Полная версия:
Евтушенко Дважды Ники
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Настоящий, осознанный контроль пришёл через две с половиной седмицы упрямых, однообразных повторений — и объяснение оказалось до обидного простым, из тех, что кажутся очевидными лишь задним числом. Книжник не мог бы повторить этот приём в принципе — не из-за недостатка умения: дело в самой природе его техники. Отклик рождался через неподвижность, через ту самую внутреннюю тишину, что рассыпается от малейшего лишнего движения, — а удар неизбежно есть движение, причём резкое, взрывное, ровно то, что для книжника означает сорванный кастинг. У меня же отклик и без того рождался через разгон тела, через движение, — то есть бросок кулака сам по себе уже был тем состоянием, в котором я умел собирать силу. Оставалось срастить два процесса в один, не разделять их: не «разогнаться, а потом ударить» — разогнать сам удар, как если бы кулак и был тем самым толчком, который я привык посылать отдельно. Стоило мне перестать думать об этом как о двух действиях, взятых по очереди, и начать думать как об одном-единственном, — тело уловило разницу быстрее, чем разум успел до конца её сформулировать.
Первый по-настоящему подвластный воле, не случайной вспышке, удар с магией расколол сухое бревно там, где обычный кулак оставил бы разве что вмятину да разбитые в кровь костяшки. Ощущение было ни на что не похоже: в последний миг перед касанием вес моей руки по ощущениям утраивался, а после удара тут же возвращался к прежней лёгкости, — и я стоял несколько долгих секунд, разглядывая расколотое дерево и собственную, на удивление невредимую кисть, прежде чем позволил себе редкую за последний месяц улыбку. К концу третьей недели я уже мог вкладывать магию в один-два акцентированных удара за весь бой, не в каждый подряд — на это не хватило бы никакого запаса сил, — выбирая момент так же расчётливо, как выбирал бы момент для дальнего броска: тот единственный удар, что решает исход, не украшает его.
Второе открытие этой седмицы касалось уже не удара — самого тела, и здесь я, что было для меня самого неожиданностью, поначалу двигался вслепую, методом проб и растянутых мышц. Мысль пришла ещё во время одного из разговоров с Ратибором о дистанции, вскользь брошенная им фраза о том, что сильнейшие книжники кастуют почти незаметным движением одного пальца, — а что, если кузнец способен направить тот же отклик не в цель снаружи — внутрь, в собственное тело, разгоняя себя, а не бросок?
Первые опыты дались тяжело и почти без результата — я пытался разогнать себя целиком, всем телом сразу, и либо не чувствовал вовсе никакой разницы, либо валился с ног от резкой, необъяснимой слабости в коленях, как от слишком быстрого рывка на холодную мышцу. Настоящий сдвиг случился, когда я перестал пытаться ускорить себя вообще, а вместо этого представил собственное тело мишенью — той же самой мишенью, в которую привык бросать силу извне, только теперь оказавшейся внутри собственной груди. Толчок, направленный в самого себя, пришёл резким, почти обжигающим ударом где-то у сердца, а следом — приливом, будто кто-то одним движением разогнал кровь по жилам вдвое быстрее обычного, стёр усталость в мышцах до едва заметного зуда и на несколько драгоценных мгновений вернул рукам и ногам ту скорость и остроту реакции, какой у меня не было даже в лучшие дни спарринга с Ратибором.
Проверить приём в деле я решился ближе к концу месяца — соорудил из жердей и верёвки грубое подобие маятника с привязанным к нему увесистым камнем, раскачал его на полную амплитуду и попытался поймать на лету обеими руками сперва без магии, а затем, во второй раз, вызвав в себе тот самый разгон. Разница оказалась не постепенной — качественной: без магии камень на бегу задел мне плечо, прежде чем я успел толком среагировать; с магией я поймал его чисто, обеими ладонями, за мгновение до удара, а мир вокруг на те же несколько ударов сердца чуть замедлился, оставляя мне непривычно много времени на то, что обычно занимает долю секунды. Так, понял я тогда, книжники и объясняли легенды о кузнецах, что дерутся, «как безумцы, но не как люди», — на самом деле обычной, честно выученной механикой, которую сам я нащупал в одиночестве оврага, без единого учителя за спиной.
Цена, впрочем, оставалась высокой. Две вспышки, изредка три, если превозмочь себя через силу, — и я валился с ног не хуже, чем после полноценного спарринга с Ратибором, а к вечеру такого дня руки у меня тряслись даже над обычной ложкой похлёбки. Но это было моё, лично моё, найденное без чужой указки, — то, чего, я не сомневался ни секунды, ни один книжник в мире, будь он хоть трижды магистром, повторить бы не смог: их путь и мой расходились в этой точке слишком принципиально, чтобы когда-либо снова сойтись.
V
Оставшиеся дни месяца я решил потратить на то, о чём Ратмира обмолвилась ещё в самом начале моей учёбы, а я тогда пропустил мимо ушей за недосугом: отклик один на всех, а стихии — не запертые за каждым магом двери: русла, куда эту силу можно направить, было бы довольно упорства. Специализация — не потолок способностей: просто то русло, в которое сила утекает охотнее прочих; всё остальное доступно, но чужой, непривычной ценой. Пробовать я решил не чужим путём — повторяя ту самую спокойную, выстраданную неподвижность книжников, на которую у меня и для родной-то стихии ушла добрая седмица, — своим: не покоем — напряжением. Усилием, что рождало кинетический бросок, только теперь направленным в чужое русло, наугад, — тот же зов, только другим, непривычным голосом.
Щит дался легче прочего — не удивительно, если вдуматься: по сути своей это была всё та же кинетика, просто удержанная на месте, не выпущенная броском вперёд. Я представлял себе толчок не летящим к цели — застывшим стеной в паре ладоней перед грудью, — и после десятка неудачных попыток, когда сила либо рассеивалась раньше времени, либо, наоборот, срывалась вперёд обычным броском, у меня наконец получилось удержать перед собой нечто вроде дрожащей, почти невидимой преграды достаточно долго, чтобы отбить ею брошенный мной же самим камень. Держалась эта преграда едва ли дольше пары ударов сердца и рассыпалась при следующей же серьёзной нагрузке — щит из настоящего книжника, я не сомневался, выдержал бы дольше и без сравнения увереннее, — но даже такая, хлипкая и недолговечная защита была значительно лучше, чем ничего, окажись я вдруг без пространства для манёвра.
Огонь я пробовал не спокойно всматриваясь в ладонь, как, должно быть, делала Ярина — так, как привык делать всё остальное: сжимая кулак до дрожи, до белых костяшек, — силой одной хватки пытался выдавить из себя жар, которому полагалось родиться где-то глубже мышц. Первые дни не дали ничего, кроме гудящей от напряжения руки и раздражения на самого себя; затем — слабого, едва уловимого тепла в ладони, не крепче тепла от долгого сжатого кулака; и лишь ближе к концу месяца, вложив в попытку то же взрывное, резкое усилие, которым привык посылать кинетический толчок, я наконец почувствовал, как жар срывается наружу вместе с силой. Получившийся сгусток пламени вышел неказистым, размером немногим больше кулака, и полетел в цель с той же неуклюжей, лишённой изящества силой, с которой новичок бросает в жизни свой первый камень, — но одного такого броска, наверное, хватило бы, чтобы убить человека. Повторить его дважды подряд я не смог бы при всём желании: после единственной вспышки в голове гас свет, а на восстановление уходило не меньше часа полного, беспросветного отдыха. Ярине, я не сомневался, на это бы требовались не часы измождённого отдыха — несколько спокойных вдохов, — но её путь к этому огню шёл через годы, каких у меня попросту не было, и я не собирался обманывать себя насчёт разницы между её мастерством и моим неуклюжим подражанием.
Кровь давалась не жаром и не броском: усилием гораздо более тонким, изматывающим — мышечным лишь отчасти, точнее, каким-то совсем другим, для которого у меня даже не нашлось привычного слова. Я пробовал напрягать что-то глубже, чем руку или грудь, силясь вслушаться в собственный пульс, — и первые седмицы не находил ничего, кроме обычного, ничем не примечательного стука сердца. Прорыв, когда он всё же случился, пришёл через ту же резкую вспышку усилия, что рождала кинетический бросок, — только направленную внутрь, на сам ток крови в жилах, не наружу и не в собственное тело для разгона. Я наконец различил слабый, едва слышный гул собственной крови — не власть над ним, просто присутствие, ставшее вдруг ощутимым. Дальше этого я не продвинулся ни на шаг: почувствовать чужую кровь на расстоянии, не говоря уже о том, чтобы направить чужую волю через неё, как это, по слухам, умел кто-то по-настоящему одарённый в этом русле, оставалось для меня недостижимо — моё кровное мастерство начиналось и заканчивалось на собственном, едва слышном пульсе.
Воздух я пробовал от скуки, уже почти отчаявшись выкроить из месяца ещё что-то новое, — и неожиданно нашёл в нём больше отклика, чем ожидал. Резкий, короткий выдох силы, вложенный в короткое, почти хлёсткое движение раскрытой ладони, поднимал у самой земли короткий, злой вихрь пыли и палой листвы — достаточно, чтобы на мгновение ослепить воображаемого противника или сбить с ног брошенный в мою сторону лёгкий предмет, но не более того. Настоящей режущей кромки, способной, по слухам, рассечь дерево на расстоянии, я так и не добился ни разу, — лишь грубый, неприцельный порыв, годный на то, чтобы отвлечь, не убить.
Земля далась труднее всего и принесла меньше всего пользы. Я пробовал давить силой вниз, в саму почву под ногами, — и в лучшие дни добивался разве что того, что рыхлая земля под моими ступнями на мгновение уплотнялась, становясь твёрже утоптанной тропы, а трава вокруг слегка приминалась. Ни трещины в камне, ни движения самой земли, как, по слухам, умели редкие мастера этого русла, мне вызвать не удалось — и в конце концов оставил эту стихию как единственную из пяти чужих, в которой не добился вообще ничего, достойного упоминания.
К исходу месяца я честно признал самому себе: ни в одной из этих чужих стихий я не был и не собирался в ближайшее время становиться мастером. Разница между мной и такими, как Ярина, была не в закрытых дверях: Ратмира была права, они оставались открыты для любого, кто готов был толкнуть их достаточно сильно, — а в годах. Они оттачивали свою, избранную стихию заметно дольше, доводя её до того изящества, которого мне за один-единственный месяц было взять попросту неоткуда. Я оставался в каждой из этих стихий не более чем способным любителем, стучащимся в чужую дверь напряжением там, где хозяева этих дверей открывали их одним лишь спокойным дыханием.
По-настоящему моим — единственным, что не мог повторить ни один книжник в мире, будь он хоть трижды магистром и хоть в дюжине стихий разом, — оставалась не какая-то из этих чужих сил — сама кузнечная техника: способность влить отклик прямо в удар, в движение, в собственное разогнанное тело, минуя ту неподвижность, без которой книжник не мог собрать силу в принципе. Именно в ней, не в горстке слабых, любительских искр чужих стихий, заключалось моё настоящее преимущество, и на ней же, не на россыпи полуосвоенных чужих ремёсел, мне предстояло строить всё, что ждало впереди.
В последний свой поход за припасами перед тем, как окончательно решить, куда двигаться дальше, я застал торговку одну и непривычно тихой.
— Уезжаю я отсюда по осени, — сказала она вдруг, без всякой видимой связи с покупкой. — К дочери, в другое село, подальше от тракта. Года не те уже... каждый год смотреть, как у нас на площади кого-то к столбу привязывают — за то, что кому-то почудилось.
Больше она ничего не добавила, а я не стал расспрашивать, чувствуя в этой короткой, невольной откровенности не приглашение к разговору — скорее усталость человека, которому просто нужно было сказать это вслух хоть раз, кому угодно, — и, расплатившись, ушёл в лес в последний раз собирать вещи.
VI
К концу месяца, разглядывая на закате собственные, огрубевшие от постоянной работы ладони, я понял, что тот человек, что вошёл в этот лес беглецом с чужим клинком и мешком трофейного серебра, успел за это время стать кем-то другим. Не сильнее Ратибора и не быстрее книжника, не мастером крови и не чародеем огня — но человеком, который своими руками, без единого учителя за плечом, нащупал в себе не одну — сразу несколько дверей туда, где раньше была только одна.
Кинетика оставалась моим домом — быстрой, дешёвой, послушной почти любому замыслу, а вместе с ней и та единственная дверь, которую не мог открыть ни один книжник в мире, сколько бы стихий он ни знал: удар, в который вплетена сила, и тело, разогнанное собственным же откликом. Книжная неподвижность и горстка чужих стихий — щит, огонь, кровь, воздух, слабая, почти бесполезная земля — были и остались лишь пристройками к этому дому: полезными, местами даже опасными для чужого, но никогда не заменяющими главного клинка, откованного тем же самым, привычным путём, что и с самого первого дня в этом мире.
Пора было решать, куда двигаться из этого оврага, — но решение это, по крайней мере, предстояло принимать мне одному, впервые без Ордена, без Счётчиков и без чужих глаз за плечом.
Глава 24
I
Ушёл я из оврага на третий день после последнего разговора с торговкой — налегке, с трофейным клинком за поясом, мешком поредевшего серебра и той неопределённостью в голове, с которой обычно стоят на распутье, не зная толком, какая из дорог хуже. Ясногорье тянулось передо мной пёстрым лоскутным одеялом из полей, перелесков и редких деревень, и я шёл на юго-восток, наугад, просто чтобы увеличивать расстояние между собой и всем, что осталось позади, — Заводьем, Перевозом, Городцом, самим Чернолесьем.
На исходе второго дня пути, когда тракт нырнул в очередной перелесок, погустевший настолько, что солнце пробивалось сквозь кроны редкими пятнами, я почувствовал неладное — не магией, не выученным за два месяца чутьём, а самой обычной, звериной настороженностью, просыпающейся в любом человеке, когда лес вокруг слишком резко перестаёт шуметь. Птицы замолчали. Ветер, минуту назад шелестевший в листве ровным, привычным гулом, стих сам по себе.
Я остановился посреди тракта — и тогда увидел их.
Из-за деревьев по обе стороны дороги, не спеша, без единого лишнего звука, выступили люди в броне: четверо с арбалетами, уже взведёнными и наведёнными на меня с четырёх разных углов, — кольцом, геометрически безупречным построением, не оставлявшим ни одного направления для рывка: с любой стороны меня ждал бы болт в спину или в грудь. Следом, из того же перелеска, вышли пятеро с обнажёнными мечами — плотным, слаженным полукольцом, замыкая последний свободный сектор позади арбалетчиков, так что бежать назад, в глубь леса, было настолько же бессмысленно, как бежать вперёд.
Учебник по военному делу Средневековья, ожививший сам себя и решивший наглядно проиллюстрироваться прямо на моей собственной шкуре, — вот что пришло мне в голову в первую секунду, нелепо и совершенно не вовремя, но я давно заметил за собой эту привычку: чем реальнее была опасность, тем более отстранённо, почти со стороны, начинал работать разум, будто прятался в сарказме от того, что происходило на самом деле.
Броня на них была без вычурности — простая, потемневшая от времени сталь, поверх которой шли одинаковые тёмно-синие накидки с вышитым бледно-жёлтым солнцем над стилизованной горой.
Из-за спин мечников вышел старший — плотный, седеющий на висках мужчина лет сорока пяти, с задубевшим на ветру, испещрённым морщинами лицом человека, прослужившего едва ли не всю сознательную жизнь, и с той спокойной, лишённой всякой суеты уверенностью в движениях, свойственной людям, для которых подобные сцены давно стали привычной рутиной.
— Не советую тянуться к клинку, — сказал он ровным, будничным тоном — точь-в-точь как с ребёнком у горячего котелка. — Мои люди метки. А ты, как ни был бы проворен, не остановишь разом четыре болта с четырёх сторон. Даже если ты и есть тот, о ком нам донесли.
— А донесли обо мне что? — спросил я как можно ровнее, хотя внутри уже понимал ответ.
— Что в лесах за Заводьем месяц кряду жил чужак, — сказал старший, не отрывая от меня взгляда. — Бил кулаком по брёвнам — раскалывались не хуже, чем под топором. Ловил зайцев голыми руками там, где ни один охотник в здравом уме не угнался бы. А односельчане, завидевшие его за этим занятием, крестились и обходили место стороной. Одного свидетеля хватило, чтобы весть дошла до острога, а острогу — чтобы снарядить за тобой отряд. Магия в Ясногорье не карается сожжением всегда и без разбору, вопреки тому, что думают о нас в соседних землях, — но и не остаётся безнаказанной никогда. Дальше пусть решает судья. Не я.
Я мгновенно понял, о ком речь. Торговка скорее прикусила бы язык, чем меня выдала — значит, кто-то другой, случайный, из тех, кого я, увлёкшись охотой на живую дичь, попросту не заметил среди деревьев. Достаточно было одного взгляда со стороны, одного суеверного, напуганного свидетеля, чтобы месяц осторожности пошёл прахом за один-единственный неосторожный день.
— Я обычный путник, — сказал я, зная заранее, что это бесполезно, но не видя иного хода, кроме как хотя бы попытаться. — Ищу работу, шёл через лес, случайно наткнулся на подходящее место для лагеря...
— Не трать слова, — оборвал меня старший без злости, почти сочувственно. — Мы не первый год этим занимаемся, лжецов узнаём быстрее, чем они успевают договорить. Хочешь — молчи всю дорогу, никто тебя за это пальцем не тронет. Но кольцо не разомкнётся, что бы ты ни сказал. Раскрой руки в стороны, медленно. Опустись на колени. Дальше мы сами.
Я стоял ещё долю секунды, взвешивая — не всерьёз, по одной лишь въевшейся привычке всегда искать выход даже там, где его нет, — все возможные варианты. Кинуться на ближайшего арбалетчика в надежде уйти рывком раньше, чем остальные трое успеют довернуть прицел? Четыре стрелка, обученных, судя по построению, работать именно против таких, как я, — и три оставшихся болта, летящих в тело, пока я разбираюсь с одним. Один-единственный урок, вбитый в меня ещё Ратибором на дворе за конюшнями, вернулся сейчас с пугающей ясностью: маг умирает не от превосходящей магии, а от обычного смертного, знающего, куда бить и когда стрелять. Двадцать солдат укладывают среднего мага в лобовом бою — а тут хватило бы и половины этого числа, расставленных ровно так же грамотно, как расставили меня сейчас.
Шансов не было. Во всяком случае, не таких, ради которых стоило бы рисковать единственным, что у меня в этом мире оставалось по-настоящему своим, — собственным телом.
Я раскрыл руки и медленно опустился на колени, чувствуя под ними твёрдую, утрамбованную многими ногами землю тракта, а где-то внутри — ту же самую холодную, узнаваемую пустоту, поселившуюся во мне после ночи у леса с двумя мёртвыми наёмниками. Только сейчас в этой пустоте было не привычное отстранённое спокойствие: поднималось то, чего я не испытывал уже очень давно, — настоящий, неприкрытый страх.
II
Связывали меня двое — быстро, привычными движениями, без единого лишнего слова. Сперва запястья за спиной, туго, до онемения в кончиках пальцев, — а следом, к моему удивлению, ещё один виток верёвки лёг отдельно, охватывая уже сами кисти, прижимая пальцы друг к другу так плотно, что пошевелить хотя бы одним из них по отдельности стало попросту невозможно.
— Не в первый раз вяжете таких, как я, — сказал я, наблюдая за этой второй, лишней на первый взгляд петлёй.
— Не в первый, — коротко подтвердил один из вязавших, не поднимая взгляда от узла. — Сильнейшие из вашего брата колдуют одним пальцем, почти незаметным движением, — нам про это прекрасно известно, и мы не настолько глупы, чтобы оставить тебе хоть один свободный. Даже если ты из тех, кто бьёт кулаком, а не тычет пальцем издали, — рукам твоим сегодня придётся помолчать так же, как и языку.
Слова его легли поверх старой лекции Ратибора настолько точно, что мне на мгновение стало не по себе от этого совпадения — неужели тут все знают о слабостях мага.
Клетка, в которую меня погрузили, была сработана добротно, явно не на скорую руку, — узкая повозка, обитая изнутри чем-то вроде дублёной кожи, с редкими, толщиной в палец прутьями: достаточно частыми, чтобы не пропустить внутрь ничего крупнее ладони, и слишком узкими, чтобы протиснуть между ними хоть кисть. Дверь заперли на замок снаружи, а сверху, на крышу повозки, безо всякого объяснения набросили плотную тёмную ткань, оставив мне только узкую полосу света у самого пола, — то ли для того, чтобы я не видел дороги, то ли просто по многолетней привычке не показывать пленникам того, чего им знать не полагалось.
Ехали мы, судя по солнцу, временами пробивавшемуся узкой полоской под краем ткани, на юго-восток — туда же, куда я и сам направлялся до встречи с кольцом арбалетчиков, только теперь уже не по собственной воле. Никто ничего мне не объяснял: ни куда везут, ни что будет дальше, ни сколько продлится дорога, — тишина эта, я подозревал, была такой же продуманной частью дела, как и вторая петля на запястьях: неизвестность выматывает пленника вернее любых угроз, произнесённых вслух.
Впервые за все два месяца магической выучки я в полной мере ощутил то, что Ратибор пытался вложить в меня одной лишь фразой на дворе за конюшнями, — всепоглощающий ужас беспомощности, который не имеет ничего общего со страхом смерти в обычном бою, где у тебя хотя бы есть кулаки и выбор, куда их направить. Здесь у меня не было ничего. Руки, стянутые до немоты, отказывались давать даже намёк на тот привычный гул, обычно поднимавшийся во мне перед броском. Дело было не в магии — она никуда не делась. Просто без движения, без напряжения, без самой возможности сжать кулак или толкнуть силу через палец отклик оставался запертым внутри — так же надёжно, как я сам был заперт в этой обитой кожей клетке.
Мысли, разумеется, крутились вокруг одного и того же — вокруг девушки на помосте в Заводье, вокруг крика, до сих пор иногда всплывавшего в памяти в самый неподходящий момент. Сожгут ли меня так же, публично, на глазах у толпы, которой нет никакого дела до того, настоящий ли я маг или нет? Или, зная обо мне чуть больше, чем знали о той несчастной, выберут способ понадёжнее — отрубят кисти там же, за колени, без суда и заседаний, просто чтобы навсегда закрыть тот единственный канал, через который я вообще способен был причинить кому-то вред? Оба образа стояли перед глазами настолько ясно, что я поймал себя на том, что дышу чаще, чем позволял себе даже перед самым тяжёлым спаррингом с Ратибором.
В Смородине, помнится, при дворе государя Всеслава открыто говорили, что южный сосед магов не жалует, — эту фразу я слышал ещё от случайных обмолвок Первуши и Ратмиры, задолго до того, как сам ступил на ясногорскую землю. Но одно дело — знать общими словами, что где-то там, за границей, магов недолюбливают чуть сильнее обычного; и совсем другое — на собственной шкуре узнать, что за этой нелюбовью стоит отлаженная, годами отточенная система: специально обученные отряды, знающие в точности, как вязать руки истинному магу, знающие про кузнечный удар и про палец книжника, знающие, куда бить и что говорить, чтобы пленник не питал напрасных иллюзий насчёт побега. У Ясногорья, судя по всему, была очень хорошая внешняя пропаганда — достаточно хорошая, чтобы даже сосед, десятилетиями следивший за соседом, недооценил истинный масштаб того, с чем я только что столкнулся.
Повозку трясло на ухабах, свет под краем ткани медленно смещался, пока не погас вовсе, — и я, обездвиженный, безголосый по сути, хоть и не по факту, в первый раз за всё это бегство не строил в голове ни одного плана, ни одного сценария победы. Просто ехал вперёд, в темноту, слушая скрип колёс и стук чужих подков, и ждал.
III
Первым знаком того, что дорога пошла не по плану, стала тишина — внезапная и от того особенно жуткая: стук копыт впереди резко оборвался, и почти сразу же следом раздался сухой, деревянный щелчок, а за ним — короткий, придушенный вскрик где-то у передних лошадей.
Повозку тряхнуло — резко, боком, точно возница, испугавшись, рванул поводья не в ту сторону, — и я услышал свист, целую серию свистов, коротких и злых, режущих воздух с той характерной, ни на что не похожей нотой, с которой летит арбалетный болт, только теперь эти болты летели мимо клетки, туда, где секунду назад ещё цокали копыта. Кто-то закричал уже по-настоящему, от боли, — и почти сразу после этого раздался лязг стали о сталь, глухие удары, ещё один короткий вскрик, оборвавшийся так же резко, как начался.
Бой — если это вообще было честным словом для того, что происходило снаружи, — длился на удивление недолго: от силы полминуты хаотичного, короткого шума, гораздо меньше, чем нужно было бы девяти вооружённым, обученным бойцам, чтобы разобраться с любым нападающим отрядом. Потом снова наступила тишина — на этот раз другая, более плотная, лишённая прежней настороженной готовности.