Полная версия:
Евтушенко Дважды Ники
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Ярина присела рядом, тонкими пальцами тронула обугленный край пня.
— Огонь, — сказала она со странной, почти профессиональной задумчивостью. — Слабый. Неровный. Учился сам, без наставника, по обрывкам чужих уроков. — Она подняла на Ратибора взгляд, светло-серые глаза сузились. — Я узнаю эту неуклюжесть. Такому я его и учила когда-то — вернее, отвечала на вопросы, которые он сам додумывал потом в одиночку.
— Долго он тут пробыл, — сказал Ратибор, обходя лагерь по кругу тяжёлым, неспешным шагом, разглядывая каждую примету так, как читают знакомый текст. — Седмицы, не дни. Один. — Он остановился у второго пня, поменьше, испещрённого совсем другими следами: вмятинами и трещинами от ударов чистой силой, без огня. — А это уже моя наука. Удар с откликом. Прогресс виден даже по дереву — ранние удары мельче, поздние — глубже. Он не бросил тренировки, даже когда некому было его проверять.
— Ты им гордишься, — заметила Ярина без насмешки, просто с интересом наблюдателя.
— Горжусь, — не стал отрицать Ратибор. — Это не мешает мне понимать, зачем мы здесь.
Дальше в подлеске, у самой воды, они нашли то, что заставило обоих замолчать надолго, — примятую, уже наполовину заросшую траву на широкой прогалине, следы многих ног и копыт, вдавленные в землю колеи от тяжёлой повозки, и, чуть в стороне, у корней старой сосны, — обломок арбалетного болта, потемневший от старой, давно высохшей крови.
Ратибор присел, поднял обломок изувеченными пальцами, повертел в воздухе.
— Ясногорский. Их клеймо на оперении. — Он обвёл взглядом прогалину — примятую траву, вытоптанную широкой дугой, верный след того, что здесь стояли кольцом, — и лицо его стало тяжелее обычного. — Окружили кого-то. Числом, с арбалетами по периметру — классическая ловля мага, я сам таким тактикам учил. Не сельского вора же так брать.
— Его, — сказала Ярина тихо, без вопроса в голосе.
— Похоже на то.
Она прошла чуть дальше, туда, где колея от повозки — тяжёлой, судя по глубине следа, «клетка, не телега», заметила она вслух, — сворачивала с едва заметной лесной тропы обратно к большаку, и остановилась там, глядя вслед этому следу с непривычным, почти острым напряжением на лице.
— Если его взяли живым, — сказала она, — это была не случайная стража. Слишком слаженно для деревенского патруля. Кто-то знал, кого ловит.
— Или просто умел ловить магов в принципе, — возразил Ратибор. — Не обязательно знали, что это кузнец. — Он тоже подошёл к повозочной колее, тяжело опустился на одно колено, разглядывая землю. — Но взяли точно. И увезли. Вопрос — куда и кто.
Дальше след раздваивался, и вторая находка спутала первую догадку окончательно: там, где колея повозки уходила по большаку на восток, в стороне, среди примятого подлеска, лежали иные приметы — брошенные, разряженные арбалеты ясногорской работы, пятна крови, много крови, и никаких тел — только глубокие борозды, как от волочения, ведущие в противоположную от большака сторону.
— Здесь дрались, — сказала Ярина, обходя место медленным, кошачьим шагом. — И не мальчишка твой дрался — судя по числу арбалетов, тут была вся охрана повозки, и легла она вся, разом, быстро. Это не бегство. Это засада на засаду.
Ратибор долго молчал, разглядывая борозды в земле, обломанные ветки, россыпь чужих следов, что уходили вглубь леса, прочь от большака и от той стороны, куда, по всей видимости, увезли клетку с пленником.
— Кто-то отбил его, — сказал он не сразу, и в голосе его прозвучало нечто среднее между облегчением и новой, гораздо более острой тревогой. — Или забрал вместо тех, кто его вёз. Он не в клетке больше. Но и не свободен сам по себе — кто-то другой теперь решает, что с ним делать.
— Значит, у нас появился ещё один противник, о котором мы ничего не знаем, — сказала Ярина, и в её взгляде вместо привычной холодной скуки блеснул неподдельный азарт. — Это, признаю, интереснее, чем я ожидала от этого поручения.
— Тебе всё интереснее, чем следовало бы, — заметил Ратибор устало, поднимаясь с колена и отряхивая землю с колена культёй правой руки — жест настолько привычный, что он сам его не замечал.
— А тебе — недостаточно интересно всё, что не касается его лично, — парировала она без злости, скорее с той же насмешливой прямотой, что не покидала её всю дорогу. — Мы с тобой, кузнец, оба однобокие в своих пристрастиях. Может, потому нас и отправили вдвоём — вдвоём мы хотя бы способны видеть картину целиком.
Он не нашёлся, что на это ответить, и, судя по короткому, почти удовлетворённому изгибу её губ, она это заметила.
VI
Они разбили лагерь у самой прогалины, хотя оба понимали, что задерживаться здесь дольше необходимого — риск: чужая, враждебная земля, и любой встречный крестьянин с длинным языком мог оказаться следующим доносчиком, теперь уже на них самих.
— Утром пойдём по следу волочения, — сказал Ратибор, подбрасывая в костёр последнюю на сегодня охапку хвороста. — Кто бы его ни забрал, они не растворились в воздухе. Люди такого размаха — с засадой, с волочением тел, без единой ошибки — оставляют за собой лагерь, добычу, разговоры в ближайших тавернах. Найдём.
— А если найдём, что дальше? — спросила Ярина, глядя на огонь, и на этот раз в её голосе не было ни насмешки, ни расчёта — только простой, прямой вопрос, которого она прежде избегала. — Если он теперь с ними, кем бы они ни были. Если он уже не тот мальчишка с колодца, а что-то другое.
Ратибор долго не отвечал. Он смотрел в огонь так же тяжело и неподвижно, как когда-то смотрел на манекены за конюшнями, — оценивая, сколько ударов потребуется, чтобы их сломать.
— Тогда решим на месте, — сказал он наконец — теми же словами, что говорил ей у переправы, но с совсем другим весом за ними. — Не раньше.
Ярина взглянула на него — в свете костра резче обозначились скулы, чужой тускло-бурый цвет волос, к которому она так и не привыкла, — а в глазах теперь, вместе с обычным холодным любопытством, было и что-то ещё, чему она сама, кажется, пока не подобрала названия, — и молча кивнула, соглашаясь ждать вместе с ним того, что покажет дорога дальше на восток, в глубь чужой и враждебной земли, там, где над лесом уже гасли последние отблески заката.
* * *
* Справа — здесь устаревшее слово: одежда, снаряжение (не «направление»).
Глава 28
I
Жребий в тот вечер выпал нам с Забавой — сторожить на дальнем краю лагеря, там, где редколесье переходило в настоящую чащу, а костёр остальных превращался в едва различимое рыжее пятно за деревьями. Я давно подозревал, что Кром бросает эти жребии не так честно, как делает вид, — слишком часто в последние седмицы они выпадали именно на нас двоих, — но вслух об этом не заговаривал, и, судя по тому, как лукаво щурилась Забава, садясь рядом со мной у корней старой ели, она подозревала то же самое и была этому только рада.
Лес здесь был мрачный даже для здешних, не самых приветливых мест — старый, тёмный, с деревьями настолько плотно стоящими друг к другу, что лунный свет пробивался вниз только редкими, дрожащими нитями, процеженными сквозь путаницу веток, и с тишиной, в которой каждый треснувший сучок казался громче, чем должен был быть. Забава сидела вплотную ко мне, подтянув колени к груди, и я в который раз за последние недели поймал себя на том, что рассматриваю её — не украдкой, как раньше, а открыто, без всякой нужды притворяться, что делаю что-то другое: светлые, выгоревшие почти добела волосы, выбившиеся из тугой косы на ходу, та упрямая прядь у левого виска, которую она то и дело сдувала резким выдохом, шрам над бровью, скрытый в темноте, но знакомый мне уже наизусть, и то новое, ещё не до конца привычное выражение, которым она в последнее время на меня смотрела, — смесь всё той же насмешки и чего-то куда более серьёзного, что ни один из нас пока вслух не называл.
— После Всполоха, — сказала она вдруг, не глядя на меня, — я две ночи не могла заснуть. Не от боли — Купава своё дело знает туго. От другого. Всё думала: а если бы ты на секунду замешкался.
— Не замешкался же.
— Не в этом суть, дурень. — Она наконец повернулась ко мне, и даже в скудном свете было видно, как непривычно серьёзно сжались её губы. — Суть в том, что я впервые за долгое время испугалась не за себя. Мне это не понравилось. И всё равно — ничего в жизни я так не хотела, как чтобы это никуда не делось.
Я не сразу нашёлся, что ответить — слова вдруг оказались лишними, чего со мной не случалось уже очень давно, — и вместо ответа протянул руку и убрал с её виска ту самую упрямую прядь, которую она сама то и дело сдувала. Забава не отстранилась. Наоборот — придвинулась ближе, положила ладонь мне на грудь, туда, где под рубахой ещё темнел свежий шрам от ножа купеческого охранника, и на мгновение просто держала её там — проверяя, кажется, действительно ли сердце под её рукой бьётся так спокойно, как я старался показать.
— Дозорные из нас сегодня никудышные, — заметила она едва слышно, почти у самых моих губ.
— До рассвета часов пять, — так же тихо ответил я. — Лес и без нас достаточно тихий. Если что случится — узнаем первыми.
Она то ли усмехнулась, то ли просто выдохнула — в темноте было не разобрать, — и это стало последним, что кто-то из нас произнёс на языке слов ещё очень долго.
II
Дальше был холод старой хвои под спиной, запах прелой листвы и дыма, что не выветривался из её волос даже после всех вод и всех дождей разбойничьей жизни, и то особое, ничем не заменимое тепло чужой кожи под ладонями — единственное тепло, которое здешний лес вообще был готов сегодня предложить.
Я помню, как непривычно бережно двигались её пальцы вдоль моих старых и новых шрамов, читая по ним книгу, которую я сам никогда не удосуживался открыть, — и как сам я, вопреки собственной привычке держать в голове десяток запасных сценариев на любой случай, в какой-то момент попросту перестал считать удары сердца и планировать наперёд. Не было ни торопливости, ни того голода, что толкал меня когда-то, в другой жизни, к людям вроде Алины, — было медленное, почти опасливое узнавание друг друга заново, шаг за шагом, без всякой нужды торопиться до утра.
Мир сузился до нескольких шагов старой хвои под еловыми лапами, до дыхания, что сбивалось и снова выравнивалось, до её тихого смеха мне в шею, когда я случайно задел локтем сумку с болтами, и до редкого в моей нынешней жизни чувства, что здесь и сейчас мне решительно нечего просчитывать наперёд.
Дальше я оставлю без описания то немногое, что осталось между нами двумя: кое-что ценнее пережить, чем пересказать.
III
Мы лежали ещё долго после, глядя вверх, туда, где сквозь редкие прорехи в кронах пробивались клочки беззвёздного, затянутого низкой облачностью неба, — лес вокруг был по-прежнему мрачен и тих тем особым, чуть зловещим безмолвием, что свойственно только по-настоящему старой чаще, где, кажется, каждое дерево старше любого государства из тех, чьи имена мне доводилось слышать. Где-то далеко ухнула сова, и Забава, лежавшая головой у меня на плече, чуть напряглась, а затем расслабилась снова, признав звук безобидным.
— Расскажи мне что-нибудь, чего я о тебе не знаю, — сказал я, разглядывая тёмные силуэты еловых лап над головой.
— Забава — не настоящее моё имя. Так прозвали в отряде года три назад, за характер, — сказала она после паузы, явно взвешивая, стоит ли вообще открывать эту дверь. — Настоящее спросишь как-нибудь в другой раз, когда я буду больше тебе доверять. Довольно для начала?
— Довольно, — сказал я, хотя мне хотелось спросить больше, — и решил, что первый шаг доверия уже сделан, а остальное придёт, когда придёт своим чередом.
Она долго молчала, перебирая пальцами край моей рубахи, а затем заговорила сама, без новых вопросов с моей стороны:
— У меня был муж. До банды. — Она помолчала, прежде чем продолжить. — Я родом с самых окраин Полуночья, — там власть чародейских родов не сказка для запугивания детей, а будни. Мужа моего, обычного крестьянина, не заслуживавшего той смерти, что ему выпала, забрал местный чародейский род в счёт недоимки*, когда мне было пятнадцать. Я тогда поклялась себе, что больше никогда не буду беспомощной, когда придут забирать то, что мне дорого. — Она невесело усмехнулась, глядя мимо меня, в темноту леса над нами. — С арбалетом это оказалось гораздо надёжнее клятв. Ушла на юг, прибилась к первому же сброду, что готов был взять женщину с оружием всерьёз, — так и оказалась сперва в Чернолесье, а потом здесь, с Кромом.
Пятнадцать. Я мысленно споткнулся об это число и не сразу пошёл дальше — в моей старой жизни в пятнадцать лет я больше всего на свете боялся контрольной по алгебре, а не того, что чародейский род явится и заберёт мужа в счёт недоимки. Я уже почти привык к этому миру, привык к его крови, его магии, его равнодушной жестокости, — и всё же он иногда ухитрялся удивить меня заново, слишком резко, там, где я меньше всего этого ждал.
Я обнял её крепче, не находя слов, которые не показались бы дешёвыми рядом с тем, что она только что сказала, и некоторое время мы просто лежали так, слушая лес.
— А ты, — сказала она наконец, явно решив увести разговор в сторону полегче, — так и не рассказал толком, откуда ты вообще взялся. Из-под Криницы, как ты всем говоришь, — так себе объяснение для человека, что не знает половины вещей, которые знает последний деревенский пастух.
— Например?
— Например, что творится за пределами наших двух государств, — сказала она с явным весельем в голосе, приподнимаясь на локте, чтобы получше меня разглядеть. — Ты хоть знаешь, что там, с другой стороны Чернолесья, за Смородином? Не с той, где Ясногорье, а с другой.
Я честно задумался — и честно не нашёл в памяти ничего, кроме пустоты.
— Понятия не имею, — признался я.
Забава расхохоталась — искренне, запрокинув голову, так, что весь лес вокруг, кажется, на мгновение перестал быть таким уж мрачным.
— Ну ты даёшь, — сказала она, отсмеявшись. — Порой рассуждаешь мудрее самого Крома, а порой не знаешь того, что знает последний оборванец в любой придорожной корчме. — Она легла обратно, привалившись плечом к моему боку. — Ладно, невежда. Слушай тогда, раз уж мы всё равно никуда не спешим до смены дозора.
IV
— Больших земель, — начала она, водя пальцем по моей груди, точно вычерчивая невидимую карту, — всего три, если считать по-честному, а не по тому, что о себе думает каждый князёк с парой деревень. Чернолесье — то самое, из-под которого ты, по твоим же словам, родом, хоть я лично в эту байку не особо верю. Ясногорье — южнее, там ты уже успел погостить не по своей воле. А третье — моё, Полуночье, оно лежит на севере, за Смородином, дальше, чем большинство простых людей вообще когда-либо ходят.
— И оно такое же сильное, как наши?
— Говорят, ничуть не слабее. — Она задумчиво покрутила в пальцах прядь моих волос. — Разница в одном: у вас, в Чернолесье, маги служат при дворе и Ордену, у ясногорцев их вовсе не терпят, в Полуночье, маг — это и есть власть, без всякой оговорки. Правит один и тот же король — Твердимир — уже три сотни лет, и никто из живущих не помнит другого на его месте. Говорят, он попросту не утруждает себя тем, чтобы умирать, как это делают остальные.
Я невольно вспомнил рассказ Ратибора о магах, что могут менять себе возраст по желанию, и о том, что сам он принципиально этого не делает, — и вдруг ощутил, до чего же разными путями идут государства, живущие бок о бок друг с другом.
— И как это устроено, — спросил я, — если магия там открыто во главе?
— Государство одно, цельное, под одной короной — не путай с тем, что творилось когда-то у ясногорцев, там как раз земли рвали между собой сразу несколько родов, каждый сам за себя, оттого всё и кончилось резнёй и бунтом, — объяснила Забава. — А над Полуночьем сидит один Твердимир, и уже три века как сидит. Просто под ним, вместо обычных наместников да воевод, — чародейские роды: каждому вручён в удел свой край, и правят они там его именем, а не по собственной прихоти. Не как у вас, где маг служит при дворе и подчиняется государю через советников, и не как в Ясногорье, где за один открытый костёр под чародейскими ногами тебя ещё и медаль дадут. Там власть чародея над своим уделом — просто порядок вещей, как у нас порядок, что земля тянется к солнцу. Люди платят дань, чародеи взамен защищают земли от Вольных и следят, чтобы сосед не откусил лишнего, а Твердимир следит, чтобы ни один род не забылся и не решил, что удел ему принадлежит больше, чем короне. Сурово, говорят, но справедливо на свой лад — и потому не рушится: одна корона триста лет как держит всех в узде, вместо десятка родов, что грызлись бы между собой, как когда-то грызлись ясногорские, пока не довели своё княжество до бунта.
Я подумал о рассказанной Ратибором уязвимости магов — руки, кисти, момент каста без прикрытия — и о том, каково это, вероятно, быть чародейским лордом, знающим, что твоя власть держится не только на страхе перед огнём, но и на десятке телохранителей у двери.
— А дальше? — спросил я. — За Полуночьем что?
— А вот тут начинается самое занятное, невежда. — Забава села, обхватив колени руками, и на мгновение стала серьёзнее, чем я привык её видеть. — За Полуночьем начинаются Вольные земли. Огромные — говорят, размером не меньше, чем все три наших государства вместе взятые, — и совершенно ничьи. Ни закона там, ни короля, ни чародейского рода — только десятки, а то и сотни родов и кланов, что режут друг друга за колодец или пастбище с тем же азартом, с которым мы делим добычу после набега.
— Почему их никто не завоюет? Такая земля...
— Такая земля никому не нужна, вот почему, — фыркнула она. — Земля там бедная — камень, да суходол, да редкие пастбища, которые сами вольные кланы выжигают друг у друга из принципа чаще, чем засевают. А народ там такой, что проще договориться с бешеным волком, чем с целым родом Вольных, который будет резать твоих солдат из каждой ложбины ещё лет десять после того, как ты формально объявишь их земли своими. Ни один здравомыслящий король — ни Всеслав, ни Мирослав, ни Твердимир — не полезет туда всерьёз. Дешевле откупиться данью от ближайших кланов, чем содержать войско, которое будет там гнить заживо.
— А кто вообще живёт за Вольными землями, если они такие огромные?
Забава посмотрела на меня долгим взглядом, будто сам вопрос неожиданно пришёлся ей по душе.
— За Вольными землями, — сказала она тише, — стоит Империя. Миродержье. По размеру, говорят, — как все три государства на нашей стороне да ещё, пожалуй, сами Вольные земли в придачу, если считать честно. Правит там уже не первый десяток лет император Вышата — чародей, но, по слухам, из самых слабых, что когда-либо видел трон, зато полководцем родился раньше, чем ходить научился. Своей магией он, говорят, не сильнее среднего деревенского знахаря, — она усмехнулась, — но какая, к чертям, разница, если под его рукой легионы, которых мы даже вообразить не можем, и земли, которые кормят их все разом безо всякого напряжения.
— И почему тогда эта Империя до сих пор не пришла и не взяла всех нас голыми руками? — спросил я, и вопрос этот, стоило мне его произнести, показался мне самым разумным из всего, что я услышал за последний час.
— А вот теперь ты рассуждаешь как надо. — Она снова легла рядом, на этот раз устроившись у меня под боком, явно довольная тем, что разговор наконец повернул туда, куда ей самой было интереснее всего. — Потому что между Империей и нами лежат те самые Вольные земли, о которых я тебе только что говорила. Вышата, при всей своей силе, не дурак: чтобы дойти до наших тучных полей и городов, ему пришлось бы прогрызть себе дорогу через тысячи вёрст бесплодной, бешеной земли, теряя людей на каждом переходе без единого настоящего сражения, лишь в стычках с ордами, которых там столько, что и не сосчитать. Никакая добыча по ту сторону не окупит такой цены — во всяком случае, пока жив хоть один сколько-нибудь трезвомыслящий советник в его свите. Так и живём: три наших государства грызутся друг с другом по мелочи, каждое само по себе, а Империя терпеливо ждёт по ту сторону Вольных земель — говорят, ждёт уже не одно поколение, — на случай, если однажды та бесплодная стена между нами вдруг возьмёт и рухнет сама собой.
Некоторое время я молчал, глядя в тёмные кроны над головой и пытаясь уложить в голове весь этот масштаб — два государства, которые я до сегодняшней ночи по глупости считал едва ли не всем миром, оказались лишь его небольшим, зажатым между чужими границами углом.
— Весёлые у нас перспективы, — сказал я наконец. — Три маленьких государства грызутся между собой, пока с одной стороны неизвестные вольные земли, и с этой же стороны — терпеливая империя размером с половину известного мира просто выжидает своего часа.
— Добро пожаловать в реальный мир, невежда, — сказала Забава, и в голосе её впервые за весь разговор не было насмешки — только тихая, почти усталая правда человека, что вырос с этим знанием с детства и давно перестал ждать от него утешения. — Здесь никто никого не спасает по-настоящему. Здесь просто стараются не быть первым, на кого обратят внимание те, кто сильнее.
Она придвинулась ближе, спрятав лицо у меня на груди, и я, глядя в темноту мрачного леса над нами, ощутил не страх перед этим огромным, равнодушным к нам миром, а нечто вроде спокойного, трезвого принятия, забытого уже очень давно: что бы ни лежало за Вольными землями, до рассвета оставалось ещё несколько часов, и провести их я хотел ровно так, как проводил сейчас, — не думая наперёд.
* * *
* Недоимка — не выплаченный вовремя долг или подать.
Глава 29
I
След оборвался на второй день после оврага и с тех пор не желал находиться заново — ни в ближайшей деревне, где борозды волочения затерялись среди десятка таких же борозд от обычных телег, ни в трактирах на большаке восточнее, ни в разговорах с редкими встречными, которых Ярина запугивала с прежним усердием, но с всё более скудной отдачей. Две седмицы они кружили по восточным землям Ясногорья, отрабатывая один тупик за другим, и с каждым новым тупиком между ними накапливалось не столько раздражение друг на друга, сколько общая, разделённая на двоих усталость от собственной беспомощности.
— Ты снова молчишь, — заметила Ярина на исходе очередного дня, когда они встали на ночлег в неглубокой балке у ручья, укрытой от дороги густым ивняком. Ручей журчал совсем рядом, невидимый в темноте, и от воды тянуло вечерней сыростью. Тускло-бурый, чужой цвет её волос за две седмицы примелькался Ратибору настолько, что он временами с трудом вспоминал их настоящий, тлеюще-алый оттенок. — Ты молчишь третий день. Обычно ты либо ворчишь, либо учишь меня жизни. Тишина хуже того и другого.
— Думаю, — сказал Ратибор, не поднимая глаз от костра, который разводил так же неспешно и методично, как делал всё: подкладывал ветку, ждал, подкладывал следующую.
— О чём.
— О том, что мы ищем не там, где надо. — Он подвинул в костре обгоревшую ветку носком сапога, прежде чем продолжить. — Или не так, как надо. Кто-то отбил кузнеца у ясногорской стражи силой — не подкупом, не хитростью, силой, чисто и грязно одновременно. Такие люди не растворяются в лесу без следа, если только не знают этот лес, как собственный двор. А значит, они местные. Не пришлые, как мы с тобой.
— И что с того?
— А то, что мы две седмицы ищем чужаков там, где надо было с самого начала искать своих, — сказал Ратибор с досадой, которая, судя по всему, копилась в нём дольше, чем он позволял себе показывать. — Разбойников, что знают эти холмы наизусть. Не отряд Ордена. Не наёмников с той стороны границы. Местную шайку.
Ярина некоторое время молчала, глядя на огонь, — узкое бледное лицо в отсветах костра казалось ещё острее обычного, светло-серые глаза сузились в той характерной, хищной сосредоточенности, с которой она обычно взвешивала чужие слова, прежде чем согласиться или разгромить их.
— Разумно, — признала она, помолчав. — Что до сих пор мешало тебе сказать это вслух хотя бы седмицу назад?
— Гордость, — честно ответил Ратибор. — Не люблю признавать, что ошибся в тактике. Особенно перед той, кто с самого начала намекала на то же самое.
— Намекала, — фыркнула Ярина, но в её голосе неожиданно прозвучало что-то похожее на удовлетворение — почти дружеское, без всякой злорадности. — Я прямо сказала это в первую же ночь в Ясногорье. Ты предпочёл не услышать.
— Предпочёл убедиться сам. — Он подбросил в костёр очередную ветку и посмотрел на неё через огонь — тяжёлое, грузное лицо, седая щетина, глубокие морщины у глаз, ничем не смягчённые и не спрятанные магией. — У меня так заведено. Не потому что я тебе не верю. Потому что чужие выводы, принятые на веру, разваливаются первыми, когда доходит до дела.