Евтушенко Дважды Ники

II

На третий день после того разговора, когда они наконец свернули с большака на менее хоженую лесную дорогу — предположительно ведущую к одному из немногих в этих местах селений, достаточно крупных, чтобы укрыть банду, — их остановил патруль.

Тридцать всадников — Ратибор пересчитал их одним профессиональным взглядом раньше, чем те успели окружить дорогу с обеих сторон, — выехали из-за поворота слишком слаженно для случайной встречи и слишком быстро для обычного объезда: кто-то явно поднял этот отряд по тревоге, и тревога эта, судя по направлению, из которого они появились, была связана с той же дорогой, по которой шли Ратибор и Ярина.

Во главе патруля ехал рыцарь средних лет, плечистый, с коротко стриженной бородой и тяжёлым, изучающим взглядом человека, привыкшего видеть в каждом встречном либо честного просителя, либо лжеца, — и почти никогда не ошибающегося, какой из двух перед ним.

— Стоять, — скомандовал он, останавливая коня в пяти шагах. — Кто такие, куда идёте.

— Странствующие лекари, — отозвался Ратибор с той же неспешной прямотой, что и на любой другой вопрос. — Я цирюльник и костоправ, повидал армейскую службу. Со мной травница. Идём на восток — прослышали, что в тамошних сёлах после набегов на обозы недостаёт рук, умеющих латать раны.

— Имя.

— Ратибор. — Он не стал придумывать чужое: слишком много было риска запутаться в мелочах, если проверят через границу. — А это Ясна.

Рыцарь перевёл тяжёлый взгляд на Ярину, и она выдержала его без тени страха — взгляд спокоен, лицо ничего не выражало, кроме вежливого, чуть усталого терпения путницы, которую в который раз останавливают на дороге.

— Травница, значит, — повторил рыцарь с нескрываемым сомнением в голосе. — Что у тебя в сумке от лихорадки на первый день, пока не разгорелась?

Пауза, что за этим последовала, была короткой — едва ли дольше двух ударов сердца, — но Ратибор, стоявший достаточно близко, чтобы это заметить, увидел, как на мгновение вспыхнула и тут же угасла в глазах Ярины паника человека, которого поймали на давно ожидаемой, но всё равно неприятной лжи.

— Ивовая кора, — ответила она, стараясь не выдать усталости в голосе. — Толчёная, заваренная на медленном огне.

— Ивовая кора от жара, — согласился рыцарь, не сводя с неё взгляда. — А от чего кора дубовая, коли рана гниёт, а не просто горит?

— От того же самого, — сказала Ярина после паузы чуть длиннее прежней, и по тому, как дрогнул уголок её губ, было ясно, что она поняла собственную ошибку раньше, чем рыцарь успел её озвучить.

— Дубовая кора раны не лечит, женщина, — сказал он тихо, — она их дубит, как шкуру, и то не всякую. Последняя травница в нашем гарнизоне за такой ответ получила бы затрещину от собственной ученицы. — Он перевёл взгляд на Ратибора, задержавшись на его руках, на осанке, на том особом, безошибочно узнаваемом равновесии тела, что не спрячешь никакой сутулостью. — А выправка у тебя не цирюльничья. Такую спину не наживёшь, бреясь над чужими подбородками, — такую наживают, простояв всю жизнь в строю.

Ратибор промолчал, понимая, что любое дальнейшее слово только углубит яму, которую они с Яриной уже вырыли себе сами.

— Третьего дня в Дубровке, — продолжал рыцарь, — сельчанин рассказывал моим людям про двух чужаков, что ходили вокруг оврага, где полегли наши, — старик да высокая женщина, расспрашивали про болты и колею от повозки. Приметы, скажу честно, подходят. — Он выпрямился в седле, и голос его отвердел из вежливо-подозрительного в откровенно командный. — Поедете с нами до заставы. Там во всём разберёмся спокойно — коли вы и вправду те, за кого себя выдаёте, через день будете свободны и с извинениями. Коли нет — разберёмся иначе.

— Мы никуда не торопимся, — начал было Ратибор, нащупывая ещё одну попытку договориться миром, — но с тем же успехом можем ответить на вопросы прямо здесь...

— На заставу, — повторил рыцарь без всякой уступки в голосе, и по его знаку двое всадников тронули коней вперёд, явно намереваясь взять их за руки без дальнейших переговоров.

Ратибор коротко взглянул на Ярину — и по едва заметному, почти незаметному постороннему глазу движению её подбородка понял, что она уже приняла то же решение, что и он сам: на заставу они не поедут. На заставе с ней, будь у местных хоть немного везения и хоть один человек, способный узнать книжника по неподвижному, слишком долгому молчанию перед каждым по-настоящему трудным вопросом, разговор кончится костром.

III

Дорога здесь шла узким коридором между двумя поросшими лесом склонами — достаточно тесным, чтобы больше четырёх-пяти всадников в ряд попросту не поместились, — и именно эта теснота, которую Ратибор отметил ещё за минуту до того, как всё началось, стала первым, что решило исход следующих минут.

Всадник, что первым протянул руку, чтобы схватить Ярину за плечо, так и не успел коснуться ткани её плаща.

Она отступила на полшага назад — ровно настолько, чтобы выиграть один вдох тишины среди надвигающегося хаоса, — и Ратибор, за две седмицы пути привыкший угадывать этот особый, стеклянный неподвижный взгляд книжника перед кастом, метнулся в сторону, вытягивая с пояса собственный клинок и одновременно отшатывая ближайшую к нему лошадь плечом, освобождая пространство перед Яриной ровно настолько, насколько это было нужно.

Огонь, что вырвался из её ладоней мгновение спустя, был не тем слабым, любительским костерком, которым Ники с гордостью хвастался бы новичку, — это была стихия мастера, доведённая годами придворной службы до убийственной, безжалостной точности: широкий, ревущий сноп пламени прокатился вдоль тесного коридора дороги, вспарывая ряды передних всадников и разом обращая их коней в обезумевших, неуправляемых животных, что сбрасывали седоков и топтали упавших в слепой панике.

Крики, ржание, треск огня по сухой хвое обочины, едкий запах палёной шерсти и дыма, забивающий горло, — за несколько ударов сердца добрая треть патруля перестала существовать как боевая единица: кто-то горел заживо в седле, кто-то катался по земле, сбивая пламя с плаща, кто-то без чувств лежал под собственной обезумевшей лошадью.

Но огонь этот дался Ярине не даром: Ратибор видел, как её повело в сторону после последнего, самого широкого выброса пламени, как побледнело и без того бледное лицо, как на мгновение подогнулись колени, — единый, огромный каст, вытянувший из неё разом столько силы, сколько обычный человек не потратил бы и за час тяжёлой работы, — и это мгновение слабости не укрылось от оставшихся в живых.

— Ведьма! — заорал кто-то из задних рядов, и остаток патруля — человек восемнадцать-двадцать, всё ещё державшихся в седле или уже спешившихся, — хлынул вперёд единой, яростной волной, в которой страх и ужас перед увиденным превратились в значительно более опасную, отчаянную решимость прикончить источник этого ужаса раньше, чем он повторится снова.

Ратибор встретил первую волну там, где коридор дороги сужался сильнее всего, — и здесь, в тесноте, где противникам приходилось напирать друг на друга, лишённые пространства для нормального боя, кузнец получил то единственное преимущество, ради которого годами оттачивал свой путь: каждый удар его клинка нёс в себе не только силу отточенных десятилетиями мышц, но и вплетённый прямо в движение отклик — удар с магией, что не по силам ни одному книжнику, — сталь входила в кожаный доспех легче, чем должна была, кости ломались там, где обычный удар лишь оглушил бы, а противники валились под его клинком один за другим с той страшной, необратимой окончательностью, какую даёт хорошо направленная сила, помноженная на нечеловеческую точность.

Он не считал ударов. Считал только дыхание — вдох на защиту, выдох на атаку, тот же ритм, которым когда-то, целую жизнь назад, учил самого Ники держаться против превосходящего числа противников на площадке за конюшнями.

IV

Именно этот счёт — вдох, выдох, защита, атака — на мгновение сбился, когда краем глаза, за спинами двух противников перед собой, Ратибор увидел то, что заставило его сердце пропустить удар: трое всадников, зайдя через лес по узкой звериной тропе в обход тесноты дороги, вышли к Ярине со спины, там, где она, опустошённая недавним кастом, всё ещё пыталась выпрямиться, опершись рукой о ствол ближайшей сосны, — беспомощная в том единственном, самом уязвимом смысле, в котором книжник беспомощен всегда, когда тело у него не тренировано держать удар, а сила ещё не восстановилась для нового отклика.

Ближайший из троих уже заносил меч для удара, что не оставил бы ей ни единого шанса.

Расстояние между Ратибором и Яриной в этот миг было таким, что обычное тело — даже тело человека, всю жизнь тренировавшего себя до предела, — не преодолело бы его быстрее, чем меч завершил бы свой замах.

Ратибор преодолел его.

Кинетический отклик, развёрнутый на этот раз внутрь себя, в собственные мышцы и сухожилия, вспыхнул под кожей коротким, обжигающим взрывом — тот самый разгон, что он показывал Ники на поляне за конюшнями много месяцев назад лишь на словах, сам используя его в последний раз годы тому, — и мир вокруг на один короткий, невозможный миг словно свернулся в тугую пружину: земля, деревья, кричащие люди — всё это осталось на месте, а сам Ратибор, грузный, немолодой, с недостающими на правой руке пальцами, пронёсся через разделявшее их пространство быстрее, чем способен уследить обычный человеческий взгляд.

Он не успел бы отразить удар клинком — для этого не хватило бы и разгона. Вместо этого он бросил собственное тело между Яриной и опускающимся мечом, приняв удар туда, где плечо переходило в предплечье, — грубо и по-животному, так, как тело останавливает угрозу, когда для красоты уже не осталось времени.

Боль пришла мгновение спустя, тяжёлая, раскалённая, — меч рассёк плоть до кости, но не отсёк руку полностью, и Ратибор, стиснув зубы так, что заскрипела челюсть, использовал ту же инерцию рывка, чтобы всадить собственный клинок снизу вверх в живот ударившего его противника, прежде чем тот успел замахнуться снова.

Разгон стоил дорого — Ратибор почувствовал это сразу, как чувствовал всегда: колени на мгновение отказали держать его вес, в глазах потемнело по краям, а лёгкие судорожно хватали воздух, которого резко стало вдвое меньше в окружающем мире. Второй из троих противников, воспользовавшись этой секундной слабостью, бросился на него с занесённым топором.

Но как раз в этот миг Ярина, за спиной которой всё это произошло, наконец нашла в себе достаточно сил для последнего, малого, почти безобидного по меркам недавнего пожара всплеска пламени: узкого, точного языка огня, что ударил нападавшего прямо в открытое лицо, ослепив и заставив отшатнуться на достаточные полшага, чтобы Ратибор, тяжело дыша, успел довершить дело собственным клинком.

Третий всадник, увидев участь двух товарищей, развернул коня и бросился прочь через лес — и его паническое бегство, подхваченное криком, разнёсшимся вдоль всей дороги, оказалось последней каплей для тех немногих из патруля, кто ещё держался на ногах.

V

Остаток боя рассыпался так же быстро, как начался: те из патруля, кто ещё мог держаться в седле, ломанулись прочь по дороге в обе стороны, побросав раненых и убитых там, где те упали, — рыцари чести умели признавать безнадёжную схватку не хуже, чем умели её начинать, а против истинной ведьмы, что за несколько минут спалила треть отряда и на глазах у всех прикончила ещё троих голыми руками своего спутника, проще было выжить и донести весть, чем стоять до конца.

Ратибор опустился на колени прямо посреди дороги — не намеренно, просто ноги больше не слушались в тот миг, когда последняя нужда стоять исчезла, — и позволил себе несколько долгих секунд просто дышать, пока рассечённое плечо пульсировало болью в такт бешено колотящемуся сердцу, в ушах ещё звенело от недавних криков и рёва пламени, а перед глазами плыли тёмные пятна, медленно, неохотно рассеивающиеся.

Ярина опустилась рядом с ним на землю без всякого изящества, впервые за весь поход не заботясь о том, как это выглядит со стороны, — узкое бледное лицо посерело от истощения, тускло-бурые от краски волосы прилипли ко лбу от пота, светло-серые глаза казались двумя провалами на измождённом лице.

— Ты сумасшедший, — выдохнула она, и голос её, вопреки всегдашней твёрдости, дрогнул, выдавая нечто большее простой констатации факта. — Обычное тело не успело бы. Ты сам мне это говорил — тренированное, но обычное.

— Не обычное, — с трудом выговорил Ратибор, зажимая ладонью рану на плече. — Я же сказал тебе с самого начала: тело — мой запасной вариант, когда магии нет времени. Разгон — это не тело. Это цена, которую я плачу тем немногим, что у меня ещё осталось.

— Сколько раз ты можешь так?

— Дважды. Изредка трижды, если очень нужно и потом готов пару дней провести пластом. — Он невесело усмехнулся сквозь боль. — Мне сегодня хватило одного раза. Больше — не хочу проверять.

Ярина долго молчала, глядя на него тем взглядом, которым прежде не смотрела ни разу за весь их поход, — не оценивающим, не расчётливым, а откровенно, беззащитно благодарным, — и когда она наконец заговорила, голос её был тише, чем Ратибор когда-либо от неё слышал.

— Спасибо, — сказала она просто, без единого слова сверх необходимого, и от этой скупости слов благодарность прозвучала весомее, чем прозвучала бы любая длинная речь.

— Не обязана, — сказал он, поднимаясь на ноги с усилием, что далось ему заметно тяжелее, чем должно было. — Я бы то же самое сделал для любого, кто идёт со мной плечом к плечу. Ты идёшь со мной плечом к плечу вот уже больше двух седмиц. Это делает нас, если тебе угодно такое слово, товарищами по оружию, а товарищей по оружию я не даю резать у себя на глазах, будь они хоть книжник, хоть кузнец.

Она посмотрела на разбросанные по дороге тела — не с прежним холодным любопытством палача, оценивающего чужую смерть, а с чем-то куда более усталым и человеческим, — и покачала головой.

— Трое сбежали, — сказала она. — Может, четверо, я со счёта сбилась. Они доедут до ближайшего гарнизона и расскажут о ведьме с огнём и кузнеце, что двигается быстрее лошади. К вечеру об этом будет знать половина восточного Ясногорья.

— Знаю, — сказал Ратибор, подбирая с земли собственный клинок и морщась при каждом движении раненой рукой. — Наше прикрытие здесь мертво так же, как эти люди. Придётся уходить в другие земли, менять легенду, ждать, пока слух остынет.

— А поиски?

— Поиски продолжатся, — сказал он твёрдо, несмотря на серую бледность собственного лица и дрожь, всё ещё не до конца отпустившую его руки. — Просто теперь мы будем искать не только кузнеца, но и способ не спалить заживо самих себя раньше, чем мы его найдём. — Он протянул ей здоровую руку, помогая подняться с земли, и на мгновение задержал взгляд на её лице — узком, бледном, вымотанном, но живом. — Идём. Нам нужно уйти отсюда до темноты, и нам обоим нужен перевязочный материал получше того, что найдётся у мнимой травницы, ничего не смыслящей в коре.

Ярина невесело, но по-настоящему усмехнулась и, опираясь на его протянутую руку, поднялась на ноги, чтобы вместе с ним уйти прочь от догорающей на обочине травы и рассыпанных по дороге тел, в глубь леса, который для них двоих отныне стал заметно более опасным, чем был ещё утром того же дня.