Евтушенко Дважды Ники

Глава 27

II

Тракт на юг из Городца шёл сперва вдоль поля, потом нырял в редколесье, и первые полдня пути прошли почти в молчании: вражды в нём не было — только взаимная присмотрка, как у двоих, которых заставили тащить один невод в разные стороны.

Первой не выдержала Ярина. Не от скуки — от любопытства, которое, как Ратибор уже успел заметить, было у неё сильнее почти всех прочих чувств.

— Тебя это не задевает? — спросила она, глядя вперёд на дорогу, не на него; ветер то и дело бросал ей на лицо прядь алых волос, которую она откидывала небрежным, привычным движением, не прерывая разговора. — Ратмира посылает тебя за человеком, которого ты сам когда-то вытащил из ничего и сделал бойцом. Книжники в Башне назвали бы это красивым словом «долг». Я называю это глупостью, которую полагается сносить молча.

— Задевает, — ответил Ратибор, не отводя взгляда от дороги. — Не твоё дело, молчать мне об этом или говорить вслух.

— Не глупость, значит, — сказала Ярина, не споря, просто вслух отмечая. — Работа.

— Работа, — согласился он. — Мне велели найти его — я найду. Как поступлю дальше, решу сам, когда до этого дойдёт, а не сейчас, в седле, тебе на потеху.

— Значит, всё-таки жалеешь, — заметила она — не вопросом, простой пометкой для себя.

— Жалеть — не то слово. Лучше ученика я не учил за все эти годы. Будет досадно, если такая работа пойдёт прахом, только и всего.

Ярина смерила его долгим, оценивающим взглядом — не соглашаясь и не споря, просто откладывая услышанное куда-то про запас, — и дальше тему развивать не стала: ей, похоже, было почти безразлично, вернётся мальчишка живым или нет. Гораздо больше её, кажется, занимало то, что она только что узнала о самом Ратиборе.

— Ты его вообще видела? — спросил он, не оборачиваясь, глядя вперёд на дорогу. — Кузнеца этого. Не по отчётам — вживую.

— Один раз, — сказала Ярина. — У колодца, в Башне. Дерзкий мальчишка — не боялся меня, хотя следовало бы. Предложил сделку: пара откровенных ответов от него в обмен на пару откровенных ответов от меня. Я редко получаю такие предложения от учеников — обычно они только боятся. Мне это понравилось.

— И ты ответила.

— Ответила. — Она пожала плечами с полным безразличием. — Терять мне было особенно нечего, а любопытство — редкая в моей нынешней жизни роскошь. Славный был разговор. Жаль будет резать ему горло.

Ратибор промолчал. Сказать ему было что — просто то, что просилось на язык, ему самому не нравилось.

— Ты его учил, — сказала Ярина, чуть погодя, глядя на него искоса. — Тремя пальцами держал за руку, пока он бил манекен, я слышала. Тебе, значит, тоже есть что терять.

— Лучше бойца я в жизни не видел, — сказал Ратибор ровно. — И я не о магии говорю. О том, что под ней. Он бьёт как человек, дравшийся всю жизнь, а не полгода. Такое не выучишь за полгода — такое либо есть, либо нет.

— Значит, тебе жаль будет, если придётся его убить.

— Значит, да. — Он не стал смягчать ответ, и в этой прямоте было что-то, что заставило Ярину чуть дольше задержать на нём взгляд.

— Странно слышать такое от человека, которого в Башне называют самым безжалостным наставником за последние годы.

— Безжалостность и жалость — не одно и то же, — сказал Ратибор. — Я безжалостен к тем, кто ленится. Не к тем, кто старается и всё равно проигрывает. — Он помолчал, поправляя сбившийся под седлом ремень культёй правой руки — движение настолько привычное, что он даже не смотрел на пальцы, которых там не хватало. — А он не проигрывал. Пока что.

Некоторое время они ехали молча, но это было уже другое, рабочее молчание — как у людей, которые только что нашли, о чём вообще можно говорить.

— А ты, значит, охотилась на таких, — сказал он. — На беглых.

— Приходилось. — Ярина произнесла это без всякой позы, буднично, как говорят о ремесле, которым владеют слишком давно, чтобы им хвастаться. — Государство не любит, когда сила бегает по земле без присмотра. Проще принести голову, чем объяснять совету, почему беглец до сих пор жив и, возможно, набирает новых учеников где-нибудь в лесу.

— И тебе нравилось.

— А должно было не нравиться? — Она повернула к нему бледное лицо, глаза смотрели без вызова, только с искренним недоумением. — Я не притворяюсь перед тобой, кузнец. Мне интересно, как умирают люди. Особенно те, кто одержим силой — и всё равно ей проигрывает. Ослеплённые ею. Это красноречивее любой казни. Ты хочешь, чтобы я стыдилась этого?

— Мне всё равно, чего ты хочешь, — сказал Ратибор. — Меня заботит только, чтобы ты не резала горло раньше времени тому, кого я, может статься, ещё захочу привести живым.

— А если он не захочет идти живым?

— Тогда решим на месте. Не раньше.

Она не стала спорить — лишь чуть склонила голову в знак того, что принимает условие сделки, — и в этом жесте, коротком и точном, Ратибор увидел уже не придворную чародейку из слухов, а человека, привыкшего вести переговоры на равных даже там, где формально равенства не было.

К вечеру, когда встали лагерем на опушке — костёр только-только разгорелся, где-то в темноте за деревьями изредка вскрикивала какая-то ночная птица, — разговор свернул в другую сторону, не менее острую.

— Твоя магия, — сказал Ратибор, подкидывая хворост в костёр здоровой рукой, тогда как культёй придерживал котелок, — красивая штука. Я видел, как горят твои костры на площади. Но ты хоть раз держала в этой красивой руке меч дольше минуты?

— К чему ты клонишь.

— К тому, что ты полагаешься на силу, которую можно отнять, связав тебе пальцы, — а взамен тебе предложить нечего. — Он поднял правую руку, ту самую, где недоставало двух, и покрутил ею в воздухе — простой довод, без всякой жалости к себе. — Я потерял два пальца в бою и всё равно дерусь: тело не подводит меня, даже когда подводит дар. Отними у меня разом обе руки — я найду, чем ударить, зубами хоть. Отними у тебя огонь — и что у тебя останется?

Ярина не оскорбилась — она вообще, кажется, не умела оскорбляться на прямые слова, только на неуважение, — но взгляд её стал холоднее на полтона.

— Останется голова, которая соображает быстрее, чем твоя рука бьёт, — сказала она. — Ты веришь, что тело важнее дара, потому что тело — единственное, чем ты позволяешь себе гордиться. Снимать с лица возраст ты умеешь не хуже любого из нас, кузнец, — об этом болтают даже в Башне, — просто из упрямства не пользуешься даром там, где мог бы. Не путай отказ с добродетелью. Это разные вещи. Что бы ты сам себе ни говорил у костра.

Это был удар точный и болезненный — куда точнее, чем она, возможно, рассчитывала, — и Ратибор ощутил это, хотя лицо его не дрогнуло.

— Может быть, — сказал он спустя долгую паузу, глухо. — А может, я просто видел достаточно магов, что молодятся, прячут шрамы и мрут в первой же настоящей драке, потому что тело под красивой оболочкой — труха. Ратмира из таких. Ты — пока нет. Я это вижу, потому и разговариваю с тобой, а не молчу через костёр.

Ярина посмотрела на него долгим взглядом — светло-серые глаза в свете костра казались почти прозрачными, — и что-то в её узком бледном лице чуть смягчилось, хотя губы так и не сложились в улыбку.

— Это было похоже на комплимент, — сказала она.

— Прими как хочешь, — сказал Ратибор и отвернулся к котелку, давая понять, что разговор на сегодня окончен, — но краем глаза заметил, что она смотрит на огонь чуть дольше, чем требовалось: она взвешивала что-то, ещё не готовое стать словами.

III

К Перевозу они вышли на третий день — селение стояло там же, где и всегда стояло: единственная переправа на пароме в широкой излучине реки, разделявшей два государства, смешение чернолесского и ясногорского говоров на одном берегу и на другом, запах смолы, рыбы и мокрого каната.

Здесь Ратибор впервые в полной мере увидел разницу в их методах.

Ярина подошла к паромщику — грузному, немолодому мужику с задубевшими от воды ладонями — и вместо вопросов сразу бросила на стол деньги, так, чтобы звякнули громче необходимого. Улыбка её была под стать деньгам — от неё у мужика тут же вспотела шея.

— Ты перевозил в последние седмицы молодого парня, — сказала она. — Один, без обоза, почти без денег. Особая примета — при поясе трофейный клинок наёмника, не по чину и не по одежде такому оборванцу, а сам — молод, крепкого сложения, тёмные волосы до плеч, шёл настороже, каждым шагом готовый к удару с любой стороны. Я жду ответа быстрее, чем ты успеешь придумать причину мне соврать.

— Не помню такого, — начал было паромщик, но осёкся на середине фразы: Ярина, не повышая голоса, чуть подалась вперёд и посмотрела на него в упор — от одного этого взгляда у мужика в буквальном смысле подкосились колени, — и уже через минуту он вспоминал с подробностями, которых сам от себя не ожидал.

— Был такой, — говорил он торопливо, — по осени ещё, один, тощий, но крепкий, глядел волком, платить нечем было — отработал переправу, вёсла таскал. Молчун. На тот берег и ушёл, больше не видал.

Ратибор наблюдал за этим со стороны, скрестив руки на груди, и когда паромщик наконец отпустил их, ушёл прочь на негнущихся ногах, повернулся к Ярине с выражением, в котором смешались одобрение и неприязнь в равных долях.

— Мог бы просто заплатить ему вдвое больше без фокусов, — сказал он.

— Мог бы. Заняло бы вдвое дольше, и он бы всё равно приврал в подробностях, чтобы угодить. Страх экономит время, кузнец. Тебе ли не знать — ты сам вооружаешь им своих учеников на первой же тренировке.

— Страх учит бить точнее. Не врать сговорчивее. — Он покосился на дрожащего паромщика, который так и не решился отойти дальше десяти шагов. — Ты его теперь на седмицу без сна оставила.

— Он переживёт. — Она отряхнула ладони пустым, машинальным движением, хотя ничего на них не было. — А твой кузнец, между прочим, подтверждён. Ушёл на тот берег осенью. Дальше — твоя земля, не моя: там, за рекой, я слепа, как любой чужак, а ты хотя бы знаешь, как он думает.

В этом была своя правда, и Ратибор не стал спорить.

Прежде чем сесть на паром, оба занялись тем, что откладывали до последнего момента, — избавлением от всего, что выдавало бы в них орденских.

Ратибору это далось легко: снаряжение у него и без того было скромным, без гербов и клейм, разве что пришлось спороть с плаща узкую нашивку с символом Башни, которую он носил больше по привычке, чем по нужде, — и через минуту от прежнего облика орденского наставника не осталось ничего, кроме тяжёлой стати и выправки, которую не спрячешь никаким плащом.

Ярине пришлось хуже. Её тлеюще-алые волосы, того самого глубокого неестественного оттенка, были приметой, которую запомнил бы каждый встречный на любом берегу, а прятать их под капюшоном все дни пути было немыслимо.

— Придётся краситься, — сказал Ратибор без особого сочувствия, наблюдая, как она вертит в руках флакон с тёмным составом, прикупленным загодя в Городце на такой случай. — Или сиди под капюшоном безвылазно, пока не дойдём назад.

— Ненавижу этот цвет, — сказала Ярина: речь шла, разумеется, не о природном её оттенке — о том тускло-буром, в который волосы превращались от состава, — и в её голосе прозвучало настоящее, не наигранное раздражение, первое за всю дорогу. — Пять лет отращивала себе такую заметность при дворе. Обидно прятать её ради беглого мальчишки.

— Заметность в Ясногорье тебя убьёт быстрее, чем любой мечник, — заметил Ратибор.

— Знаю. — Она с досадой втёрла состав в волосы, движения её при этом остались по-прежнему точными и почти изящными, несмотря на явное отвращение к самому занятию. — Просто имею право быть недовольной.

Браслет с рубинами она снимать отказалась наотрез — просто закатала рукав пониже и обмотала запястье полоской ткани, спрятав камни от чужого взгляда, но не расставшись с ними, — и когда Ратибор посмотрел на это с немым вопросом, она ответила прежде, чем он успел спросить вслух:

— Это не твоего ума дело, кузнец.

— Не спрашивал, — сказал он и первым взошёл на паром.

IV

Ясногорский берег встретил их иначе, чем родной: другой говор у стражи на причале, другие гербы на воротах ближайшего острога, другая, значительно более настороженная тишина в глазах местных при виде чужаков.

— Здесь мы никто, — сказал Ратибор, когда они отошли от переправы вглубь холмистой, поросшей сосной земли. — Ни Орден, ни Башня нас не прикроют, попадёмся — вздёрнут раньше, чем успеем объясниться. Запомни это, прежде чем в следующий раз захочешь пугать кого-то взглядом на глазах у стражи.

— Учить меня осторожности, — фыркнула Ярина. — Я была ссыльной чародейкой при живом дворе, кузнец. Осторожность — моё второе ремесло.

— Тогда изобрази, что это помнишь.

Они выдавали себя за странствующих лекарей — легенда, которую придумал Ратибор ещё в Городце: он — цирюльник и костоправ, повидавший армейскую службу, она — травница при нём, объяснение, худо-бедно оправдывавшее и разномастную одежду, и отсутствие оружия на виду, и саму странность их пары. Легенда была небезупречна, но работала — местные слишком боялись собственных бед, чтобы придирчиво разглядывать чужих.

— «Травница», — повторила Ярина с явным неудовольствием, когда они опробовали легенду на первом же постоялом дворе. — Из всех ролей ты выбрал мне именно эту.

— Ты умеешь заваривать хоть один отвар?

— Я умею поджигать людей, не подходя близко. Отвары — не моя область.

— Значит, помолчишь и покиваешь, пока говорю я, — сказал Ратибор. — Здесь любят лекарей и ненавидят магов. Тебе стоит хоть раз в жизни побыть первым, а не вторым.

Она долго смотрела на него — глаза, теперь без привычного тлеюще-алого обрамления, а под тускло-бурым, чужим цветом волос казались ещё холоднее, — но промолчала, признавая правоту довода без лишних слов, что для неё, как уже понял Ратибор за эти дни, само по себе было редкостью.

Ночью, у костра вдалеке от чужих глаз, разговор вернулся туда, откуда не уходил всю дорогу, — к самому Ники.

— Расскажи мне про него, — сказала Ярина неожиданно. — Не отчётами. Своими словами. Я хочу понять, за кем гонюсь, а не просто по чьему следу иду.

Формула была не вполне честной, и Ратибор, кажется, это почувствовал: одного разговора у колодца достаточно для пары вопросов, но едва ли — для того нарочито лёгкого, слишком бережного тона, которым она произнесла это «за кем гонюсь». Спрашивать напрямую он не стал — не его дело, что было или чего не было между ней и мальчишкой после той ночи у колодца, — но пометку для себя сделал.

Ратибор долго молчал, ворочая палкой угли: впервые за много лет ему предстояло облечь это в слова вслух, и слова эти дались не сразу.

— Он дерётся так, будто внутри него живёт кто-то другой, — сказал он наконец. — Не в дурном смысле. Просто в теле мальчишки — рефлексы человека, который дрался всю жизнь и умер не от старости. Первый же удар по манекену он вложил с откликом, с первого раза, инстинктом, а кузнецы годами этому учатся, если вообще выучиваются. Я таких видел раз, может, два за всю жизнь. Ратмира не спрашивала, откуда это в нём. Я тоже не спрашивал. Некоторые вопросы задавать — только вредить делу.

— Думаешь, он не отсюда.

— Думаю, что это не моё дело было думать, — сказал Ратибор ровно. — Моё дело было учить его бить сильнее и умнее. Я это сделал. Хорошо сделал. А теперь меня послали найти его и, может, убить за то, чему я же его и научил. — Он невесело усмехнулся, и в свете костра резче обозначились морщины на его тяжёлом, много повидавшем лице. — В этом есть что-то забавное, если посмотреть под нужным углом.

— Ты не обязан находить в этом забаву, — сказала Ярина неожиданно мягко — настолько мягко, насколько вообще позволял её голос. — Можешь просто злиться.

— На кого?

— На Ратмиру. На порядок вещей. На меня, раз я тут удобная мишень.

Ратибор посмотрел на неё через костёр: бледное лицо, чужой тускло-бурый цвет волос — но во взгляде на этот раз не мелькало ни насмешки, ни привычной расчётливости, — и покачал головой.

— Не умею злиться без пользы, — сказал он. — Это роскошь для тех, кому не нужно рано вставать. — Он помолчал, глядя в огонь. — А ты чего злишься? Тебе-то что с того, поймаем мы его или нет.

Ярина ответила не сразу, и когда заговорила, в её голосе впервые за всю дорогу не было привычной насмешливой лёгкости.

— Мне некуда возвращаться, если провалю это, — сказала она тихо. — Совет и без того ищет повод избавиться от меня без лишнего шума — памфлеты, скандал, всё, что ты наверняка слышал даже в своей Башне. Ратмира дала мне шанс исправиться, не более того. Так что да, кузнец, мне есть до этого дело. Дело не в том, что мне нравится идея убивать мальчишку с колодца. Дело в другом: если я вернусь пустой — вернусь уже не ссыльной, а никем.

Это было первое, что она сказала за всю дорогу без тени игры, и Ратибор, помолчав, ответил ей тем же — без игры.

— Тогда вернёмся не пустыми, — сказал он. — Живым или нет — но с ответом. Остальное решим по пути.

Она кивнула — коротко, почти по-военному, — и между ними повисло молчание совсем другого рода: спокойное, почти товарищеское.

V

След привёл их к оврагу на четвёртый день пути вглубь Ясногорья — узкой, заросшей ложбине у безымянного лесного ручья, о которой обмолвился словоохотливый крестьянин из ближайшей деревни, вспомнивший чужака, что таскал воду и разговаривал сам с собой у самой воды, «спорил с кем-то невидимым, хотя рядом никого не было».

Ратибор узнал место раньше, чем они спустились в него до конца, — по одному-единственному признаку.

— Здесь, — сказал он, останавливаясь у обугленного пня, что когда-то, судя по форме зарубок, служил мишенью. Дерево было исполосовано ударами по чёткой, нарастающей от старых зарубок к новым системе — не хаотично, — а у самого основания земля всё ещё хранила отпечаток кострища, давно остывшего, размытого недавними дождями.