Ирина Плют И бедным, и богатым. Том 2

И весы засветились.

Мягко, изнутри, обеими чашечками разом — белая тёплым, чёрная глубоким, — и качнулись у него в пальцах, ловя баланс, как ловит стрелка компас. Он замер. Мы замерли. Свечение постояло и ушло, но весы в его руке продолжали еле заметно, живо подрагивать — узнавая.

— Это по моей части, — сказал Аркадий Львович тоном, не предполагающим прений. — По профессии. Конфискую до выяснения.

И повесил цепочки на шею — «в руках носить неудобно», — убрав весы под ворот, к груди.

Знали бы мы все, чем это кончится к вечеру.

Четвёртое расхождение аудитор доложил уже в дверях, почти скороговоркой, как докладывают то, от чего сами хотят отделаться:

— И последнее. Устав гильдии. Я сверил подписи со списочным составом — просто для порядка, я всегда сверяю. Списочный состав на день сверки — тысяча сорок два разумных. Подписей под уставом — тысяча сорок три.

— Кто-то подписался дважды.

— Нет. Все подписи уникальны. Одна — лишняя: есть подпись, нет разумного. Почерк ничей, чернила общие, клятва… — он замялся, — клятва её приняла, госпожа Бухгалтер. Устав считает подписавшего действительным членом гильдии. Я не могу его найти. Никто его не помнит. Но он — в списке.

В комнате стало на градус холоднее, и это не метафора: Гонец на моём плече привстала столбиком, глядя в никуда.

— Гриф «особо», — сказала я ровно. — Копию подписи — мне, личу и Веславе. Стас — экспертиза чернил и бересты. Никому ни слова. У нас в гильдии, судя по всему, тысяча сорок третий участник, который вступил, не существуя. Хочу знать, кто он, раньше, чем он захочет познакомиться сам.

***

А вечером случилось посвящение, и я прошу занести в протокол: к посвящению никто из нас не готовился, не стремился и разрешения на него не подписывал. Оно случилось само — как случается в этом доме, похоже, всё главное.

Аркадий Львович возвращался через двор из бюро — обычным маршрутом, обычным шагом, с весами на шее под воротом. Маршрут проходил мимо груши.

И на пятом шаге от дерева весы утонули у него в груди.

Я видела это из окна кабинета — и до конца дней буду помнить покадрово. Он остановился, как останавливаются от пули. Схватился за ворот. Ворот полыхнул изнутри чёрно-белым — резко, во всю грудь, сквозь ткань, — и мой юрист, мой несгибаемый шестидесятипятилетний кремень, закричал. В голос. Так, как не кричал ни на одном процессе, ни в одном подвале девяностых, — и рухнул на колени посреди двора, вцепившись в грудь, из которой било свечение.

Дальше я помню себя уже во дворе — не помню лестницы, не помню двери. Помню, что орала «ВЕСЛАВУ СЮДА!», помню, как сеть взорвалась тревогой по всем постам, помню лича, перемахнувшего забор полигона одним костяным прыжком. Помню, как держала Аркадия Львовича за плечи, а его выгибало, и свет ходил под кожей груди волнами, по контуру, выжигая, — и помню единственную мысль, которая билась во мне, отменяя все остальные, ледяная и бухгалтерски точная:

он умирает — здесь? Или там?

Потому что если здесь — это боль, откат, лечение, у нас есть Веслава и груша. А если там — если этот крик сейчас слышит пустая московская квартира, где в капсуле лежит одинокое шестидесятипятилетнее тело с сердцем шестидесятипятилетнего человека, — то я второй раз в жизни присутствую при том, при чём присутствовать нельзя. Валерьянки мне. Ведро.

Веслава пришла через минуту — вернее, пришла она как жрица, а добежала как гром-баба, подобрав бархат до колен. Оценила картину одним взглядом, села, положила ладони Аркадию Львовичу на грудь поверх свечения — и свечение послушалось. Осело. Втянулось. Уложилось под кожу — медленно, нехотя, как укладывается зверь, — и мой юрист обмяк у меня на руках, дыша рвано, но дыша. Здесь. И, судя по спокойному лицу Веславы, — и там тоже.

— С посвящением, — сказала Веслава.

— Что?! — спросили мы хором, включая лича.

— С посвящением, — повторила она и поднялась, отряхивая бархат. — Больше не скажу. Не потому что не хочу — не помню больше. Знаю, что это оно. Знаю, что выживают. Остальное — вынуто, — она коротко, зло глянула на гладкую площадку в смородине, — вместе с часовней.

Аркадий Львович очнулся через четверть часа, на лавке, под тремя одеялами и моим неусыпным надзором. Первым делом попросил воды. Вторым — зеркало.

Третьим он расстегнул ворот, и мы увидели.

Во всю грудь, от ключицы до ключицы, лежала татуировка. Массивная, глубокая, чёрно-белая: весы. Коромысло по линии ключиц, цепи по рёбрам, две чаши — тёмная над сердцем, светлая напротив, — и исполнено это было с такой точностью и таким мастерством, что любой тату-салон обоих миров закрылся бы от бессилия.

Я, признаюсь, отреагировала не вполне профессионально. Во-первых — я поймала себя на том, что краснею. Как девчонка. Тело девятнадцати-двадцати лет отреагировало на зрелище раньше, чем шестидесятитрёхлетний разум успел подписать протокол: Аркадий Львович, надо сказать, передо мной за сорок один год ни разу не раздевался, и выяснилось, что зря… кхм. Вычеркнуть. Не вычёркивать. Ладно, оставить с грифом.

А во-вторых — и вот это уже по существу: когда он повернулся к свету, весы на его груди качнулись.

Не игра тени. Не игра мышц — я специально смотрела ещё минуту, не мигая, с трёх ракурсов. Чаши татуировки медленно, живо колебались — вверх-вниз, на волос, в собственном ритме, не совпадающем ни с дыханием, ни с сердцем. Татуировка взвешивала. Что — неизвестно. Но процесс шёл.

Над Аркадием Львовичем висело системное окно — скромное, без фанфар:

Посвящение принято Судия — при Весах

— Любопытно, — сказал Аркадий Львович слабым голосом, разглядывая собственную грудь. — Крайне. Елена Викторовна… я ведь теперь, по всей видимости, первый в истории юриспруденции специалист, у которого инструмент правосудия встроен несъёмно. Знаете, что это означает?

— Что?

— Что меня больше нельзя разоружить, — сказал он и улыбнулся так, что я поняла: жить будет. И судить — тоже.

***

Последствия посвящения посыпались в ту же ночь, и сыпались неделю.

Первым ожил храм. Тот самый, перевёрнутый, с выправленными весами: часовые доложили на рассвете, что во всех ярусах сами собой зажглись лампадки — сотнями, разом, тёплыми рядами уходя в глубину. А то, что прежде шарахалось по краю зрения в тенях залов — полупрозрачное, недоговорённое, — за ночь стало физическим. В храме появились насельники: монах — один, прислужник — один, жрец — один. По штуке каждого, как первые оттиски с вернувшихся матриц: молчаливые, спокойные, с пустой памятью и верными руками — они мели ярусы, правили лампадки и кланялись входящим так, будто те вернулись из долгой отлучки.

К храму потянулся народ. Сначала наши жители — осторожно, с оглядкой, с прадедовской памятью в руках вместо личной. Потом игроки — толпой, за контентом. И каждому входящему система разворачивала задание:

Вступление и преклонение Принять покровительство культа Безымянного (рекомендуется)

Формально — добровольно. Фактически — как сформулировал Пирожок, быстро ставший в этом вопросе экспертом, «не вступишь — могут вышвырнуть из игры на подумать»: пара самых принципиальных отказников словила суточный лок капсулы с формулировкой «конфликт подданства», и очередь на преклонение выросла втрое. Мы, тёмные, записаны в культ автоматически, скопом, — а раз в культе, то извольте признавать: большого Безымянного и малых, «состав которых уточняется».

Малый в составе пока один — Шутник. Штат последователей — одна штука, наш Постник: других извращенцев, как выразилась Даша, не нашлось. Желающие, впрочем, появляются регулярно: канал Постника с Веславой и жрицами в кадре искушает стабильно, — но на этапе ознакомления с условиями сана — полное, пожизненное, освящённое воздержание — соискатели бледнеют и уходят в рыцари смерти. Перспектива остаться девственником навсегда пугает нынешнюю молодёжь сильнее любого высшего демона. Времена, конечно, изменились: в моё время пугали ипотекой.

А вторым ожило дерево.

Груша — та самая, кряжистая, у южной стены — зацвела. В одну ночь, вне сезона, вся разом: утром двор стоял в бело-розовой пене, и пахло так, что зомби-стройбат сбивался с шага. К вечеру цвет опал. К следующему утру на ветвях висели плоды.

Груши. С виду — груши как груши, наливные, в тёплую крапинку. По осмотру — «Плод старого сада. Восстанавливает: всё». Всё. Без уточнений. Мы провели испытания по протоколу — на добровольцах из десятки Пирожка, под записью и присмотром Веславы: плод возвращал ману досуха выпитому чернокнижнику, ставил на ноги выжатого суточной сменой десятника и по совокупности тянул на великий эликсир из легенд, который в лавках не продаётся, потому что его не бывает.

У нас он рос на дереве. В количестве.

Первый плод, к слову, никто не срывал: когда Аркадий Львович, ещё слабый, вышел на другой день во двор — груша уронила ему плод в ладони. Сама. Точно в руки, с полупоклоном ветви. Он посмотрел на дерево, на плод, на меня — и съел, не задавая вопросов: после посвящения, сказал он, глупо привередничать к угощению.

С усадьбой, записала я в реестр вечером, не всё так просто. Формулировка года, конечно. Задумываемся сильнее.

***

А всерьёз задуматься пришлось уже через сутки — когда Аркадий Львович вышел из капсулы в реальный мир.

Вышел, доложился по протоколу, отправился по обычным утренним рыльно-мыльным делам — банально помыться после сна. И из ванной позвонил Павлу голосом, которого Павел, по его словам, у него не слышал никогда.

Татуировка перешла.

В реальный мир. На реальное, шестидесятипятилетнее, юридически безупречное тело: во всю грудь, от ключицы до ключицы, чёрно-белая, чёткая, будто набитая годами, — весы. И — Павел клялся, что проверял при хорошем свете, — чаши её и там, в мире стекла и бетона, еле заметно покачивались.

А дальше Аркадий Львович — дай бог ему долгой жизни и здравой памяти — провёл над собой полный аудит. Скрупулёзно, перед зеркалом, с актом осмотра, потому что иначе он не умеет. И акт показал следующее.

Шрамы исчезли. Все. Две дырки от девяносто третьего года — на плече и под ребром, память о переговорах, которые пошли не по регламенту, — исчезли, как не было. Рубец от арматуры двухтысячного — исчез. След от операции на желчном — исчез. Кожа на месте полувековых отметин лежала ровная, новая, наглая.

И седина — благородная, выслуженная, серебряная седина, за которую он в приличном обществе получал скидку на уважение, — начала темнеть. От корней. Уверенно.

Груша. «Восстанавливает: всё» — без уточнений и, как выяснилось, без границ между мирами.

Дальше наш юрист действовал так, как действует юрист: последствия — под контроль, легенду — в оборот. В то же утро на дом был вызван парикмахер — и вся голова целиком легла под ровную благородную краску. Чёрную. Логика юридически безупречная: раз уж темнеет — пусть темнеет легально. Не прятать процесс, а возглавить: когда своё дотемнеет до цвета краски, подмены не заметит никто. На работе, в конторе, была запущена версия: решился наконец на процедуры. Подтяжка, омоложение, «новые технологии, коллеги, в наши годы лишним не будет» — версия скучная, статусная, никем не проверяемая: половина партнёров его возраста делает то же самое, вторая половина врёт, что не делает.

— Если так пойдёт дальше, — сказал он мне вечером на разборе, — врать придётся много. Значит, врать надо хотя бы более-менее правдиво, системно и заранее. Предлагаю утвердить протокол: для каждого из нас — своя легенда прикрытия обратных эффектов. Медицина, косметология, санаторий, спорт. Потому что тату и лицо — это, судя по всему, только начало. Раз мы вынесли оттуда это — возможность выноса не теория. Возможность имеется. И её надо обходить организованно.

Протокол утвердили единогласно. Даша вызвалась писать легенды лично — «наконец-то моя профессия пригодилась семье официально».

И вот на этом месте Даша, до того молчавшая полсовещания, положила на стол свои раскопки — и совещание село на второй круг.

Она, напомню, всё это время копала литературу по осознанным сновидениям — от нейрофизиологов до текстов с проклятием вместо выходных данных. И среди прочего — Кастанеда и иже: целый пласт про то, что миры сновидцев — места, а не состояния. А ещё, рассказала она, был у неё в своё время выход на живое сообщество — «хакеров сновидений», людей, которые десятилетиями практиковали осознанные выходы всерьёз, с картами, техниками и терминологией.

— Я с ними встречалась, — сказала Даша. — Лично, дважды, ещё до игры — материал собирала для роли. И они мне тогда на полном серьёзе говорили: из тех мест можно выносить. Предметы. Свойства. «Подарки», как они выражались. Я слушала и кивала, потому что выглядело это… ну, как выглядело: люди с горящими глазами, у которых из подтверждённых выносов — только диагнозы из дурки. Ничего предъявить не могли. Никто и никогда.

Когда пришла игра, продолжала она, сообщество сдулось за год: у кого были деньги — ломанулись в капсулы и растворились в «Пантеоне», наслаждаться процессом; остались безденежные да те, кто «ходил другими маршрутами». На форумах доживающего сообщества тема «вынести из игры» всплывала регулярно — и регулярно умирала: не получалось ни у кого. Ни предмета, ни царапины, ни лишнего волоса.

— А теперь смотрите, — Даша обвела нас взглядом, и голос у неё встал в тот самый регистр, от которого замолкают залы. — Тату — есть. Вот она, на груди у Аркадия Львовича, покажет по запросу. Изменения тела — есть, задокументированы актом. Значит, «вынести можно» — больше не бред сумасшедшего. Это подтверждённый факт. А из факта следует вилка, и она мне не нравится.

Вилка была такая, и я записала её в реестр её же словами, потому что точнее не скажешь.

Сторона первая, плюс: выносить можно — значит, можем мы. Здоровье, свойства, инструменты. Актив невиданной ценности, монополия на который дороже всей корпорации вместе с капсулами.

Сторона вторая, минус, жирный: если смогли мы — за пару месяцев, случайно, об грушу, — то враги, у которых была фора в годы и полный доступ, вынесли давно. И вынесли, надо полагать, побольше нашего.

И тогда встают три вопроса, которые я вывела в реестре красным, столбиком, на отдельном листе:

Где конкретно эти враги находятся?

Что именно они уже вынесли?

И что нам со всем этим делать?

А под столбиком, помолчав, я дописала четвёртую строку — мелко, для себя, потому что она пока не факт, а холодок между лопаток. Моё сердце остановили дистанционно. Через капсулу, без яда, без следа, способом, которого не знает медицина того мира. Почти год я называла это «неустановленным способом».

Кажется, я начинаю понимать, из какого мира этот способ был вынесен.

***

Поздно ночью я сидела в кабинете одна и сводила недельный акт сверки.

Написанное с действительным сходилось плохо — и это была лучшая новость недели, потому что каждое несхождение было ниточкой, а я знала, как за неё потянуть. Часовня, вынутая с фундаментом, — в десяти шагах от груши. Замурованная ниша — под охраной, вскрытие по протоколу. Глафира, служившая пустому дому сорок лет, — и её весы, нашедшие хозяина сами. Подпись тысяча сорок третьего — под грифом. Татуировка, которая взвешивает. Груша, которая платит по счетам через миры. И враги, которые начали выносить раньше нас.

Я закрыла реестр, посмотрела в тёмное окно — на двор, где белела в темноте осыпавшимся цветом груша, — и подвела итог недели одной строкой, как учили меня сорок лет балансов:

действительное оказалось больше написанного.

Значительно больше. Продолжаем сверку.

Глава 3. Голем

Я сидела в кабинете, перебирала браслет и смотрела в окно — на двор, на грушу, на смену зомби, волокущую брёвна к новой конюшне, — а Консультант отчитывался. По полной форме, по всем подразделениям, с выправкой и цифрами: гарнизон, полигон, разведка, потери, приход. Отчитывался он теперь отменно — должность обязывала, буква Р вдохновляла.

А я его прослушала. Не из неуважения — задумалась: сильно, глубоко и нехорошо. Мысли лезли всё те же, тяжёлые — костёр, советники, оборванное «они давно могли выйти к ва…», — и под эти мысли доклад шёл мимо меня, как дождь мимо окна.

Лич невнимательность заметил. Помолчал, выдержал паузу военного образца — и, не выдержав, спросил в лоб:

— Некромант. Ты за вторым томом собираешься? Или мы тут будем усадьбу обживать, пока светлые крепнут?

И вот тут меня прошибло — стыдом, холодным и полезным, как контрастный душ.

Он был прав. Мы две недели разгребали бардак: наследство, расхождения, посвящение, груша, тату, Кастанеда. Всё важное, всё в реестр — но всё это время маркер второго тома висел на моей карте немым укором, у самой кромки серой зоны, а светлые по ту сторону горизонта крепли. На вере, на миллионах, на подписке. Мы копались в родовых погребах — они растили армию.

— Собираюсь, — сказала я. — Объявляю подготовку к походу. Спасибо за одёргивание, советник. Премия будет.

— Премию, — сказал лич с достоинством, — прошу выдать распоряжениями. Я ими питаюсь.

***

Готовились скрупулёзно — слово года отрабатывало себя в десятый раз.

Команда моя пока находилась в реале и решала реальные проблемы; я отправила им через охрану короткое: следующее наше действие в игре — поход, по готовности, полным составом. Сама тем временем собирала обоз: мешки-нетленки под провизию двойной закладки, лагерные свёртки, зелья всех мастей — глубинный отвар само собой, плюс вся линейка жены мельника, — жгуты, боекомплект, запасные наконечники. В такой поход берут всё, что можно, и всё, что нельзя: нельзя — оно, по моему опыту, пригождается первым.

Веслава пришла накануне вечером и молча положила на стол стопку накидок — тёмных, беззвучных, тех самых, что лежали в наградном сундуке. Ещё несколько штук, откуда — неясно.

— Зачем? — спросила я.

— Так надо, — сказала верховная жрица тоном, закрывающим прения.

Раз надо — значит, надо. Я эту женщину знаю достаточно, чтобы не тратить вопросы там, где ответ всё равно догонит нас сам. Обычно в самый неудобный момент, но догонит.

Сама Веслава, к слову, с нами не шла. И Консультант не шёл: обоим было велено остаться при городе. Кем велено — ни один не уточнил, но по лицам читалось единственное направление: сверху. «Так надо» на этой неделе работало у нас вместо устава. Состав похода утвердился короткий, семейный: я, Восток, Снежинка, Форс-Мажор и Ходок. Пятеро игроков — всё остальное, как честно считает система, петы или навыки.

***

Пока мы собирались тут, в реале произошло то, о чём я обязана отчитаться, потому что это была операция, и операция грязная.

Наших администраторов — обе штуки — перевезли. Тихо, ночью, силами группы начальника охраны: из съёмных квартир в закрытый объект, с капсулами, с вещами, с соблюдением всех протоколов. А чтобы никто их не искал слишком усердно — квартиры спалили.

Обе. В одну ночь. В разных частях города. Тщательно, с подменой, с такой инсценировкой, что комар носа не подточит: проводка, экспертиза, страховые акты — всё сложится в скучную бытовую историю. Как так вышло, что у двух бывших коллег в одну ночь на разных концах города случились пожары? А мы знать не знаем. Совпадение. Бывает.

Но главная прелесть операции была в другом — в отчётах, которые легли на столы корпорации. Потому что по бумагам загорелись не квартиры.

Загорелись капсулы.

Нам это, строго говоря, в минус: мы в эти капсулы вложились, мы их субсидируем, нам их репутация дорога. Но игра стоила свеч — буквально. Пусть теперь верхи ломают головы, как служебные капсулы двух уволившихся администраторов самовозгорелись синхронно; пусть инженеры ищут дефект, которого нет; пусть готовят фикс от неисправности, которую мы придумали. А по миру пошёл слух — сам собой, как ходят лучшие слухи: у тех, кто играет за тёмных, капсулы, случается, полыхают. Возможно, брак. Партия такая попалась. Никаких имён, никаких подробностей — просто тревожный шумок нужной температуры. Корпорация тему торопливо прикрыла, а всем игрокам без исключения выкатила срочный фикс прошивки — солидный, с патчноутом на три экрана. Фикс чинил неисправность, которой не существует, и предназначался ровно для одного: для отвода глаз.

Павел на экстренном совете отработал свою партию с блеском: возмущался первым и громче всех. Если у вас капсулы самовозгораются — попасть может каждый! Это ваш недосмотр! Рисковать репутацией продукта нельзя — разберитесь со своей ошибкой, и чтобы доложили лично!

Совет пообещал разобраться. Мы вежливо покивали.

Разобраться у них, разумеется, не выйдет ни с чем: все логи по нашему региону для их инструментов — битые файлы. Идеальное место, чтобы прятать концы: противник не может расследовать даже то, что мы сделали его руками у него на глазах.

Тикет с Крайним, узнав о судьбе своих квартир, отреагировали по-разному. Тикет молча выпил и сказал «я там жил восемь лет». Крайний подумал и спросил, распространяется ли страховка на съёмное. Я окончательно уверилась, что младший далеко пойдёт.

***

Маршрут в игре был прост, как всё продуманное: сначала — храм. Наш, перевёрнутый, по дороге; лич и Веслава порекомендовали его для обязательного посещения, а слово «обязательное» в устах этих двоих не оставляет маршруту вариантов.

Храм встретил нас живым. Лампадки рядами уходили в глубину ярусов, пахло воском и камнем, у купели кланялся прислужник, монах мёл вечную пыль с видом человека, нашедшего смысл. А у восстановленных весов ждал жрец — тихий, немолодой, с пустой памятью и руками, помнившими своё дело: он возложил ладони каждому, по старшинству, и мир на секунду становился тяжелее и правильнее, как становится тяжелее рука с правильным инструментом.

Благословение Безымянного: получено

А когда я, последняя, поднялась с колен, жрец задержал ладонь над моей головой и сказал — тихо, только мне, голосом, в котором не было ни памяти, ни сомнения:

— Если в пути что-то не будет работать — не проси чужого. Сделай своё.

Я не поняла. Кивнула, записала дословно — я всегда записываю дословно то, чего не понимаю: непонятое дословное имеет свойство дозревать.

Дозрело оно быстрее, чем я думала.

***

Шли на северо-восток, к кромке серой зоны, забирая по дуге через леса и пустоши, — и дорога качала нас, как хорошая тренировка: мобы пошли злее, гуще, взрослее. Волки-падальщики стаями. Костяные вепри. Что-то длинное в овраге, чему Стас так и не подобрал названия, а Опись вежливо записала «неустановленное, 27 уровень, недружелюбное». Убивали всё, что убивалось. Что не убивалось — находили способ, помечали Меткой и убивали помеченным. Уровни росли как на дрожжах: к концу второго дня средняя пачка перевалила за двадцать восьмой, я подбиралась к тридцать второму.

И на этой дороге мы впервые развернули в поле всё, что принесли из храма. Зрелище, доложу вам, было такое, что я временами забывала командовать.

Аркадий Львович судил от души. Мана у него теперь уходила заметно быстрее — новая сила брала дорогую цену, — зато каждый приговор шёл со спецэффектами, от которых у противника заканчивались вопросы вместе со всем остальным. Он выбрасывал руку, произносил формулу — и за его спиной, над головой, разворачивались весы. Огромные, призрачные, чёрно-белые, во всё небо ближнего боя. Чаши качались, ловили, замирали — и бил колокол. Один удар, гулкий, окончательный, из ниоткуда и отовсюду:

Приговор вынесен. Обжалованию не подлежит

От этого гонга холодило всех, включая своих, включая, по-моему, псов. Первые разы мы вздрагивали строем. Потом привыкли. К хорошему правосудию привыкаешь быстро — особенно когда оно на твоей стороне.

Павел получил в храме книгу. Свою: «Смертный заступник. Наставления» — том в тёмном переплёте, близнец моего фолианта. С той разницей, что я свой год выгрызала по страничке, а его книга открылась ему сразу, вся, от корки до корки, как открывается дверь тому, кого ждали. И — деталь, которую я подчеркнула трижды: из-за того, что он ходит в связке со мной, в одной пате, кровь к крови, в его книге проявился скрытый раздел. Какой — расскажу позже, когда сами дочитаем: там такое, что рассказывать надо с расстановкой.