — поднялся с приступки и пошёл обратно в производственный цех.

Будущее у него, к слову, было. Просто он об этом ещё не знал.

Глава 4. Незапланированный спуск

В топях мы задержались ещё немного — добивая мелочь, подчищая углы, выжимая из очищенной территории последнее. Топь после победы оказалась на удивление хлебной: то, что ещё вчера пыталось нас утопить, сегодня послушно осыпалось опытом. Павел поднялся до сорок третьего, Даша, Стас и Аркадий Львович — до сорок второго, а мой некромант встал на сорок седьмом — и, надо сказать, впервые за две жизни не показался мне слабаком.

Сорок семь. Кто бы мог подумать. Я вспомнила себя год назад — грязную, в стартовом исподнем, с лопатой и тремя медяками — и мысленно показала той себе сорок седьмой уровень. Та бы не поверила. Та бы решила, что это чужой отчёт.

Такими темпами мы и дошли до неё. До зоны, ради которой затевался поход. Серая зона.

Она открылась впереди буднично и оттого жутко: мир просто менял тон. Краски приглушались, тени ложились не туда, воздух дрожал ровной серой рябью — как рябит помехами старый экран. Полоса взвешивания. Граница между тем, что я привыкла звать «нашим миром», и тем, что за ним.

И тут же обнаружилась проблема. Маркер моего второго тома — упрямая точка на карте — горел внутри серой зоны. Не на кромке, не у входа. Внутри. А входа не было.

Перед нами, поперёк всего, висел полог тьмы — плотный, глухой, от земли и выше, чем доставал взгляд. Барьер. Я подошла, потрогала — тьма спружинила, как спружинил бы очень вежливый, но очень непреклонный вышибала. Не пускала. Не больно, не зло — просто не пускала, и всё. Явного прохода мы не нашли ни в тот час, ни за следующий: обшарили кромку на версту в обе стороны — глухо.

Книга лежала за стеной, в которую не было двери.

***

Думать над этим предстояло всем составом — а состав как раз начал таять.

Живым той стороны пришло время выходить в реал: во-первых, надо было связаться с теми, с кем — по какой-то причине, которую я занесла в реестр отдельным вопросом, — гильдейский чат упорно не соединял; во-вторых, у всех подходили таймеры, и через час-другой их выдернуло бы из игры само, посреди похода, что хуже планового выхода.

Ушли по очереди. И осталась я одна.

Ну — как одна. Крысы, псы, часть скелетов при мне, часть в тёмном пространстве, боекомплект, серп на поясе. По меркам той девчонки с лопатой — целая армия. По нынешним — привычное одиночество командира, отпустившего смену.

Аркадий Львович, выходя последним, строго-настрого запретил мне двигаться с места. Дословно, под протокол, глядя в глаза: сидеть в лагере, ничего не подписывать, ни с кем не заключать, ничего не принимать без него, с места — ни ногой.

А потом посмотрел на моё лицо — и махнул рукой. Молча. Потому что сорок один год знакомства научил его отличать приказы, которые я выполню, от приказов, которые я выслушаю. И, между нами, был кругом прав по всем пунктам, кроме последнего. Договоров без него я не заключу — научена, посвящением по груди. Перьев с поклоном не подпишу. Но сидеть в лагере и куковать, глядя на непроходимую стену, — увольте. Это выше моих сил, а силы у меня, напомню, сорок седьмого уровня.

Тем более что рядом с серой зоной обнаружилась поляна.

Прекрасная поляна. Разнотравье, каких я в этом краю ещё не встречала: серая зона, видимо, подкармливала окрестности чем-то особенным. А я, между прочим, давно уже не только некромант, но и травница — и не из последних: научилась всматриваться в растения и видеть их эффекты прямо в поле, без перегонки. Стоишь над кустиком — а он тебе сам разворачивает свойства, как ценник.

И вот тут начинался мой любимый жанр — полёт фантазии. А если это сварить с вот этим? А что выйдет, если добавить сюда вот того? Могло выйти хорошее. Могло выйти плохое. Мог выйти честный пшик. Но не проверив — не узнаешь, а не узнав — как жить.