Елена Логос Галопом за счастьем

К концу недели обида сменилась глухой, ноющей болью в груди, которая не проходила ни днём, ни ночью. Марго была права. Марго, которую она когда-то считала истеричкой, была абсолютно, стопроцентно права. «Он использовал меня и вышвырнул. Ему просто нравится процесс. Охота. А когда ты ему надоешь — он точно так же вышвырнет тебя». Элла вспоминала эти слова снова и снова, и они жгли её изнутри, как кислота. Сначала — охота. Шале, галерея, самолёт, Венская опера. А потом — тишина. Потому что охота закончилась. Потому что он получил то, что хотел. Потому что она ему надоела.

И теперь она осталась одна. Беременная. С ребёнком под сердцем, о котором он даже не знает. И с горьким, выворачивающим душу чувством, что она сама во всём виновата. Он не обещал ей ничего. Он говорил красивые слова — но красивые слова ничего не стоят, если за ними не стоят поступки. Он признавался в любви — но где теперь эта любовь? Растворилась в австрийском контракте? Испарилась вместе с букетами и записками?

Элла пыталась набрать его снова. Один раз, второй. Телефон звонил, но трубку никто не брал. На третий раз включился автоответчик, и она, запинаясь, пробормотала: «Алан, это Элла. Нам нужно поговорить. Это правда важно. Пожалуйста, перезвони». Он не перезвонил. И на четвёртый раз она уже не стала звонить. Гордость — то немногое, что у неё осталось, — не позволяла.

Вечерами она сидела в своей квартире, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Иногда ей казалось, что всё это — дурной сон. Что она сейчас проснётся — и снова окажется в шале, у камина, в его объятиях. Но тошнота по утрам, которая никуда не делась, напоминала: это не сон. Это реальность. И в этой реальности она — одна.

Она ещё не решила, что будет делать. Оставлять ребёнка или нет? Рожать от человека, который исчез, даже не попрощавшись? Рассказывать ли ему вообще? Ответов не было. Была только пустота. И страх. И тихий, едва слышный голос внутри: «Матвей... Матвей бы так не поступил». Но Матвей, наверное, уже забыл о ней. И она сама виновата в этом — сама его оттолкнула, сама выбрала не того. И теперь пожинала плоды своего выбора.

А в загородном доме, где поселились Марго и Виктор, жизнь била ключом. Марго, которая поначалу была готова ждать два месяца ради идеального платья и идеального торта, вдруг осознала то, о чём ей деликатно намекнул садовник: сентябрь в этом году обманчив. Сейчас — золотая осень, розы ещё цветут, листва только начинает желтеть. Но через два месяца — а именно в конце октября или начале ноября, на которые она изначально нацеливалась, — в саду будет уже не до свадьбы. Мокрые голые ветки, пожухлая трава, лужи на дорожках и холодный ветер, от которого не спасёт никакая арка из роз.

Идея свадьбы в саду, которую она так лелеяла, оказалась под угрозой.

— Нет, — сказала она Виктору в понедельник утром, решительно откладывая каталог с платьями. — Мы не можем ждать два месяца.

— Почему? — он оторвался от газеты.

— Потому что через два месяца в саду будет не романтика, а фильм ужасов. Голые деревья, слякоть, холод. Я не хочу дрожать под аркой из роз, которые к тому времени уже завянут. Я хочу, чтобы было красиво. По-настоящему красиво. Как в моих мечтах.

— Значит, нужно ускориться, — спокойно сказал Виктор, откладывая газету. — Ты же помнишь, что я говорил? Доплати за скорость.

— Ты говорил это о кондитере, — напомнила Марго.

— Это работает со всеми, — он усмехнулся. — С дизайнерами, с флористами, с музыкантами. Все готовы ускориться за дополнительную плату. Надо только предложить сумму, от которой они не смогут отказаться.

Марго задумалась. Она привыкла всего добиваться сама, своим трудом, своим характером. Ей было непривычно полагаться на деньги — не свои, а чужие. Но Виктор был прав. У неё был шанс получить свадьбу мечты — и получить её сейчас, пока сад ещё цветёт, пока солнце ещё греет, пока осень ещё золотая, а не серая и промозглая. И этот шанс нельзя было упускать.

— Хорошо, — она взяла телефон. — Я обзвоню всех. Дизайнера, кондитера, флориста, музыкантов. И назначу новую дату. Две недели. Думаю, за две недели можно успеть.

— Две недели? — Виктор удивлённо поднял бровь. — Какая скорость, мне это нравится. А ты уверена, что это реально?

— Если ты готов платить — я готова организовать, — она лукаво улыбнулась. — Это будет мой шедевр.

— В таком случае — действуй, — он взял её руку и поцеловал. — Я в тебя верю.

И Марго принялась за дело. За следующие два дня она обзвонила всех, кто был задействован в подготовке. Дизайнер, которая должна была шить платье, сначала засомневалась — у неё действительно была запись на месяц вперёд, — но когда Марго назвала сумму надбавки за срочность, её сомнения волшебным образом испарились. «Через две недели? Будет готово. Я подключу дополнительных швей. Вы будете самой красивой невестой в округе».

Кондитер, услышав про доплату, тоже согласился подвинуть очередь. Флорист заверила, что розы нужных оттенков она найдёт — даже если для этого придётся везти их самолётом из Голландии. Музыканты подтвердили свободную дату. Единственное, что оставалось неизменным, — это место. Сад. Их сад. Тот самый, который Марго полюбила с первого взгляда.

— У нас есть дата, — объявила она Виктору вечером, усталая, но довольная. — Через две недели, в субботу. В саду. Погода будет волшебной, я надеюсь.

— А если нет?

— Тогда поставим шатёр. Прозрачный, с гирляндами. Всё равно будет красиво. Я всё продумала.

— Я в этом не сомневался, — он обнял её. — Я вообще в тебе никогда не сомневаюсь.

И она, прижавшись к его плечу, чувствовала себя абсолютно, стопроцентно счастливой.

А Виктор тем временем решал другую задачу — ту, которую откладывал уже несколько недель. Семейный ужин. Тот самый, на котором он планировал объявить о своей помолвке. Алан, под разными предлогами — то деловые переговоры, то срочная поездка, то ещё что-то, — переносил эту встречу уже трижды. Но больше Виктор ждать не собирался.

— Сынок, — сказал он по телефону в середине недели, и в его голосе не было ни капли просительных интонаций — только спокойная, уверенная власть человека, который привык, чтобы его распоряжения выполнялись. — Я понимаю, что ты занят. Но этот ужин откладывался трижды. Больше я переносить не намерен.

— Отец, у меня правда сложный период...

— У всех сложный период, — перебил Виктор. — Жду тебя в субботу в «Гранд-отеле». В семь вечера. Это не обсуждается.

Пауза. Алан явно колебался. Виктор почти слышал, как скрипят шестерёнки в его голове — он явно прикидывал, можно ли ещё раз перенести, и понимал, что нельзя.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Суббота. В семь. Я буду.

— Вот и славно, — сказал Виктор и отключился.

Он положил телефон на стол и задумался. Что-то было не так с Аланом. Что-то в его голосе. Но Виктор отбросил эти мысли. В конце концов, это не его дело. Его дело — собрать семью за одним столом и объявить о своей помолвке и пригласить на свадьбу. Остальное — потом.

А тем временем Алан, положив трубку, долго сидел в своём кабинете, глядя в окно на огни вечернего города. Суббота. Семейный ужин, на который он уже пригласил Эллу.

Он не звонил ей уже больше недели. Сам не понимал, что с ним происходит. Увидев Матвея с девушкой в конюшне, увидев, как они целуются, — он вдруг осознал, что азарт соперничества, который так долго подогревал его интерес к Элле, исчез. Испарился. И вместе с ним исчезло что-то ещё — то самое чувство, которое он принимал за любовь.

Он вспоминал Эллу — и чувствовал пустоту. Он не скучал по ней. Не рвался увидеть её. Не думал о ней перед сном. Та страсть, которая горела в нём в шале, в галерее, в самолёте, — она погасла. Не потому, что Элла стала менее красивой или менее желанной. А потому, что Алан Раевский не умел любить долго. Он умел завоёвывать. Он умел добиваться. Он умел быть лучшим — для этого он и включился в гонку с Матвеем. Но когда гонка закончилась, когда выяснилось, что соперник сошёл с дистанции, — интерес пропал.

Он осознавал, что поступает с Эллой жестоко. Что она ждёт его звонка. Что она, наверное, места себе не находит. Но он не знал, что ей сказать: «Прости, я тебя больше не люблю»? «Прости, я перегорел»? «Прости, всё кончено»? Он никогда не умел расставаться красиво. Он просто исчезал — и ждал, пока женщина сама всё поймёт. Так было с Марго. Так было с другими. Так, видимо, будет и с Эллой.

Но ужин... Чёртов ужин. Значит, придётся позвонить ей. Придётся снова включить обаяние, сделать вид, что всё в порядке. А потом... Потом он что-нибудь придумает. Может быть, после ужина всё решится само собой.

Он взял телефон, нашёл номер Эллы и нажал кнопку вызова. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Она не брала трубку. Он сбросил и написал сообщение:

«Элла, прости за долгое молчание. Австрийцы меня замотали. Я знаю, что виноват, и готов загладить вину. В субботу — семейный ужин с моим отцом. Пожалуйста, ответь. А.»

Он отправил сообщение и откинулся в кресле, глядя на экран. Ответа не было ни через минуту, ни через час. Элла читала его сообщение — он видел две синие галочки, — но не отвечала.

Алан вдруг почувствовал что-то, чего не чувствовал давно: неуверенность.

Он не знал ответа. И от этого на душе было муторно.

Сообщение от Алана пришло поздно вечером, когда Элла уже лежала в постели, глядя в потолок и в тысячный раз прокручивая в голове одну и ту же мысль: «Он не позвонит. Он больше никогда не позвонит. Всё кончено». Она уже почти убедила себя в этом. Почти смирилась. Почти начала придумывать план действий на будущее — на то будущее, в котором она одна, с ребёнком под сердцем и с разбитым вдребезги сердцем.

И тут телефон завибрировал.

Она вздрогнула, взяла его в руки и увидела на экране имя. «Алан». Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, отдаваясь в висках. Пока думала, звонок прекратился и пришло уведомление. Она открыла сообщение и прочитала его дважды, трижды, четырежды, не веря собственным глазам.

«Элла, прости за долгое молчание. Австрийцы меня замотали. Я знаю, что виноват, и готов загладить вину. В субботу — семейный ужин с моим отцом. Пожалуйста, ответь. А.»

Она отложила телефон и несколько часов просто лежала, переваривая прочитанное. Он написал. И он звал её на семейный ужин. Тот самый ужин, который переносился уже трижды и который, по его словам, был очень важен.

Элла закрыла глаза, и в голове у неё началась та самая внутренняя борьба, которая изматывала её последние недели. Один голос — горький, обиженный — шептал: «Он не звонил тебе больше недели. Больше недели! Ты ждала, ты мучилась, ты плакала в подушку, а он был занят австрийцами? Не смеши. Он просто потерял к тебе интерес, а теперь вспомнил.».

Другой голос — робкий, полный надежды — возражал: «Но он же позвал. Он же написал, что хочет загладить вину. Если бы я была ему безразлична, разве стал бы он звать меня на семейный ужин? Знакомство с отцом — это серьёзный шаг. Это не просто свидание в ресторане. Это — семья».

Элла села в постели и обхватила колени руками. Она вспомнила, как Алан прислал ей платье для первого ужина в «Империале» — то самое, которое сидело на ней как влитое. Как присылал Светлану, визажиста, чтобы она помогла ей собраться. Как потом прислал ей новое платье — для приёма. А потом для этого ужина... Они ведь обсуждали это. Ещё до Вены, кажется, или сразу после. Алан говорил: «Я хочу, чтобы ты пошла со мной». И тогда она согласилась. Тогда всё было иначе — тогда они ещё не спали вместе в самолёте, тогда она ещё не призналась ему в любви под звёздами над облаками, тогда она ещё не была беременна.

А теперь всё изменилось. И этот ужин был для неё не просто семейным мероприятием. Это был шанс. Возможно, последний шанс поговорить с ним по-настоящему. Рассказать о ребёнке. Понять, что между ними всё-таки есть — или уже нет.

Она взяла телефон и, всё ещё колеблясь, набрала ответ:

«Я пойду. В субботу. Я буду готова. Э.»

И нажала «отправить».

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Спасибо. Я пришлю машину. И Светлану. А.»

Элла прочитала сообщение и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. После недели молчания. После её слёз и сомнений. Она убедила себя, что всё хорошо. Что австрийцы действительно его замотали. Что он устал, был занят, не мог вырваться. Что теперь всё наладится. Что ужин — это доказательство серьёзности его намерений. Он же не стал бы звать её знакомиться с отцом, если бы она была для него просто временным увлечением? Не стал бы, правда?

Она повторяла это себе снова и снова, пока чистила зубы перед сном, пока ложилась в постель, пока закрывала глаза. «У них всё хорошо. Он её любит. Субботний ужин всё исправит. И она расскажет ему о ребёнке — и он обрадуется. Может быть, сначала удивится, но потом обрадуется. Потому что он говорил, что хочет быть с ней. Что она — та самая».

С этой мыслью она и заснула — с надеждой, которая, как тоненький росток, пробилась сквозь толщу отчаяния. И ей снилась Вена. Опера. Звёзды над облаками. И Алан. Алан, который держит её за руку и говорит: «Ты — моя».

А в это же время, в маленькой съёмной квартире Матвея на окраине города, происходило совсем другое. Тихое. Нежное. Настоящее.

После той прогулки к старой мельнице, после вечера в конюшне, после поцелуя, который был уже совсем не невесомым, они с Алисой стали видеться ещё чаще. Она приезжала к нему после работы в приюте, иногда с Гретой, иногда без. Он ждал её с ужином — простым, домашним, приготовленным своими руками. Она хвалила его стряпню, смеялась, рассказывала о своих подопечных. И каждый вечер, проведённый вместе, делал их ближе.

В тот вечер всё случилось само собой. Они сидели на его стареньком диване, смотрели какой-то глупый фильм, который ни один из них не мог бы пересказать, и ели попкорн из одной миски. Грета спала в кресле, свернувшись калачиком. За окном моросил мелкий сентябрьский дождь, барабаня по подоконнику и создавая уютный, камерный фон. В комнате было тепло и пахло корицей — Матвей, как всегда, испёк булочки.

Алиса повернулась к нему и вдруг замерла, глядя в его зелёные глаза. В полумраке комнаты, освещённой только экраном телевизора, они казались почти чёрными, но в них горел тот самый тёплый, живой огонёк, который она заметила ещё в их первую встречу.

— Знаешь, что я поняла? — спросила она тихо.

— Что?

— Что я люблю тебя.

Она сказала это просто. Без пафоса, без театральных пауз. Так, как говорят о чём-то само собой разумеющемся: «Завтра будет дождь», «Кофе остыл», «Я люблю тебя». И от этой простоты у Матвея перехватило дыхание.

— Алиса... — начал он.

— Нет, подожди, — она приложила палец к его губам. — Я не жду, что ты ответишь мне тем же. Я просто хочу, чтобы ты знал. Ты — самый лучший человек из всех, кого я встречала. Ты добрый. Ты заботливый. Ты печёшь булочки с корицей и разговариваешь с лошадьми. И когда ты улыбаешься, у меня внутри всё переворачивается. Я не знаю, что будет дальше, но я знаю, что сейчас, здесь и теперь — я люблю тебя.

Матвей смотрел на неё, и внутри у него что-то происходило. Что-то важное. То, чего он не чувствовал уже очень давно — может быть, никогда. Не страсть, которая сносит голову. Не азарт, который заставляет бороться за женщину. А покой. Глубокий, тёплый покой. И благодарность. И нежность.

— Я тоже люблю тебя, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я понял это не сразу. Но теперь — знаю точно. Ты вылечила меня, Алиса. Сама того не зная. Ты просто была рядом — с Гретой, с круассанами, с этим своим смехом. И боль, которая жила во мне, прошла. Её больше нет. Есть только ты.

Она улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы. А потом он наклонился и поцеловал её. И этот поцелуй был уже совсем другим — не лёгким и невесомым, не благодарным, не пробным. Это был поцелуй двух людей, которые наконец-то нашли друг друга. Которые перестали бояться. Которые поняли: вот оно. То самое. Ради чего всё было.

Той ночью они впервые стали близки. Это не было похоже на то, что Матвей испытывал раньше. В этой близости не было исступления, не было пожара, который сжигает дотла. В ней было что-то гораздо более глубокое и важное: доверие. Абсолютное, безоговорочное доверие. Алиса отдавалась ему с той же простотой и искренностью, с какой делала всё в своей жизни. Она не играла, не кокетничала, не пыталась казаться опытнее или соблазнительнее. Она была собой — настоящей, живой, тёплой. И Матвей принимал её всю, без остатка.

Их близость была нежной и неторопливой. Они изучали друг друга так, как изучают самую дорогую книгу, которую хочется читать медленно, смакуя каждую страницу. Он касался её так, словно она была сделана из самого хрупкого фарфора, а она отвечала ему с той же бережностью. И когда они наконец заснули в объятиях друг друга, за окном уже рассвет, и дождь наконец-то стих.

Утром Матвей проснулся первым. Он лежал и смотрел на Алису, которая спала, положив голову ему на плечо и смешно посапывая во сне. Её волосы разметались по подушке, на губах застыла лёгкая улыбка. Грета, забравшаяся в кровать и устроившаяся в ногах, открыла один глаз, посмотрела на него с выражением «ну ты смотри, не обижай мою хозяйку» и снова заснула.

И Матвей вдруг понял: он счастлив. По-настоящему счастлив. Без оговорок, без «но», без оглядки на прошлое. Всё, что было раньше — Элла, боль, ожидание, — всё это осталось где-то далеко, в другой жизни. А в этой жизни была Алиса. И Грета. И булочки с корицей. И рассвет за окном.

Он поцеловал Алису в макушку и прошептал:

— Я люблю тебя.

Она не проснулась, но улыбка на её губах стала чуть шире. Как будто даже во сне она слышала его слова.

Дни летели быстро. Суббота приближалась неумолимо, и каждый из наших героев готовился к ней по-своему. Марго заканчивала последние приготовления к свадьбе и нервничала из-за прогноза погоды. Виктор репетировал речь, которую собирался произнести на ужине, и надеялся, что воспримут его новость достойно. Матвей и Алиса, в свою очередь, просто радовались жизни и тому, что рядом — человек, который любит. Алан готовился к неприятному разговору с отцом и надеялся, что Элла не заметит перемены в его поведении.

И только Элла, стоя перед зеркалом в своей спальне и примеряя платье, пыталась унять дрожь в руках и убедить себя, что всё будет хорошо. Что субботний ужин — это не конец, а начало. Начало новой главы в её жизни.

Она ещё не знала, насколько будет права. И насколько сильно ошибётся.

Суббота, которой так ждали и так боялись, наступила. Утро выдалось ясным и по-осеннему прохладным — солнце ещё грело, но в воздухе уже чувствовалась та особенная, чуть горьковатая свежесть, какая бывает только в середине сентября. Листья на деревьях начали желтеть, но всё ещё держались за ветки, словно не желая сдаваться наступающей осени.

Марго проснулась в их загородном доме с первыми лучами солнца и первым делом потянулась к своему свадебному блокноту, который лежал на прикроватной тумбочке. Сегодня у неё был решающий день — день, когда она должна была окончательно утвердить меню, встретиться с флористом, который обещал привезти образцы цветов для арки, и принять первую примерку платья. Дизайнер работала с утра до ночи, подключив двух дополнительных швей, и обещала, что к вечеру платье будет готово для первой примерки. Марго предвкушала этот момент, как маленькая девочка предвкушает день рождения.

Она накинула халат и спустилась на кухню, где уже хозяйничал повар — тот самый, которого нанял Виктор. Аромат свежесваренного кофе и ванили наполнял дом, и Марго, вдыхая его, чувствовала, как внутри разливается тепло и покой. Её жизнь наконец-то была именно такой, какой она всегда хотела её видеть: уютной, красивой, наполненной любовью и предвкушением счастья.

— Доброе утро, моя будущая жена, — Виктор появился на кухне в своём любимом домашнем пиджаке и с газетой под мышкой. Он поцеловал Марго в висок и сел за стол.

— Доброе утро, мой будущий муж, — она улыбнулась. — У меня сегодня сумасшедший день. Флорист, примерка, меню... Я даже не знаю, за что хвататься.

— Хватайся за кофе, — посоветовал Виктор, пододвигая к ней чашку. — И не забывай дышать. Свадьба — это всего лишь один день. Пусть и самый важный.

— Всего лишь один день? — Марго притворно возмутилась. — Ты сейчас пошутил, да?

— Нет, я серьёзно, — он улыбнулся. — Самый важный день. Но всё-таки день. Не забывай о себе.

Она кивнула и принялась за кофе, параллельно листая блокнот и делая пометки на полях. Цветовая гамма — утверждена. Меню — почти утверждено, осталось только решить насчёт десерта (кроме свадебного торта). Музыканты — подтверждены. Платье — сегодня примерка. Список гостей — составлен. Приглашения разосланы. Всё шло по плану, и Марго чувствовала себя капитаном корабля, который уверенно идёт к намеченной цели.

Она так погрузилась в свадебные хлопоты, что напрочь забыла о том, какой сегодня день. Точнее, помнила, что суббота. Помнила, что уже скоро — их свадьба. Но о том, что именно сегодня, в эту самую субботу, в семь часов вечера, в «Гранд-отеле» должен состояться семейный ужин — об этом она забыла совершенно.

Просто вылетело из головы. Вытеснилось мыслями о пионах, кружевах и лавандовом торте.

Виктор, сидя напротив, не напоминал ей. Он видел, как она увлечена, как горят её глаза, и не хотел добавлять ей лишнего стресса в эту минуту.

— У меня сегодня дела в городе, — сказал он, когда завтрак подходил к концу. — Вернусь в пять, будь уже свободна от дел.

— Хорошо, — она чмокнула его в щёку. — У меня сегодня примерка! Если платье сядет идеально — я тебе первой фотографию пришлю. Ну, не в платье, конечно, — жениху нельзя видеть невесту в платье до свадьбы. Но я пришлю фотографию счастливого лица.

— Договорились, — он улыбнулся, взял ключи от машины и вышел.

Марго проводила его взглядом и снова уткнулась в блокнот. Впереди был долгий, насыщенный день. И она была абсолютно, стопроцентно счастлива.