Евтушенко Дважды Ники

V

Голос вернул его в мир раньше тела.

— Эй. Эй, живой ли... — бормотал кто-то рядом, неуверенно, с той опаской, с которой смотрят на нечто, уже, возможно, переставшее быть человеком.

Кай открыл глаза — и обнаружил, что не помнит, как это делается: веки слушались с трудом, неохотно, как чужая, едва знакомая часть тела. Над ним стояло размытое пятно — судя по голосу, по запаху пота и лошади, человек. Мужик с телегой, остановившийся на безлюдной дороге посреди Вольных земель, увидел незнакомца, лежащего без чувств в траве, и, повинуясь то ли жалости, то ли простому крестьянскому любопытству, подошёл проверить, жив ли тот.

Мужик наклонился ближе — и закричал.

Крик был чистым, животным, лишённым всякого раздумья — крик человека, увидевшего то, чему не должно быть места среди живых. Он отшатнулся, бросился бежать, запнулся о собственную же оглоблю* и рухнул лицом в придорожную пыль, ударившись виском о вросший в землю камень с глухим, окончательным звуком. Больше он не двигался.

Кай остался лежать там, где упал, — сквозь новую, незнакомую боль, разлившуюся по всему телу волнами, каждая из которых была хуже предыдущей, он попытался понять, что произошло. Он был жив. Это само по себе казалось невозможным: он направил в себя всё, что имел, с единственным намерением не оставить после этого ничего живого. А очнулся — здесь, посреди какой-то дороги, среди трав, которых прежде не видел, и, судя по низкому, чужому солнцу, не в том месте, где направил на себя последний удар.

«Перенесло, — подумал он, с трудом ворочая тем, что осталось от разума. — Куда-то унесло силой взрыва. Вольные земли не кончаются нигде — могло быть куда угодно».

Он сел, и боль немедленно ответила новой волной, острой настолько, что перед глазами потемнело. Что-то было не так с его собственным телом — иначе и глубже, чем бывает после раны или голода, — само тело перестало быть только его собственностью.

VI

Телега мужика стояла в нескольких шагах, брошенная, с бочкой воды, привязанной сбоку для лошади. Кай, шатаясь, добрёл до неё, держась за борт здоровой — как ему казалось — рукой, и наклонился над тёмной, едва подрагивающей поверхностью, пахнущей застоявшейся водой и рассохшимся деревом бочки.

То, что посмотрело на него из воды, было наполовину его собственным лицом.

Правая половина осталась прежней — той тонкой, резкой, аристократической красотой, за которую в Башне его когда-то называли везунчиком: высокая скула, тёмная бровь, глаз того глубокого, почти чёрного оттенка, что женщины при дворе находили завораживающим. Левая половина была костью. Не изуродованной плотью, не ожогом — голой, чистой костью там, где полагалось быть щеке, скуле, части челюсти, без крови, без раны, без всякого объяснения, которое умещалось бы в известные Каю законы природы. Кость держалась на месте плоти прочно и естественно, просто до сих пор пряталась под кожей, которую сила, что должна была его уничтожить, сняла, как снимают перчатку.

Он опустил взгляд на левую руку и увидел то же самое: пальцы, запястье, часть предплечья — обнажённая кость, местами всё ещё скреплённая сухожилием и полоской иссохшей кожи, а выше, у локтя, начиналась снова живая, тёплая плоть, — кто-то небрежно сшил его из двух разных тел, не потрудившись подобрать швы.

— Что, — выдавил он, и звук собственного голоса, чужой, гулкий, испугал его сильнее, чем увиденное отражение, — что это. Что со мной. Когда это закончится?

Боль ответила первой — новая волна, такая, что колени подогнулись сами собой, и Кай, не успев осознать намерение, выбросил руку в сторону телеги. Сила, вырвавшаяся из него, не была похожа ни на что, чему его учили: ни на тугой, требующий цены выброс кинетики, ни на осторожный, экономный огонёк, которым книжники берегут силы между кастами. Что-то цельное, лёгкое, не стоившее ему, казалось, никаких усилий. Телега разлетелась в щепки одним движением, без усилия, без той знакомой пустоты внутри, что всегда следовала за настоящим кастом.

«Этого не бывает, — подумал он, глядя на обломки. — Так — не бывает».

VII

Мужик за его спиной застонал.

Звук был слабым, невнятным — просто сознание, с трудом возвращающееся в разбитую голову, — но Кай развернулся на него резко, как от набата. Боль внутри него взревела в ответ, требовательная, голодная, не желающая ждать ни секунды дольше.

Он не решал, бить или нет, — рука сама вытянулась вперёд, а вместе с ней — тонкая, безошибочно нацеленная игла силы, ударившая мужику точно в сердце: снаружи не осталось ни царапины, ни капли крови, только маленькое, почти незаметное отверстие в рубахе на груди, а внутри, Кай знал это так же ясно, как знал бы направление собственного дыхания, сердце просто перестало существовать.

Мужик умер, не успев толком проснуться.

И боль — вся, целиком, разом — исчезла.

Кай стоял над телом, чувствуя внезапную, почти оскорбительную лёгкость во всём теле, и несколько долгих ударов сердца просто дышал, заново привыкая к телу, в котором наконец ничего не горело изнутри — он не помнил, когда чувствовал такое в последний раз.

— Значит, вот оно как, — прошептал он. — Убийство унимает голод. Как у... — Он не договорил, но слово всё равно прозвучало в его собственной голове, отчётливое и ужасное: как у личинника.

Он рассмеялся — тем же рваным, срывающимся смехом, что и над пятью телами, только на этот раз в нём было куда больше отчаяния, чем безумия. Если он стал зверем, если он и есть то чудовище, о котором наставники понижали голос, — почему он всё ещё помнит своё имя? Почему он всё ещё способен ужасаться содеянному, вместо того чтобы просто хотеть ещё?

VIII

Ответ пришёл в виде звука — тихого, влажного бормотания, донёсшегося от мёртвого тела у его ног.

Кай замер. Мертвецы не говорят. Он твёрдо помнил это — как помнил собственное имя, — и тем не менее губы мужика шевелились, выталкивая невнятные, лишённые смысла слоги, — что-то внутри трупа пыталось заговорить чужим, разучившимся языком ртом.

Он должен был отшатнуться. Вместо этого он опустился на колени рядом с телом — зачарованный, испуганный собственным зачарованием сильнее, чем самим зрелищем, — и, повинуясь чему-то, что не было ни Путём Тишины, ни Путём Кузнеца — что-то третье, безымянное, — сосредоточил всю оставшуюся в себе силу на мёртвом теле.

Мужик сел.

Не резко, не как живой человек, — тяжело, со скрипом суставов, которым давно полагалось окоченеть, — и Кай увидел, что тело, вставшее перед ним, уже не было тем телом, что упало минуту назад: кожа посерела и присохла к костям, глаза запали, губы стянулись, обнажая зубы — тело состарилось не на минуту, а на месяц вперёд, и вся эта украденная у времени свежесть перетекла куда-то в самого Кая, в то место внутри, где раньше горел голод.

— Боже, — выдохнул он, отшатываясь на локтях назад по траве. — Боже, отойди. Отойди от меня.

Мертвец отошёл. Послушно, безропотно, тем же тяжёлым, неживым шагом попятился на три шага и замер, ожидая нового приказа с терпением, на которое не способно ничто живое.

IX

Кай долго сидел в траве, глядя то на послушный, безмолвный труп, то на собственную наполовину костяную руку, и по кускам, медленно, как складывают разбитый горшок, собирал единственное объяснение, которое подходило под всё увиденное.

Он слышал это слово раньше — один раз, мельком, от старого библиотекаря Башни, понизившего голос почти до шёпота, — произносить его вслух и без того было почти нарушением: некромантия. Магия, которую Братство официально считало утерянной вместе со всеми, кто когда-то ею владел, — сознательно вытравленной много поколений назад, как самую тёмную, самую опасную часть их общего наследия. Магия смерти вместо магии жизни. Магия, для которой не существовало ни Пути Тишины, ни Пути Кузнеца, потому что она вообще не была рождена ни одним из известных путей — она была третьим, тем, что осталось после того, как оба пути в одном человеке сгорели дотла и на пепелище выросло нечто иное.

Не личинник. Не зверь, потерявший разум и имя. Кай сидел здесь, помнил своё имя, помнил лицо Ратибора и собственный страх, помнил каждую пройденную седмицу пути, — и в то же время сила текла из него так, как не должна была течь ни из одного истинного мага, которых он знал: без цены, без предела, без узды, которую наставники всю жизнь вбивали в него как единственный закон, отделяющий мага от чудовища.

Он посмотрел на собственные ладони — одну живую, вторую костяную, — и захохотал в голос, откинув голову назад, туда, где над Вольными землями уже разгоралась чужая, незнакомая ему прежде россыпь звёзд.

— Некромант, — выговорил он между приступами смеха, пробуя слово на вкус и находя его горьким и сладким одновременно. — Не зверь. Не человек. Некромант.

Мертвец у его ног молча ждал, когда ему прикажут снова.

* * *

* Оглобля — одна из двух жердей упряжи, соединяющих телегу с лошадью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.