Полная версия:
Евтушенко Дважды Ники
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я лежал на дне клетки, куда меня бросило при первом же рывке повозки, слушал это второе молчание и пытался хоть что-то понять по одним лишь звукам: шаги, спокойные, неторопливые, приближающиеся сразу с нескольких сторон; негромкий смех, короткие, будничные фразы вполголоса — рабочие интонации людей, закончивших привычное дело, без всякого торжества в голосе.
С замком на двери клетки провозились недолго — пара ударов чем-то тяжёлым, скрежет, и дверь распахнулась, впуская внутрь яркий, режущий после темноты полуденный свет.
— Ну и улов, — произнёс мужской голос, в котором сквозило больше насмешливого удивления, чем сочувствия. — Хотели богатого купца в этой клетке найти, а нашли живого человека. Не помер ещё, добрая весть.
Я моргнул, привыкая к свету, и увидел перед собой мужчину лет тридцати пяти — коренастого, с широкими плечами и тем особым, экономным способом двигаться, выдающим бывшего солдата вернее любого шрама: ни одного лишнего жеста, ни одного движения, не служащего сразу двум целям разом. Лицо у него было продублённым ветром и солнцем, скуластым, с застарелым белым рубцом, пересекавшим левую бровь и уходящим куда-то в короткие, наполовину седые волосы, а глаза — светло-серые, цепкие, оценивающие меня с той же деловитой прямотой, с которой оценивают лошадь на торгу.
За его спиной, во дворе поверженного отряда, разворачивалась картина, которую я успел охватить одним долгим взглядом, прежде чем меня выволокли наружу: девять тел в тёмно-синих накидках лежали там, где их застали арбалетные болты и клинки, — некоторые всё ещё сжимали оружие, другие явно не успели даже вытащить его из ножен. Вокруг, без всякой спешки, проворно сновали ещё четверо — двое мужчин и две женщины, — обшаривая тела, стаскивая с них броню, отвязывая лошадей от перепуганной, но целой упряжи.
— Доспех — не худший, вполне продастся, — донёсся до меня женский голос откуда-то сбоку, звонкий, чуть насмешливый. — И лошади хороши, откормлены. Ты глянь, Кром, — за одного пленника такой отряд снарядили, да ещё каждого в справной броне и на добром коне. Это же не дешёвая охота на бродягу. Это же целое состояние потратили.
— Значит, бродяга непростой, — отозвался коренастый — тот, кого назвали Кромом, — не отрывая взгляда от меня. — Развяжите ему руки. Посмотрим, кого нам сегодня бог послал.
IV
Пока чужие руки возились с узлами на моих запястьях — заметно менее умелыми, чем у знавших своё дело орденских, но не менее быстрыми, — я успел разглядеть всех пятерых, кто минуту назад разделался с отрядом из девяти вооружённых людей почти без единой царапины на собственной стороне.
Сам Кром, тот, кто заговорил первым, стоял ближе всех, скрестив руки на груди, — в потрёпанной, но добротной кожаной броне поверх шерстяной рубахи, с двумя ножнами на поясе (короткий меч и что-то похожее на широкий охотничий тесак) и с тем спокойным, немигающим взглядом человека, привыкшего быть в отряде главным задолго до того, как отряд об этом узнал сам.
Рядом с ним, всё ещё придерживая арбалет у бедра, стоял старший из оставшихся мужчин — сухой, жилистый, лет под пятьдесят, с седой щетиной на впалых щеках и настороженными, глубоко посаженными глазами, смотревшими на меня без тени того любопытства, которое читалось у остальных. На левой руке у него не хватало двух пальцев — мизинца и безымянного, — обрубки давно зажили, побелели, и он, видимо, давно перестал их прятать. Звали его, как я вскоре узнал, Шварн.
Третий мужчина — совсем молодой, лет двадцати, тонкий, жилистый, с быстрыми, почти беличьими движениями и настороженно-любопытным взглядом человека, ещё не растратившего юношеского азарта на десятилетия чужой крови, — споро собирал взведённые, но не разряженные арбалеты убитых, укладывая их в общую поклажу с той аккуратностью, с которой хозяйственный человек собирает урожай. Его звали Дрозд, и по тому, как ловко и незаметно были расставлены — теперь я это видел — растяжки и скрытые засеки вдоль дороги, я догадался, кому отряд был обязан большей частью своего успеха.
Две женщины держались чуть в стороне друг от друга, но явно заодно, — одна, повыше, светловолосая, с загорелым, дерзким лицом и арбалетом за спиной, взглянула на меня с той же оценивающей прямотой, что и Кром, только с добавлением явного, нескрываемого веселья; звали её Забава, и это имя удивительно ей шло. Вторая, ниже ростом, темноволосая, с более мягкими, спокойными чертами лица и руками, заметно испачканными в чужой крови — видимо, эта часть боя прошла для неё врукопашную, — молча осматривала одного из своих, зажимая ему рану на предплечье полосой чистой ткани; её звали Купава, и в её движениях чувствовалась спокойная сноровка человека, привычного латать чужие раны едва ли не чаще собственных.
— Кто ты такой? — спросил наконец Кром, когда с моих рук сняли последнюю верёвку, и я, разминая онемевшие пальцы, поднялся на ноги. — Ясногорские рыцари не гоняют целый отряд за простым бродягой. Ты что, из благородных? Принц какой-нибудь, что закон нарушил да сбежал от собственной родни?
— Обычный путник, — сказал я, повторяя ту же ложь, не сработавшую в первый раз. Про магию, про то, кто я такой и откуда, я говорить не собирался — ни этим людям, ни кому бы то ни было ещё, пока была хоть малейшая возможность промолчать.
Кром прищурился, явно не поверив ни единому слову, и расслабленно шагнул ближе.
— Врёшь, — сказал он почти дружелюбно. — За обычных путников не платят такую цену. Ладно, будешь запираться — сам виноват.
Кулак его пошёл ко мне быстро, без замаха, — проверка, не полноценный удар, — но я, помня собственное же правило не показывать магию на людях, ушёл в сторону чисто физически, так же как уклонялся от первых ударов Ратибора два месяца назад. Кром среагировал на уклон мгновенно, довернул корпус, ударил снова — на этот раз уже всерьёз, — и я, поняв, что разговор закончился раньше, чем я успел вставить хоть слово, блокировал предплечьем и ответил прямым в корпус.
V
То, что началось дальше, меньше всего походило на избиение пленника ради развлечения победившей стороны, — Кром дрался хорошо, по-настоящему хорошо, той жёсткой, экономной техникой человека, выучившего бокс или что-то очень на него похожее на улице, среди живых и по-настоящему злых противников, где за ошибку платят жизнью. Мы обменивались ударами быстрее, чем успевали зрители — а зрителей вокруг, не считая связанных лошадей, собралось четверо, — толком разглядеть каждый из них: я пропустил хороший удар в скулу, вложив собственный в его рёбра секундой позже; он ушёл от прямого в голову, но не успел увернуться от бокового, вскользь задевшего его по челюсти.
Я держался лучше, чем он ожидал, — это было видно по тому, как быстро сошла с его лица первоначальная насмешливая уверенность, сменяясь чем-то значительно более сосредоточенным. Два месяца тренировок с Ратибором да годы бокса в старой жизни давали мне заметное, хоть и небольшое преимущество даже без магии, — и к середине третьего обмена ударами Кром начал уступать, пропускать больше, чем отвечал, отступать под градом моих прямых и боковых на полшага чаще, чем следовало бы главарю отряда перед собственными людьми.
— Хватит! — рявкнул Шварн, и я боковым зрением увидел, как он вскидывает арбалет — уже перезаряженный, направленный точно мне в грудь, — а следом почувствовал, как чьи-то руки — Дрозда, судя по проворству, и, кажется, Забавы — вцепились в меня с двух сторон, оттаскивая назад, не позволяя довести дело до конца.
Использовать магию, чтобы вырваться, я мог бы — в теории. На практике же тело моё, вымотанное дорогой, страхом, часами связанных рук и всем тем, что случилось за последние сутки, отказывалось собирать внутри себя даже подобие того гула, обычно поднимавшегося перед броском: отклик, как оказалось, требовал не только напряжения мышц, но и запаса сил, которого во мне попросту не осталось. Я мог драться голыми кулаками, отчаянно и на пределе, — но не мог швырнуть даже слабейший из тех толчков, которыми месяц назад с лёгкостью раскалывал сухие брёвна в овраге за Заводьем.
Я замер, позволяя рукам держать себя. Не потому что сдался. Потому что азарт короткой драки наконец схлынул, и здравый смысл взял своё: четверо против одного, уставшего и безоружного, — не тот расклад, где стоило упрямиться дальше.
Кром выпрямился, отирая кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони, и несколько долгих секунд разглядывал меня — только теперь в его взгляде читалось неподдельное уважение.
— Неплохо, — сказал он наконец, сплёвывая розовую слюну в придорожную пыль. — Совсем неплохо для человека, который час назад сидел связанным в клетке. Где так дрался научился?
— Долгая история, — сказал я, тяжело дыша и чувствуя, как саднит скула под левым глазом.
VI
— У нас таких историй хватает на весь отряд, — Кром усмехнулся разбитым ртом и махнул рукой в сторону остальных четверых, всё ещё занятых разбором добычи. — Слушай, парень. Мы не спрашиваем у людей документов и не роемся в прошлом дальше того, что человек сам захочет рассказать, — у каждого из нас есть причины, по которым лучше не иметь прошлого вовсе. Но драться ты умеешь так, что впятером мы тебя еле удержали, — а такое умение на дороге, где мы промышляем, стоит дороже любого золота, что мы сняли с этих девятерых. Присоединяйся к нам.
— С чего вдруг такая щедрость к первому встречному? — спросил я, всё ещё не до конца веря, что разговор повернул в эту сторону.
— С того, что первый встречный не остался бы стоять на ногах после трёх ударов, а ты остался после дюжины, — сказал Кром просто. — Мы не благотворители, если ты об этом. Каждый в отряде отрабатывает свой хлеб — засадами, разведкой, охраной обоза, если наймут честно. Ну и грабежом на большаке, когда не наймут. Ты нам нужен, а тебе, судя по тому, в какой клетке я тебя нашёл, отряд нужен куда сильнее, чем одиночество на большой дороге, где всякий встречный рыцарский патруль рано или поздно свяжет одинокого путника со сгинувшим где-то в лесу собственным отрядом и не станет разбираться, кто из вас кого убил.
Логика в его словах была до обидного простой и от того ещё более убедительной: отряд — это укрытие среди чужих, защита числом там, где в одиночку меня взяли бы за час без единого выстрела мимо цели, а главное — люди, которым, по собственным словам Крома, было плевать на моё прошлое ровно настолько, насколько мне самому хотелось это прошлое скрывать. Ясногорье, с его показной, доведённой до методичного совершенства нелюбовью к магии, только что доказало мне на собственной шкуре, чем оборачивается одинокий путь чужака в этих землях, — а более практичного варианта, чем предложенный Кромом, я, честно признаться, придумать не мог.
— Погоди, — вмешался Шварн, до сих пор молчавший, опустив наконец арбалет, но не убрав с лица той же настороженности, с которой смотрел на меня с самого начала. — Мы его в первый раз видим. Не знаем, кто он, откуда, что за ним тянется, — а тянется явно немало, раз за одним человеком снарядили целый отряд с таким доспехом и такими лошадьми. Возьмём его — возьмём и всё, что за ним идёт следом.
— Всё, что за ним идёт следом, уже лежит мёртвым у нас за спиной, Шварн, — спокойно возразила Забава, подходя ближе и без всякого стеснения разглядывая меня с ног до головы. — А то, что за ним ещё может прийти, — так за каждым из нас что-нибудь да идёт, только у большинства это уже случилось однажды и добралось до конца. Мне нравится, как он дерётся. Возьмём.
— Мне тоже нравится, — коротко добавил Дрозд, всё ещё возящийся с арбалетами, но явно прислушивающийся к разговору. Купава, закончившая перевязку, лишь молча кивнула, не отрываясь от своего занятия, — видимо, её голос в подобных спорах решал не меньше остальных, просто произносился реже.
Шварн смерил меня долгим, недобрым взглядом, покачал головой, но спорить дальше не стал — то ли смирился, то ли давно привык, что большинство в отряде решает не в его пользу, и не тратил силы на бои, которые заранее проигрывал.
— Твоё дело, — бросил он Крому, отворачиваясь к лошадям. — Но если он приведёт за собой ещё один такой же отряд, я первым скажу «я предупреждал».
— Договорились, — сказал Кром, протягивая мне руку — ту самую, разбитую о мою челюсть минуту назад. — Ну что, путник без имени и без прошлого? Хочешь дожить в этих землях подольше одного дня — примыкай к нам. Будешь драться, будешь получать свою долю, будешь молчать про то, про что молчать хочешь, — вопросов больше не задаём.
Я посмотрел на его руку, потом на четверых за его спиной — на женщину, только что снявшую с мертвеца доспех так же буднично, как торговка отвешивает крупу; на юношу, чьими ловушками полёг целый отряд рыцарей; на молчаливую целительницу с чужой кровью на пальцах; на старика, потерявшего два пальца бог знает где и до сих пор не доверявшего никому с первого взгляда, — и подумал, что нашёл, кажется, ровно то, чего мне так не хватало все эти два месяца бегства в одиночку: не убежище и не дом, а нечто, что вполне могло бы встать на их место, — и отказываться от такого не было ни малейшего смысла.
— Ники, — сказал я, пожимая протянутую руку. — Меня зовут Ники.
— Ну, Ники, — Кром усмехнулся уже без прежней настороженности, — добро пожаловать в самый везучий отряд на этой дороге. Кстати, — добавил он, обводя взглядом мёртвых рыцарей и их не по чину богатое снаряжение, — не находишь странным, что за одного бродягу выслали такой дорогой отряд? Доспех справный, кони откормленные, арбалеты новые, не с чужого плеча. Такое за просто так не снаряжают.
Объяснимая часть ответа у меня, в общем-то, была — тот же старший отряда сам озвучил её на дороге, у самого кольца: донос, острог, протокол на колдуна. Этого вслух я Крому не сказал.
Глава 25
I
Присяги как таковой не случилось — ни клятвы на крови, ни торжественных слов у костра, которых я, отравленный книгами и фильмами старого мира, отчего-то ожидал. Кром просто кинул мне флягу с чем-то крепким, пахнущим яблоками и дымом, я сделал глоток, поперхнулся с непривычки, а Забава заржала так громко, что с ближайшей сосны сорвалась пара встревоженных птиц, — вот и вся церемония. С этого вечера я просто был частью отряда, без объявлений и без лишних слов, словно иначе и не могло быть с самого начала.
Следующие недели слились для меня в один длинный, пыльный поток дорог, дымных лагерей и коротких, жёстких стычек — я узнавал этих пятерых куда быстрее, чем узнавал за два месяца книжников в Башне, потому что здесь, в отличие от Городца, не было ни минуты на осторожную дистанцию: спали в двух шагах друг от друга, ели из одного котла, прикрывали друг другу спины в драках, где промедление стоило настоящей крови.
Кром держал отряд не страхом и не силой кулака, хотя силы у него хватало на десятерых. Он был из тех вожаков, что помнят имя каждой лошади в колонне и цену каждого клинка в общей поклаже, но никогда не помнят дня недели, — практичность, доведённая до второй натуры. Шварн, старик с обрубленными пальцами, с первого дня не изменился ни на волос — оставался всё тем же ворчливым, вечно всем недовольным стражем общей осторожности: он проверял узлы на упряжи по три раза, никогда не спал крепче полуночного, и на любое моё слово реагировал сперва подозрением, а уже потом — если вообще — вниманием.
Дрозд оказался неожиданно весёлым спутником в дороге — болтливым, любопытным до всего на свете, от устройства арбалетного спускового механизма до того, как в моём «далёком краю» принято ковать клинки, — и я поначалу списывал его почти щенячью, чрезмерную живость на обычную молодость, на нехватку лет, за которые остальные успели заматереть и очерстветь. Купава, напротив, говорила редко и по делу, но её редкие слова неизменно оказывались весомее, чем у остальных вместе взятых, — а руки её, вечно испачканные то дёгтем для упряжи, то травяными настоями для ран, двигались спокойно и уверенно — так двигаются руки человека, повидавшего крови значительно больше, чем он говорит вслух.
Забава же с первого дня взяла со мной тон, которого не брал никто из остальных, — насмешливый, задиристый, точно нарочно ищущий повод зацепить меня словом и посмотреть, как я отвечу. Высокая, светловолосая, с обветренным, дерзким лицом и уверенной, чуть косолапой походкой человека, годами не расстающегося с арбалетом за спиной, она с одинаковой лёгкостью разбирала оружие, спорила с Кромом о маршруте и отпускала колкости в мой адрес, каждый раз проверяя, дрогну я или отвечу тем же тоном. Я отвечал. Ей, кажется, это нравилось.
II
Ремесло отряда оказалось проще и грязнее, чем я представлял себе по книгам старого мира: не благородные разбойники, отнимающие у богатых в пользу бедных, но только лишь промысел людей, для которых большак был единственной доступной пашней. Основным делом оставались обозы — купеческие караваны, идущие через земли, слишком дикие для постоянной рыцарской стражи, — и здесь мастерство Дрозда с растяжками да меткость Забавы с арбалетом решали исход задолго до того, как в ход шли клинки. Я узнал вкус этого ремесла быстро: засада, короткий, почти вежливый разговор с перепуганным возницей о том, что жизнь стоит дороже груза, — и в девяти случаях из десяти купцы соглашались гораздо охотнее, чем я ожидал.
Изредка нас нанимали честно — сопровождать чужой обоз через особенно неспокойный участок дороги, — и тогда мы на пару дней становились теми же людьми, только по другую сторону клинка: охраняли чужое золото так же деловито и добросовестно, как пятью днями раньше могли бы его отнять. Кром видел в этой двойственности простую логику ремесла: сторона, за которую платят, — вот и вся разница, а мораль большака, как он однажды выразился, «слишком дорогая роскошь для тех, кто спит под открытым небом чаще, чем под крышей».
Я дрался в этих стычках голыми руками и клинком, ни разу не позволив себе даже намёка на магию — потому что боялся быть раскрытым в бою. Забава как-то заметила, наблюдая, как я укладываю очередного упрямого охранника обоза одним точным прямым в челюсть, что «дерусь я как человек, которого некому было учить сдаваться», — и я не нашёл, что ей возразить.
III
Ночь после особенно удачного обоза — гружённого мехами и чем-то похожим на пряности, судя по запаху разодранных на пробу тюков, — застала нас в неглубокой лощине в стороне от тракта, у костра, что потрескивал сухими ветками и был разведён без особой опаски: до ближайшего рыцарского гарнизона было, по словам Крома, не меньше двух дней пути. Флягу с крепким пустили по кругу, разговор тёк вязко и лениво, как это бывает после удачного дня, — и в какой-то момент, между шутками и байками, я всё же спросил вслух то, что не давало мне покоя с самого пленения:
— Откуда в Ясногорье такая ненависть к магии? Не просто недолюбливают, как соседей, — так в книгах пишут.
Разговор у костра стихал постепенно, но заметно — так, как стихает он всегда, когда кто-то ненароком трогает старую, плохо зажившую рану.
— Потому что это она и есть, государственная религия, — сказал наконец Шварн, глядя на огонь так же тяжело и отсутствующе, как смотрел на меня в день нашей первой встречи. — Тебе, чужаку, не понять, каково это было — жить при чародейских родах. Долгое время Ясногорьем правили они — три или четыре семьи истинных магов, что держали землю страхом и кровной данью. Раз в год каждая деревня отдавала им своё — зерно, скот, а если недород, то и людей, — а те, кто выражал недовольство громче шёпота, горели в собственных избах вместе с крышей над головой. Не за колдовство горели, заметь, — за то, что посмели быть недовольны теми, кто колдовал.
Он замолчал и надолго уставился на обрубки двух пальцев на левой руке.
— Мне было около двадцати, когда чародейский род огненного дома показательно спалил мой дом, чтобы остальные прониклись, — продолжил он тише. — Отец мой в числе прочих взялся за вилы, безнадёжно, разумеется, — против истинного огненного мага вилы годятся не больше, чем солома. Меня спасло только то, что я в тот час чинил изгородь на дальнем поле и увидел дым раньше, чем добежал до дома. Пальцы эти, — он вновь поднял левую руку, — не от того дня. Мальчишка с вилами остался в прошлом. Я был солдатом в дружине молодого княжича Мирослава, — тогда ещё не государя, а просто безрассудного юнца, что первым осмелился собрать людей против чародейских родов вместо того, чтобы платить дань молча, как платили деды и прадеды.
— И вы победили, — заметил я, — ведь Ясногорье, что бы там ни говорили о чародейских родах прошлого, сегодня управлялось князем, а не магами.
— Победили, — подтвердил Шварн без тени торжества в голосе. — Но не мечом против огня: против магии смертный меч — плохой довод, сам знаешь не хуже меня. Победили умом. Мирослав первым понял то, чем твои новые сородичи вязали тебя самого при пленении, — что маг уязвим в мгновение каста, что руки его — самое слабое место во всём теле, что построенный числом и позицией отряд стоит любого одиночного чародея, как бы силён тот ни был. Дружина его научилась убивать магов раньше, чем маги научились этого бояться. Арбалетные залпы с четырёх сторон разом, ловушки на руки, засады в тот миг, когда чародей меньше всего их ждёт. Три чародейских рода вырезали за одно лето — не всех до последнего человека, кто-то бежал, кто-то, говорят, прячется среди простых людей и поныне, — но власть их сломали навсегда. В Ясногорье магию ненавидят предметно: она лично отняла у половины людей за этим костром кого-то, кого они любили.
— У половины? — переспросила Забава с непривычной для неё серьёзностью.
— У меня — отца, — сказал Шварн просто. — У Крома, если он сам не расскажет, — брата, погибшего в том последнем лете. У остальных — кто знает, о своём каждый молчит по-своему.
Кром, до того молчавший, коротко кивнул, не отрывая взгляда от огня, — и по этому скупому, лишённому лишних слов подтверждению я понял, что дальше расспрашивать не стоит: рана оставалась открытой даже спустя десятилетия, просто затянутой той коркой молчания, которую в этих краях, судя по всему, растили у каждого костра.
— Так что да, чужак, — заключил Шварн, снова переводя взгляд на меня, и в этом взгляде подозрение уже граничило с прямым, невысказанным предупреждением. — Магов тут не любят. Все, до единого. Указа никакого не было — работала обычная людская память, у тех, кто достаточно стар, чтобы её иметь. Если среди нас однажды окажется настоящий чародей, я лично прослежу, чтобы он пожалел о выборе места для укрытия.
Я промолчал, глядя в огонь так же неподвижно, как остальные, и надеясь, что темнота скрыла на моём лице чуть больше, чем следовало бы.
IV
Спустя ещё две седмицы удача, до того баловавшая нас щедрыми обозами, отвернулась разом и надолго: два подряд каравана, на которые рассчитывал Кром, попросту не появились на условленных перекрёстках — то ли купцы сменили маршрут, то ли слух о нашей засаде дошёл до них раньше нас самих, — а общая казна отряда отощала настолько, что Купава начала считать вяленое мясо на дни вперёд так же тревожно, как я сам когда-то считал остатки трофейного серебра.
— Есть Липовка, — сказал Кром однажды вечером, разворачивая у костра грубо намалёванную карту здешних земель. — Небольшая, без своей стражи, богаче окрестных сёл — там, по слухам, хороший урожай в этом году и зажиточный староста. Не обоз, но продержимся месяц, если возьмём с умом, без лишней крови.
Решение это далось отряду не так легко, как обычно даются решения насчёт очередного каравана, — я заметил, как быстро переглянулись Купава с Забавой, как поморщился, соглашаясь, Шварн, — грабить безоружных крестьян было делом иного рода, чем облегчать карманы вооружённых охранников на большаке, и даже эти привычные к жестокости люди чувствовали разницу. Но голод — довод весомее совести, и на следующее утро мы двинулись к Липовке.
Село встретило нас промозглой предрассветной тишиной, разбитой резким лаем собак и коротким, испуганным звоном била* на околице, — тревогу подняли раньше, чем мы рассчитывали, но противостоять пятерым (шестерым, считая меня) обученным разбойникам горстке перепуганных крестьян было попросту нечем. Я, вместе с Кромом и Купавой, занимался тем, что и должен был, — сгонял людей к площади, не давая им организовать сопротивление, следил, чтобы никто не побежал за подмогой в соседнее село, — пока Забава и Дрозд шли дом за домом, выгребая зерно и немногочисленное серебро.
Крик я услышал не сразу — женский, короткий, оборвавшийся так же внезапно, как начался, — и не придал ему сперва особого значения: крики в такие утра звучали отовсюду, из каждого второго двора, где хозяева пытались спрятать последнее нажитое от чужих рук. Значение он приобрёл минутой позже, когда со стороны крайнего двора донёсся уже другой звук — глухой, короткий, безошибочно узнаваемый удар клинка о плоть, и следом за ним — тишина куда более страшная, чем любой крик до неё.