Ирина Плют И бедным, и богатым. Том 2

© Ирина Плют, 2026

ISBN 978-5-0070-9134-3 (т. 2)

ISBN 978-5-0070-9114-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Первичные документы

Я сидела за новым дубовым столом — огромным, старым, любезно предоставленным мне покойником, — и перебирала браслет.

Браслет заслуживал отдельной описи, и я её вела уже третий вечер. Сам он был серым — ровным, глубоким, цвета сумерек между «ещё день» и «уже нет». А посередине, звеном-медальоном, сидел череп. Маленький, с ноготь, и разделённый ровно пополам: одна половина белая, как свежая кость, вторая — чёрная, как та самая каменная кость из моей косы. И вот тут начиналась теология, от которой у меня чесался реестр.

Над чёрной половиной черепа стоял нимб. Половина нимба — тонкое сияющее полукольцо, честное, ангельское, как рисуют на образах. А над белой половиной торчал рог. Витой, аккуратный, глубоко бесовской.

По всем местным канонам — по фрескам, по проповедям, по обложкам светлых орденов — полагалось строго наоборот: белое со святостью, чёрное с рогами. А тут — нет. Чёрное — с нимбом. Белое — с рогами. И если долго смотреть на чёрную половину, от её нимба начинало веять: чем-то непонятным, чем-то жутко страшным — и одновременно таким интересным, что оторваться я могла только усилием, которым в прежней жизни закрывала годовые отчёты.

Кто-то очень древний вложил в это звено целую проповедь без единого слова. Я её пока не дочитала. Но конспектировала.

***

А теперь — как я оказалась за этим столом, потому что стол тоже часть истории, и история эта началась через сутки после ухода богини.

Мир, судя по всему, понял меня буквально.

В эпилоге своего личного реестра — в итоговой ведомости за три года — я записала про это тело: «единственная строка описи без первичных документов». Записала для себя, с профессиональной досадой, как записывают вечный висяк.

Мир прочитал. И прислал первичку.

Наутро город проснулся изменившимся — опять: к этому у нас уже вырабатывается иммунитет. Неподалёку от бывшей точки появления новичков, на пустыре, который всегда был просто пустырём, за ночь встал особняк. Не проявился призраком, как дома возвращенцев, — встал сразу, целиком, всей тушей: каменный низ, бревенчатый верх в три жилых яруса, флигеля, службы, ограда с воротами, двор. Здоровый, как административное здание города Москвы. Ну, почти: раз в десять поменьше. Но по местным меркам — дворец, и дворец не новодельный: камень тёсаный, потемневший, с историей в каждой щербине.

А к полудню в мой офис — тогда ещё в сторожку — постучали.

На пороге стоял господин с чемоданчиком. Именно господин: сукно, выправка, пробор, папка под мышкой — образцовый поверенный из тех времён, когда поверенные ещё носили честь вместе с портфелем. Осмотр давал скупо: Репа. Поверенный. Уровня не показывал вовсе, и это надо было записать сразу, а я записала потом, — первый мой прокол за день, но не последний.

— Уважаемая Бухгалтер, — произнёс господин Репа с поклоном, выверенным до градуса. — Честь имею уведомить: вы являетесь последней родственницей давно почившего боярина Севастьяна Пеплищева, рода Пеплищевых, столбовых. Будьте любезны принять наследство.

Я моргнула. Дважды.

Во-первых — родственницей. У этого тела, у моей безымянной, беспаспортной, бэушной девчонки девятнадцати-двадцати лет на вид, обнаружилась родня. Была семья. Был род. Мир только что выдал мне первичные документы на самый тёмный актив моего баланса — и сделал это, как делает всё: буднично, с поклоном, через поверенного.

А во-вторых — Пеплищевы.

Эту фамилию я знала. Три года знала — с первого своего обхода кладбища, с ярмарки вакансий на могильных досках. Третий ряд, чуть осевший холмик: «Глафира, вдова. Прислуга в доме Пеплищевых. Обязанности: всё. Оплата: честь служения древнему роду (частично — овощами)». Я тогда ещё сострила — вслух, с удовольствием, на весь пустой погост: «Господа Пеплищевы, у меня для вас плохие новости: ваш финансовый директор — репа».

Мир записал. Мир, как выясняется, — злопамятный аудитор с отличной картотекой: три года спустя репа явилась лично. С чемоданчиком, с поклоном, с поверенным статусом — и оформила мне наследство тех самых Пеплищевых, полностью подтвердив мой давний финансовый анализ. Я пророчица, господа. Заносите в прейскурант.

Род Пеплищевых пресёкся — давно, глухо и, судя по тому, что о нём не помнила даже Веслава, не своей волей: что стало с роднёй конкретно, из мира вычищено вместе с именами, почерк знакомый. Я — последняя. Точнее, последняя — она, прежняя жилица этого тела, а я — правопреемница по факту заселения. И да: Глафира, прислуга их дома, лежит на моём погосте, я мимо её холмика три года хожу на работу. Вакансия «обязанности: всё» висела при доске незакрытой всё это время. Теперь, полагаю, закрылась: с сегодняшнего дня «всё» в этом доме — снова обязанность рода. То есть моя.

Бумаги я подписала там же, у сторожки, на чемоданчике господина Репы, — пером, которое он подал, чернилами, которые не пачкали, под окно, которое развернулось поверх всего:

Наследство принято

Род: Пеплищевы. Статус: последняя в роду

Титул рода: боярский (спящий)

«Спящий» титул — это я тоже записала. У нас тут всё спящее рано или поздно просыпается, такая специфика региона.

А господин Репа собрал бумаги, щёлкнул чемоданчиком, отсалютовал мне двумя пальцами от несуществующей шляпы — «счастливо оставаться, боярыня» — развернулся и ушёл в закат.

Буквально. Я потом читала доклады сети и мрачнела с каждым листом: двадцать теней по периметру, лучшая наружка двух миров, — и ни одна не смогла проводить его дальше третьего плетня. Шёл человек с чемоданчиком, шёл, шёл — и не стало человека с чемоданчиком. Сеть, по выражению Гонца, «обломала уши и хвост»: ни следа, ни запаха, ни двери. Поверенные, которых не видит моя сеть, — это новый пункт в моём списке бессонницы, и пункт этот я подчеркнула.

Аркадий Львович вернулся в игру к вечеру — и узнавал новости в хронологическом порядке, что оказалось для него особенно мучительно.

У Аркадия Львовича не бывает давления. Сорок один год наблюдений — суды, маски-шоу, три рейдерских захвата и девяностые целиком: не бывает, и всё, кремень в оправе. Но в тот вечер, свидетельствую как очевидец, немножко поднялось.

Узнавал он по нарастающей: судьба в тот вечер подавала ему новости строго по ступеням.

Ступень первая: пока таймер держал его снаружи, мы без его ведома встретились с богиней. Сам факт: учредительное собрание, явившееся божество — и ноль юридического сопровождения в помещении. Уже здесь у него дрогнула оправа.

Ступень вторая: на этой встрече мы ещё и подписались. На непонятно что: выслушали сведения, меняющие картину двух миров, приняли из рук божества артефакт неустановленного действия, приняли задачи — и, по совокупности, приняли обязательства. Устно. Без протокола. Без единой юридической визы.

— Вы заключили сделку с богом, Елена Викторовна, — сказал он, снимая несуществующие очки. — Я сорок один год страховал вас от сделок с людьми. С людьми, заметьте. А здесь я даже не знаю, в какой суд подавать в случае чего.

Это было большое. И большое он, надо отдать должное, выдержал: побелел оправой, но выдержал — кремень есть кремень, на этом кремне держалась половина моей империи.

А потом он узнал ещё и про малое. Про наследство: Репа, перо с поклоном, подпись у сторожки — снова, снова без него. И вот это малое, судя по всему, легло последним ударом по гвоздю в крышку гроба его терпения.

— Вы. Подписали. Акт о принятии наследства неустановленного объёма. От неустановленного лица. Без правовой экспертизы. Без описи на руках. Без. Меня, — каждое слово он клал на стол отдельно, как кладут улики. — Так поступают дилетанты. Восторженные дилетанты на первой в жизни сделке. Личный юрист существует ровно для таких встреч — для встреч, где вам с поклоном подают перо!

В этом, если вдуматься, весь Аркадий Львович. Сделку с богом он готов оспаривать — засучив рукава, с азартом: прямо слышно было, как у него в голове шелестят прецеденты. А вот перо с поклоном без юриста — вот этого его сердце вынести не смогло.

И ведь прав. Кругом прав — и по большому счёту, и по малому, — за что я и получила по полной, стоя посреди собственного нового кабинета, как студентка на пересдаче. Обидно было до звона. Столько лет живу — дважды, между прочим, — и такие фортели. То ли молодое тело действует на мозги, растворяя критичность, то ли, простите за медицинский термин, пятая точка после трёх спокойных дней начинает требовать приключений. Склоняюсь к комплексной причине.

Аркадий Львович поорал — вернее, по-своему поорал: три градуса ледяности сверх обычного, — и день со мной не разговаривал. Потом отошёл. Он всегда отходит: во-первых, обижаться на меня бесполезно, это знают оба мира; во-вторых, он меня знает сорок один год и знает главное — меня надо контролировать. Он на этом, собственно, и выслужил свой стаж.

— Помните девяносто седьмой? — сказал он вечером, уже мирно, за отваром. — Поглощение. Непонятный актив, продавец без биографии, вы подписали протокол о намерениях в бане, не дождавшись меня из аэропорта.

— Актив, между прочим, вышел хороший, — заметила я.

— Актив вышел хороший, — согласился Аркадий Львович. — И контракт заключили неплохо. Ну, подумаешь, перестрелка на подписании. Ну, подумаешь, поножовщина при передаче печатей. Ничего страшного: все остались живы. — Пауза, глоток, ровный взгляд поверх оправы. — С нашей стороны.

Мы помолчали, каждый о своём хорошем.

— А теперь, — сказал он, и голос сел на рабочую частоту, — назревает нечто похуже девяносто седьмого. Наследство, которое находит наследника само. Поверенный, которого не видит ваша сеть. Титул, который «спит». Я изучу каждую букву этой грамоты, Елена Викторовна. И до конца изучения — умоляю: никаких перьев с поклоном.

Штаб мы перевели в особняк за три дня.

Дом оказался добротным до неприличия: сухие погреба, дубовые полы, печи, которые растопились с первой спички, будто ждали, и кабинет — тот самый, с дубовым столом, размером не меньше моего прежнего, из той жизни, где под окнами был город в стекле, а не город в частоколе. Я поймала себя на том, что села за этот стол как в старое кресло: спина сама вспомнила осанку.

Сторожку не бросили — переоформили. Теперь на ней две вывески: старая «Достанем из-под земли» и новая, казённая: «Бюро поиска тел». Туда сели двое из молодого пополнения: один из юристов-протеже Аркадия Львовича — вести договоры, клятвы и претензии — и аудитор.

Про аудитора скажу отдельно, потому что меня уже спрашивали — Стас спрашивал, честно наморщив лоб, — зачем в похоронном бюро аудитор и что это вообще за зверь.

Объясняю, как объясняла ему. Аудитор — это человек, который проверяет, совпадает ли написанное с действительным. Вся его профессия — сверка: вот отчёт, а вот реальность; вот опись, а вот склад; вот подпись, а вот рука, которая её ставила. Найти расхождение, вцепиться, размотать. В обычном мире это скучнейшее из ремёсел, и платят за скуку хорошо.

А теперь примерьте это ремесло на мир, где из книг вынимают слова, с камней стирают имена, а из тел — жильцов. На мир, где главное оружие противника — расхождение между написанным и действительным.

Правильно. В этом мире аудитор — не бухгалтерия. В этом мире аудитор — контрразведка. Мой сидит в бюро, принимает заказы на розыск тел, а параллельно, по моему личному заданию, сверяет всё, что попадает в руки: тетради, грамоты, межевые книги, купчие. Ищет гладкие места. Ведёт реестр расхождений. За первую неделю нашёл четыре — и про одно из них будет отдельная глава, помяните моё слово.

Кадровый вопрос в бюро, к слову, решился сам — и решился так, что я два дня переваривала.

Офисов у нас теперь два, приёмных — две, и одной мухи на обе физически не хватало. Я собиралась заняться этим на неделе. Секретарь занялась раньше. Плановая ревизия моего резерва тьмы показала недостачу — дневную норму, объём, которого хватило бы на подъём двадцати скелетов с последующим содержанием, — и след недостачи вёл на потолок. Секретарь, ни разу меня не ткнув и ничего не согласовав, оформила себе премию. На пузико. Отожралась моей тьмой до состояния зелёно-красной, глянцевой, начальственной мухи с личным резервом — и зажила, если можно так выразиться, сама по себе: сама подняла младший секретарский состав, сама расставила его по приёмным, сама, судя по докладам сети, проводит собеседования. Штат за неделю — четыре мухи младшего звена, по две на офис, все вышколенные, у каждой свой колокольчик.

Я оценила ущерб. Оценила результат. И утвердила премию задним числом: люблю, когда всё работает без меня, — лень, как известно, двигатель прогресса. Правда, прогрессировать нам ещё есть куда, причём во все стороны сразу, так что лень нам пока только снится.

Семейный разбор наследства провели тем же вечером, в новом кабинете, полным составом.

Обсудили всё: Пеплищевых, Репу, спящий титул, дыру в наружке. Решений приняли три, вопросов записали двадцать. А потом случилось то, что я, как мать, зафиксировала боковым зрением и отдельным протоколом.

Павел уходил в задумчивости — это его штатное состояние, не показатель. А вот Даша… Даша поднялась, свернула свои заметки, взяла Стаса за ухо — буквально, двумя пальцами, как берут нашкодившего кота — и сказала:

— Ты. Со мной. Встретимся лично и обсудим. В реале.

И увела. За ухо. Стас шёл покорно, слегка боком, и уши у него горели оба — включая свободное.

Мы с Павлом переглянулись. Молча. С одинаковым выражением, я полагаю, потому что думали одно: назревает. Ох, назревает. Многолетний висяк моей дочери — тот, с алтарём, фатой и «банкет оплачен, гуляйте», — кажется, наконец-то выходит на стадию завершения квеста. Тьфу-тьфу-тьфу, через левое плечо, по всем правилам моей новой профессии.

Давно пора ей. Замуж — давно пора. Внуков не требую, пусть сами разбираются — время у них, к счастью, есть: с медициной нынче так, что разбираться можно хоть до шестидесяти. Году в тридцатом там, снаружи, случился большой прорыв, и всем, кому было в ту пору плюс-минус тридцать, так плюс-минус тридцать и оставили — растянув лучшие годы ещё лет на двадцать. Нынешняя «молодёжь» и в сорок пять молодёжь, по паспорту и по коже. Это нам, кто встретил прорыв за порогом полтинника, не повезло: наши организмы были уже честно убиты девяностыми и двухтысячными, поздно было консервировать. А у этих — всё впереди. У Даши с её сорока — впереди. У балбеса с его тридцатью восемью — тем более.

Так что пусть разбираются. Мать понаблюдает. Скрупулёзно — слово года.

***

Поздно вечером я осталась в кабинете одна.

За окном лежал двор — мой теперь двор, боярский, с колодцем, службами и старым садом вдоль южной стены. Я смотрела на него, перебирая браслет, и уже собиралась закрыть день, когда взгляд зацепился.

В глубине сада, у самой стены, стояло дерево. Старое, кряжистое, в полтора обхвата — я в деревьях не сильна, но это узнала по силуэту, по развалу ветвей, по тому, как оно стояло: хозяином.

Груша.

У меня в реестре, на странице лича, с двадцать восьмой главы моей здешней жизни лежит одна-единственная крошка его памяти: «У храма был двор. И в нём росла груша».

Совпадений не бывает. Я это говорила уже дважды и оба раза оказывалась права.

Я записала грушу в реестр — красным, с тремя вопросами: чей это дом на самом деле, что за род такой Пеплищевы, при котором служат казначеи и растут чужие воспоминания, и почему первичные документы на моё тело доставили именно сейчас — и именно так быстро.

Реестр, том второй, страница первая.

Работаем.

Глава 2. Четыре расхождения

Аудитор постучал в мой кабинет утром четверга — с папкой, с лицом человека, нашедшего то, что искал, и с той особенной сдержанной осанкой, по которой я в прежней жизни безошибочно отличала хорошие новости от очень хороших.

Про аудитора пора сказать подробнее, он заслужил. Сухонький человечек лет пятидесяти на вид, чернокнижник шестого уровня по классу — ирония судьбы, о которой он отзывается философски: «тьму я и раньше находил, только называлась она иначе». В прошлой жизни — тридцать лет аудита, три отозванные лицензии у чужих банков, две попытки подкупа и одна попытка наезда, после которой попытавшиеся сами пришли извиняться. В капсулу залез «отдохнуть от цифр». Отдохнул: на четвёртый день пребывания в моём регионе был опознан, завербован и усажен в бюро — сверять написанное с действительным. Работу свою он делает так, как делают её люди, которым она вместо сердца.

— Четыре, — сказал он вместо приветствия и положил папку на дубовый стол. — Четыре расхождения за неделю, госпожа Бухгалтер. По возрастанию интересности. Докладывать?

Я отодвинула всё. Абсолютно всё. Есть слова, после которых расписание умирает без мучений, и «расхождение» — первое из них.

— По возрастанию, — сказала я. — И с выездом на объекты. Люблю смотреть на расхождения лично.

Расхождение первое значилось в межевой книге.

Родовая грамота Пеплищевых, лист седьмой, перечень строений усадьбы: «…амбары хлебные — два, конюшня о шести денниках, баня белая, часовня домовая при саде…» Часовня домовая. При саде.

Мы прошли сад весь, от ворот до южной стены, с грамотой в руках, как ходят приёмочные комиссии. Амбары — есть, оба. Конюшня — есть, денников шесть, сеть уже присмотрела её под костяных псов. Баня — есть, и, судя по докладу Стаса, отменная. Часовни не было.

Вернее — не было часовни. А было место.

У южной стены, шагах в десяти от старой груши, в зарослях одичавшей смородины, лежала площадка. Ровная. Гладкая. Камень основания, стёсанный не инструментом и не временем — вылизанный до той самой полированной глади, которую я узнаю теперь с закрытыми глазами, потому что видела её на камне за оградой, на странице тетради и на жернове в чужом сне. Часовню не разобрали и не сожгли. Часовню вынули — с фундаментом, с именем, с самим фактом, — а межевую книгу вычистить забыли. Или не смогли: книга лежала в невидимом слое, у старосты, под его вечным писарским почерком.

— Первое расхождение, — сказал аудитор с удовлетворением хирурга, нашедшего опухоль на снимке. — Написано — есть. По факту — гладко.

Я стояла на краю выглаженной площадки и смотрела на грушу. Десять шагов. Домовая часовня Пеплищевых стояла в десяти шагах от дерева, которое помнит мой лич, не помнящий собственного имени.

В реестр. Красным. Дважды подчеркнуть.

Расхождение второе ждало в погребе, и оно мне понравилось особенно — люблю материальные несоответствия, их можно потрогать.

Наследственная опись, раздел «погреба винные»: «бочек вина столового, дубовых, сорокавёдерных — сорок». Аудитор, принимая хозяйство, пересчитал лично. Дважды. Со свечой и мелом.

Тридцать девять.

Сороковой бочки не было — а было место, где ей положено стоять: последняя ниша дальнего ряда. И ниша эта была заложена. Кирпичом. Аккуратной, плотной, мастеровитой кладкой — которая, по оценке нашего кузнеца, приглашённого как эксперт по всему твёрдому, была моложе остального погреба лет на двести. То есть: опись составили, сорок бочек стояло — а потом, сильно позже, кто-то пришёл в чужой мёртвый погреб и заложил одну нишу. Бочку он вынес или замуровал в нише — вопрос. И если замуровал — с содержимым или без.

Стас, приложив к кладке ухо и Чутьё, доложил: за кирпичом пустота. Большая. Больше бочки.

— Вскрываем? — спросил он с надеждой.

— Вскрываем, — сказала я, и надежда расцвела, — после того, как здесь отстоят сутки двое часовых, лич осмотрит кладку на предмет печатей, а юрист составит акт вскрытия с понятыми. Мы в этом доме — неделя. В этом доме до нас двести лет что-то замуровывали. Порядок вскрытия чужих тайников я усвоила ещё в банковском деле: сначала бумага, потом лом.

Ниша встала под охрану. Ожидание, как выяснится, того стоило — но об этом в свой черёд, потому что третье расхождение смяло все графики.

Третье расхождение аудитор приберегал, как приберегают козырь, — и выложил его в кабинете, разложив на столе два документа.

Первый: родовая грамота. Последняя запись рода — дата смерти боярина Севастьяна Пеплищева, «на коем род пресёкся». Год, по местному летоисчислению, вполне конкретный.

Второй: копия надписи с могильной доски. Той самой, с моего погоста, третий ряд, осевший холмик: «Глафира, вдова. Прислуга в доме Пеплищевых». И дата смерти.

Аудитор положил бумаги рядом и постучал пальцем по датам.

Глафира умерла на сорок с лишним лет позже, чем пресёкся род, которому служила.

Я смотрела на две даты, и у меня по хребту шёл знакомый рабочий холод — тот самый, с которого начинались все лучшие расследования моей жизни. Прислуга не служит пустому дому сорок лет. «Обязанности: всё» не пишут на могиле человека, который сорок лет вытирал пыль с мебели покойников. Прислуга служит кому-то. Значит, все эти сорок лет — после официального, задокументированного, гербового пресечения рода — в доме Пеплищевых кто-то жил.

Тихо. Скрыто. Не для бумаг.

И Глафира — вдова, «обязанности: всё» — служила этому кому-то до собственной смерти. А потом легла на общий погост, под честную доску, унеся «всё» с собой.

— Крыло прислуги, — сказала я, поднимаясь. — В доме такого размера оно обязано быть. Комната Глафиры — найти. Немедленно.

Крыло прислуги нашлось за поварней — низкий тёплый коридор, шесть каморок, пять из которых стояли пустыми и безликими, как стоят комнаты, чьих жильцов вынули начисто.

Шестая была жилой.

Не «обитаемой» — жилой в том смысле, в каком бывает жилым место, где человек прожил всю жизнь и вышел на минутку. Узкая кровать под лоскутным одеялом, выцветшим до акварели. Сундучок в изголовье. Лампадка в углу — пустая, но ухоженная, с обтёртым носиком. Пучки трав над печуркой, высохшие в пыль, но подвязанные ровно, хозяйской рукой. И чистота — та вековая, впитавшаяся чистота, которую не наведёшь разово, которую можно только выслужить.

Мы стояли на пороге втроём — я, Аркадий Львович и аудитор — и не входили. Есть комнаты, в которые не входят с ноги.

— С вашего позволения, — сказал наконец Аркадий Львович, и вошёл первым — как входят к свидетелю, а не на обыск.

Сундучок открылся без замка. Внутри лежало имущество всей жизни: смена белья, праздничный платок, катушка ниток с иглой, воткнутой в бумажку, потемневший гребень. Молитвенник — я взяла его в руки первой, и сердце дёрнулось: половина страниц глядела гладкими пятнами, из книги были вынуты слова, много слов, целыми абзацами. Глафира молилась вычеркнутому — до конца, по книге, из которой на её глазах исчезала молитва.

А на самом дне, завёрнутые в холстину — отдельно, бережно, как заворачивают самое, — лежали весы.

Малые. Ручные. С ладонь размером: коромысло, две чашечки тонкой работы и цепочки — небольшие, аккуратные, такой длины, чтобы носить на шее или держать в руке на весу. Я подняла их к свету — и почувствовала, как у меня останавливается дыхание, профессионально, на вдохе.

Весы были чёрно-белыми.

Не покрашенными — сущностно: одна чашечка из белой кости, вторая из чёрной, коромысло — в переход, от света к тьме, без границы. Та же двухцветная логика, тот же почерк, то же ведомство, что на моём браслете: я вытянула запястье, приложила рядом. Родня. Ближайшая. Череп с нимбом на моей руке и весы из каморки прислуги были сделаны если не одной рукой, то в одной мастерской.

У прислуги. У вдовы с оплатой овощами. В сундучке под лоскутным одеялом.

— Кем же ты была, Глафира, — сказала я вслух, потому что такие вопросы положено задавать вслух, — что тебе доверили вот это?

А потом весы взял Аркадий Львович — просто взял посмотреть, профессиональным жестом, каким берут вещдок.