Ирина Плют И бедным, и богатым. Том 2

Мы поговорили — если можно назвать разговором обмен паникой внутри общего черепа. Пришли к согласию в одном: надо посмотреть, во что мы превратились, и надо посмотреть на детей. Развернулись — общим усилием, не сразу поймав, чья нога первая, — и увидели детей.

Дети не дышали.

Павел, Даша и Стас стояли столбиками, с лицами людей, у которых мозг вежливо предложил перезагрузку. Не моргали. Кажется, не дышали. Смотрели на нас — на то, чем мы стали, — и молчали так, как молчат только при виде по-настоящему невозможного.

— Как я выгляжу? — спросили мы.

Спросили вслух, тем, что теперь было у нас ртом, — и голос вышел общий: не мой и не его, а третий, незнакомый, звучащий сразу в двух регистрах. От собственного голоса нам стало ещё неуютнее.

Павел молча — он всегда в кризис молчит — снял со спины наш гильдейский эксклюзивный щит, отполированный до зеркала, и развернул его к нам.

И нам пришлось обалдеть ещё раз, уже на пару.

Из щита на нас смотрело существо.

Высокое, статное, с крыльями за спиной — настоящими, не туманными щупальцами Павла. И крылья были разные. Левое — с моей, белой стороны — белое, но демоническое: перепончатое, острое, с когтем на сгибе. Правое — с его, тёмной — чёрное, но ангельское: перьевое, размашистое, как на образах архангелов. Белое крыло демона и чёрное крыло ангела: пара, которой не бывает, — на существе, которого не бывает тоже. И существо это было разделено ровно пополам, вертикально, по осевой.

Голова у существа была одна. Одна — но лицо на ней делилось ровно пополам, по переносице, как делилось надвое всё тело: слева одно, справа другое, сросшиеся по осевой линии в единый, невозможный, но цельный лик.

Левая половина лица — и левая половина тела — были женскими. Моими. Я узнала свою скулу, свой глаз, свою линию плеча. Светлого, белого тона — и из этой белой половины, над виском, рос рог. Витой, аккуратный, глубоко бесовской.

Правая половина — мужская. Старше, суше, крупнее в кости. Аркадий Львович, вне сомнений: я сорок один год знала этот профиль по ту сторону стола переговоров. Тёмного тона — и над его виском сиял нимб. Ангельский, тонкий, святой. Один нос на двоих, поделённый вдоль. Один рот, левый уголок — мой, правый — его. Смотрели из щита два наших глаза с одного лица, и это было страшнее всего виденного за две жизни.

Белая половина — с рогом. Тёмная — с нимбом. Всё наоборот, как на моём браслете, как положено в этом вывернутом ведомстве, где чёрное свято, а белое рогато.

А в груди у существа — у нас — были весы. Одни на двоих, во всю грудину. И вот тут вывернутость доходила до предела: на чёрной, его половине висела белая чаша весов, а на белой, моей — чёрная. Мы обменялись даже чашами. Дебет ушёл к кредиту, кредит к дебету, и сошлись где-то посередине, в общем сердце, которое теперь билось на два имени.

В опущенной левой руке — моей — была коса. В опущенной правой — его — меч. Инструменты Смерти и Суда, по руке на ведомство.

И эти двое — коса и меч — хотели соединиться.

Я чувствовала это, как чувствуют голод или зевоту: неодолимую тягу металла к металлу, косы к мечу, тёмного к светлому. Мы не решали. Мы только не воспротивились — и руки сами свели инструменты вместе. Древко к рукояти, лезвие к клинку — и с тихим, окончательным звоном коса и меч срослись в одно.

В мечище. Огромный, несуразно длинный, чёрно-белый по клинку — оружие не для человека и не для боя с человеком. Таким можно рубить только очень большие головы.

Кстати о больших головах.

Я — мы — обернулись к фреске у входа. К той самой, с войной богов. И посмотрели на неё новыми, общими глазами, с высоты нашего нового роста.

То, что я час назад приняла за очередного демонюгу в гуще резни, — высокую крылатую фигуру на одном из флангов, — оказалось ни разу не демонюгой. Оказалось, что художник изобразил на стене ровно то, чем мы только что стали: двуполого крылатого, с косой-и-мечом, с весами в груди. Мы. Нас уже рисовали. Мы стояли на этой фреске веками, в самой гуще войны богов, — и только теперь, слившись, смогли себя на ней узнать.

Значит, это уже было. Значит, Смерть и Суд сливались в одно и прежде — тогда, в ту войну, что кто-то так старательно стёр со стены и из памяти. Мы не первопроходцы. Мы — повторение.

От этого знания легче не стало. Стало страшнее.

Потому что за восторгом узнавания немедленно встали проблемы. Три штуки. По возрастанию ужаса — моя любимая градация, чтоб её.

Проблема первая, бытовая: мы не умели этим управлять. Слиться — оказалось легко, приложил ладони и всё. А вот делить контроль — это совсем другая наука. Мы то дёргали одну ногу вдвоём, то не дёргали ни одной; чтобы повернуть голову, приходилось внутренне договариваться, а договариваться, когда вас двое в одной голове и оба привыкли командовать, — это, доложу вам, тот ещё управленческий ад. Два генеральных директора в одном кресле. Мы с Аркадием Львовичем и по разные-то стороны стола не всегда сходились с первого раза.

Проблема вторая, страшнее: как разъединиться. Про это дверь инструкцию не выдала. Кнопки «расстыковка» на нас не наблюдалось. Мы попробовали просто захотеть обратно — врозь, каждый в своё, — не вышло: тело держало нас вместе, спаянных, и отпускать не собиралось.

А проблема третья была из тех, от которых холодеет даже общее наше сердце.

Таймер.

У меня таймера нет — я тут живу, застрять я могу хоть навсегда, мне это, к сожалению, доступно. А у Аркадия Львовича таймер есть. Сессия. И когда она истечёт — что произойдёт? Тело с той стороны, реальное, шестидесятипятилетнее, лежащее в капсуле, потянет его к себе, на выход, как тянет якорь. А он — здесь, вплавлен в меня, сросшийся косой и мечом, чашами весов, черепом на двоих. Что рвётся, когда одну половину сросшегося существа дёргают в другой мир?

Я не хотела знать ответ. Мы не хотели.

— Возможно, — сказал Аркадий Львович внутри нашей головы, и я почувствовала, как он берёт себя в руки — обе наши руки, — возможно, всё проще и лучше. Возможно, когда таймер сработает, меня просто выдернет — и слияние разомкнётся само, штатно, по выходу. Отвалится, как отваливается сессия. Это оптимистичный сценарий, и как юрист я обязан рассмотреть и его.

— А чтобы его проверить, — сказали мы вслух, обеими половинами разом, — надо нажать «выход».

И тут вступила проблема, которую я приберегла напоследок, потому что она обнуляла все предыдущие расчёты разом.

Кнопка выхода у нас не работала.

Не «мы боялись нажать» — физически не работала, была недоступна, серая. Потому что мы в подземелье. А из подземелья, как я усвоила ещё в топях и в дубайском колодце, просто так не выходят: выход блокируется, пока ты внутри данжа и пока не разбит временный лагерь на безопасном пятачке.

Лагеря у нас не было. Пятачка безопасного — тоже: мы стояли в комнате перед дверью — по-прежнему закрытой, наглухо, ради которой всё и затевалось, — в теле, которым не умели ходить, сросшиеся намертво, с неработающим выходом и тикающим на одну из наших половин таймером.

— Итого, — подвёл общий наш голос, и в нём мешались моя деловая сухость и его юридическая. — Мы срослись. Управлять не умеем. Разъединиться не можем. Выйти нельзя. А время идёт — его время.

Дети наконец-то выдохнули. Первым ожил Стас — потому что Стасу по классу положено первым реагировать на опасность:

— Значит, — сказал он осторожно, глядя на нас снизу вверх, — надо срочно ставить лагерь. Чтобы заработал выход. Чтобы проверить оптимистичный сценарий Аркадия Львовича, пока не проверился пессимистичный.

Умный мальчик. Я всегда говорила.

Мы посмотрели на детей сверху вниз — двуполое крылатое существо с мечом-косой и вывернутыми весами в груди посмотрело на троих ошалевших игроков, — и сказали общим голосом единственное разумное, что можно было сказать в этой ситуации:

— Ставим лагерь. Быстро. И, дети… не пугайтесь. Это всё ещё мы. Просто нас теперь… оптимизировали.

Мечом-косой мы указали на пол — вон там ровно, ставьте, — и с ужасом почувствовали, как обе наши половины одновременно, не сговариваясь, подумали одно и то же.

А ведь оно, это тело, — удобное.

И вот эта мысль пугала больше таймера.

Глава 7. Синхронизация

Страх, если свести его к сути, у нас был один — и был он до отвращения корпоративный.

Что происходит с компанией, которая вот-вот потеряет контрольный пакет? Её поглощают. А поглощаться — растворяться в другом, перестать быть собой, отдать контроль над собственным телом чужой воле — не хотелось ни одной из наших сторон. Ни мне, ни Аркадию Львовичу. Мы всю жизнь, оба, по разные стороны стола, занимались ровно обратным: не давали поглотить. И оказаться поглощёнными друг другом — пусть даже друг другом, пусть даже партнёром, проверенным сорока одним годом совместной работы, — было для нас обоих оскорблением самой природы.

Лагерь раскинули быстро и старательно. Дети работали молча и сосредоточенно, как работает бригада, когда начальство временно превратилось в двуполого крылатого ангела-демона и шутить резко расхотелось. Полог, круг, тепло — стандартный набор, отработанный до автоматизма. И — сработало: кнопка выхода из серой ожила.

Аркадий Львович вышел.

И вот тут выяснился нюанс, от которого мне немедленно захотелось выйти следом, только мне некуда.

Пока его не было — его половина тела не работала. Вообще. Совсем. Правая сторона — его сторона — повисла мёртвым грузом: рука не поднималась, нога не шла, глаз не моргал, половина лица обвисла, как после известной беды. А сделать что-либо с одной действующей половиной тела, доложу вам, невозможно в принципе. Я попыталась шагнуть — и завалилась на бок, потому что шагала одной ногой. Я представляла собой зрелище.

Лучшее сравнение, которое подобрал мой перепуганный ум: лягушка в колодце, которой оторвало одну лапку и велели грести. А куда грести? А наверх. А высоко ли? А неизвестно. Вот примерно так я и гребла — по кругу, одной стороной, по дну комнаты, поминая недобрым словом двери, богов и собственную любознательность.

Я молилась — искренне, впервые за две жизни всерьёз, — чтобы Аркадий Львович зашёл обратно. Быстро. Потому что проблему надо было решать срочно, и вот почему: если сейчас, в лагере, при живом выходе, отсутствие юриста превращает меня в половину калеки — то что будет, когда его выдернет по таймеру там, не спросив, посреди нашего подземелья? Наступит, как я это занесла в реестр, критическая непонятно-ситуация. С ударением на «непонятно».

Единственный плюс, оставшийся при мне в одиночестве: скелета вызвать я могла. Хоть что-то от меня работало.

Хотя и тут была засада. В слитом состоянии половина моего резерва куда-то делась. Не исчезла — я чувствовала её, — а оказалась под замком: тёмное пространство приоткрывалось ровно наполовину, половина армии и половина маны лежали за перегородкой, к которой у меня в этом теле не было ключа. Видимо, вторая половина ключа была у второй половины тела. Логично, стройно и абсолютно невыносимо: если у тебя под замком пол-армии и полрезерва, а сам ты вдобавок наполовину калека, то воевать — да простят меня высшие силы, к которым я теперь, кажется, отношусь ближе, чем хотелось бы, — довольно проблематично.

Аркадий Львович зашёл через несколько минут — для меня они тянулись как годовой аудит. И тело собралось: правая сторона ожила, рука поднялась, нога встала, обе наши половины воссоединились, и я снова была цельным крылатым чудищем с одним лицом, разделённым надвое. Что после одноногой гребли по колодцу ощущалось почти счастьем.

— Аркадий Львович, — сказала я ему внутрь, когда тело снова стало цельным. — У меня к вам просьба, и просьба серьёзная. Постарайтесь не выходить резко и без предупреждения. Вы только что видели, во что я превращаюсь без вас: половина тела мёртвым грузом, я гребу по полу одной ногой, как та лягушка. Мне отсюда выйти некуда — я тут живу, у меня нет ни таймера, ни капсулы, ни кнопки. Куда бы вы ни ушли, я остаюсь. И остаюсь половиной. Так что если уж соберётесь — предупредите, дайте лечь, дайте подстраховаться скелетами. Не бросайте меня внезапно.

Внутри повисла пауза — он переваривал сказанное со всей серьёзностью, на какую способен человек, впервые осознавший, что его выход из игры калечит другого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.