Елена Логос Галопом за счастьем

Глава 8

Понедельник начался для Эллы как обычно: утренний кофе, пара срочных вызовов, операция по удалению зубного камня у старого, но очень характерного йоркширского терьера, который всем своим видом показывал, что он не одобряет происходящее. Работа отвлекала. Работа спасала. Когда руки заняты, а голова — расчётами дозировок и анестезии, в ней не остаётся места для бесконечных метаний.

Но вечером, когда она вернулась домой и сняла рабочий халат, мысли вернулись. Алан, Матвей. Выбор, который она, казалось бы, сделала, но который всё ещё не давал покоя.

Телефон зазвонил, когда она разогревала ужин. На экране высветилось «Алан».

— Добрый вечер, моя дорогая, — его голос звучал устало, но тепло. — Как прошёл твой день?

— Йоркширский терьер пытался меня укусить, но я увернулась, — отрапортовала она. — А как твой?

— Мой день прошёл в переговорах, которые затянулись на пять часов. Но это не важно. Важно другое: у меня для тебя предложение.

— Какое? — она насторожилась.

— Послезавтра я улетаю в Вену. Деловая встреча с австрийскими партнёрами. Обычно я беру с собой ассистента, но в этот раз хочу взять тебя.

— Меня? — Элла чуть не выронила телефон. — В Вену? Алан, я не могу просто так взять и улететь! У меня работа, пациенты...

— Я уже договорился с твоей клиникой, — перебил он с лёгкой, едва уловимой усмешкой. — У тебя отпуск на три дня. Начиная с завтрашнего вечера.

— Ты... что? — она не верила своим ушам. — Ты договорился с моим начальником?

— Я договорился с владельцем клиники, — поправил он. — Мы с ним, оказывается, знакомы — вместе учились в университете. Я объяснил ситуацию, и он вошёл в положение. Так что формальности улажены. Осталось только твоё «да».

Элла опустилась на стул. В голове всё смешалось. Вена. Деловые встречи, на которые он хочет взять её с собой. Это было... ошеломляюще.

— А как же субботний ужин? — вдруг вспомнила она. — Ты же говорил, что твой отец пригласил нас...

— Я уже поговорил с отцом. Ужин перенесём на следующую неделю. Ничего страшного — он всё понял.

— Алан... — она покачала головой, всё ещё не веря. — Ты всё продумал, да?

— Я всегда всё продумываю, — в его голосе послышалась улыбка. — Это моя работа. Но с тобой я не хочу думать. Я хочу просто быть рядом. Хочу показать тебе Вену. Хочу, чтобы ты увидела, как я живу и чем занимаюсь. Хочу, чтобы ты была частью моей жизни — не только здесь, но и там.

Элла молчала, переваривая услышанное. С одной стороны, это было слишком. Слишком быстро, слишком много, слишком похоже на сказку, в которую она всё ещё не до конца верила. С другой стороны... Когда ещё ей выпадет шанс полететь в Вену? Когда ещё она увидит Алана в деле — не в ресторане и не в галерее, а в его настоящей, деловой стихии?

— Ну так что? — спросил он. — Ты согласна?

— Да, — выдохнула она. — Я согласна.

— Вот и славно, — она услышала в его голосе радость. — Машина будет у твоего подъезда завтра в шесть вечера. Возьми с собой что-нибудь красивое для ужина в ресторане и что-нибудь удобное для прогулок по городу. Остальное я беру на себя.

Частный аэропорт, куда они приехали на следующий вечер, оказался совсем не похож на тот огромный, шумный терминал, из которого Элла когда-то летала с родителями на море. Здесь было тихо, спокойно и почти безлюдно. Небольшое здание с панорамными окнами, зелёная лужайка, ведущая к взлётной полосе, и самолёт — белый, с плавными обводами, с логотипом компании Алана на борту.

Элла замерла, увидев его. Она, конечно, знала, что Алан богат. Но одно дело — знать, и совсем другое — стоять на лётном поле перед собственным самолётом, который выглядел как космический корабль из фантастического фильма.

— Впечатляет? — спросил Алан, беря её за руку.

— Я просто... — она покачала головой. — Я никогда не думала, что буду летать на частном самолёте. С мужчиной, который... — она запнулась.

— Который что?

— Который сделал меня самой счастливой женщиной на свете, — закончила она, и это не было преувеличением.

Алан улыбнулся и поднёс её руку к губам.

— Пойдём. Нас ждут.

Внутри самолёт оказался ещё роскошнее, чем снаружи. Кремовые кожаные кресла, расставленные не рядами, а свободными группами, как в гостиной. Деревянные панели на стенах. Мягкое освещение. Небольшой бар с хрустальными бокалами. Стюардесса — элегантная женщина в тёмно-синей форме, — встретила их с улыбкой и проводила к удобным местам у окна. Через несколько минут самолёт уже выруливал на взлётную полосу.

Элла смотрела в иллюминатор, как земля уходит вниз, как город превращается в россыпь огней, а потом и вовсе исчезает под крылом. Алан сидел рядом и держал её за руку, и от этого простого жеста ей было тепло и спокойно.

Они неспешно ужинали прямо в полёте: стюардесса сервировала столик, принесла салаты, горячее, вино. Всё было изысканно, но без излишней помпезности. Алан рассказывал о Вене: о партнёрах, с которыми предстояло встретиться, о городе, который он любил и в котором бывал много раз, о местах, которые хотел ей показать. Элла слушала, задавала вопросы, смеялась его шуткам и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и светлое.

А потом, когда ужин был закончен, стюардесса деликатно удалилась в переднюю часть самолёта, и они остались вдвоём.

Алан повернулся к ней и посмотрел долгим, глубоким взглядом. В приглушённом свете салона его серые глаза казались почти чёрными, и в них горел тот самый огонь, который она уже видела в шале и в галерее — огонь желания, смешанного с нежностью.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросил он, касаясь пальцами её щеки.

— О чём?

— О том, что ты — самая красивая женщина, которая когда-либо летела на этом самолёте. И о том, что я не могу больше ждать.

Он страстно притянул её к себе и поцеловал. Поцелуй был глубоким, долгим, полным того самого голода, который он, кажется, сдерживал весь вечер. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе, теснее, и Элла ответила на поцелуй с такой же страстью, чувствуя, как внутри всё закипает.

— Алан... — прошептала она, отрываясь от его губ. — Мы же в самолёте...

— Мы в моём самолёте, — поправил он хрипло. — И здесь только мы. Стюардесса не войдёт, пока я не вызову. Пилоты — за герметичной дверью. Мы — на высоте десяти тысяч метров. Над облаками. И я хочу тебя. Здесь. Сейчас.

Его слова, его голос, его глаза — всё это действовало на неё гипнотически. Она оглянулась: салон был пуст, свет приглушён, за иллюминатором — бесконечное тёмное небо с россыпью звёзд, таких ярких, каких никогда не увидишь с земли. И это было так невероятно, так головокружительно, что она перестала думать. Просто отдалась страстному моменту.

Алан поднялся и протянул ей руку. Она вложила свою ладонь в его, и он повёл её в заднюю часть салона, где, оказывается, находилась небольшая, но уютная каюта с широким диваном, который при необходимости превращался в кровать. Здесь было ещё более интимно: мягкий полумрак, приглушённый гул двигателей, ощущение полёта, которое добавляло всему происходящему остроты и запретности.

Он усадил её на диван и опустился перед ней на колени. Его пальцы начали медленно, одну за другой, расстёгивать пуговицы её блузки. Это было мучительно медленно — и невероятно возбуждающе. Каждая расстёгнутая пуговица обнажала новый сантиметр кожи, и его губы следовали за пальцами, целуя ключицы, ложбинку между грудями, живот. Элла откинулась на спинку дивана, закрыла глаза и просто чувствовала — его губы, его руки, его дыхание.

Когда блузка наконец была снята и отброшена в сторону, он потянулся к её джинсам. Справился с пуговицей, потом с молнией, стянул их вниз, вместе с кружевными трусиками, и на мгновение замер, глядя на неё. Она сидела перед ним в одном бюстгальтере, раскрасневшаяся, с припухшими от страстных поцелуев губами, и в её глазах было столько желания, что у него перехватило дыхание.

— Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — прошептал он, склоняясь к ней.

— Представляю, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Потому что ты делаешь со мной то же самое.

Он не стал больше медлить. Избавился от своей одежды — быстро, почти нетерпеливо, — и она снова поразилась тому, как красиво его тело. Жилистое, точёное, с гладкой кожей, которая в полумраке казалась золотой. Он сел рядом с ней, и их тела сплелись в объятии, и Элла почувствовала, как сильно он хочет её — каждой клеточкой своего существа.

Их близость была другой, чем в шале, и другой, чем в галерее. Там была нежность и трепет. Здесь — страсть, необузданная, первобытная, та, которую не сдерживают стены и условности. Он целовал её везде — шею, грудь, живот, бёдра, йони, — и от каждого его прикосновения по телу пробегали электрические разряды. Элла стонала, выгибалась навстречу, вцеплялась пальцами в его плечи, в его волосы. Она чувствовала себя одновременно и бесконечно уязвимой, и бесконечно желанной. Никогда раньше она не испытывала ничего подобного: полёт, высота, звёзды за иллюминатором и мужчина, который, казалось, хочет поглотить её целиком в бесконечном потоке его ласк и поцелуев.

Когда он наконец вошёл в неё, оба замерли на мгновение, давая друг другу прочувствовать этот момент — момент абсолютного, совершенного единения. А потом началось движение. Ритмичное, глубокое, всё ускоряющееся. Диван мягко пружинил под ними, и это добавляло ощущениям ещё один оттенок — словно они парили в невесомости, словно сам полёт стал частью их близости. Алан шептал что-то ей на ухо, это звучало как самая прекрасная музыка. И она отвечала ему — стонами, движением бёдер, ногтями, впивающимися в его спину и волосы.

Она достигла пика первой — и это было похоже на взрыв сверхновой. Тело выгнулось дугой, из горла вырвался крик, который она даже не пыталась сдержать — всё равно никто не услышит, всё равно они одни в этом небе, над облаками, в своём собственном мире. Алан, почувствовав её финал, позволил себе последовать за ней, и последние мгновения их близости были особенно яростными, особенно глубокими, особенно полными.

Потом они лежали, тяжело дыша. Голова Эллы покоилась на груди Алана, и она слушала, как его сердце постепенно успокаивается — от бешеного галопа к ровному, глубокому ритму. За иллюминатором всё ещё сияли звёзды, и самолёт всё ещё летел сквозь ночь, унося их в город, который она никогда не видела, но который уже начинала любить — потому что он был частью его мира.

— О чём ты думаешь? — спросил Алан, целуя её в макушку.

— О том, что я, кажется, начинаю понимать, почему люди влюбляются в небо, — ответила она тихо. — Здесь всё другое. Даже мы — другие.

— Мы — настоящие, — поправил он. — Здесь, на высоте, нет масок. Нет игр. Только ты и я.

— Ты и я, — повторила она, прижимаясь к нему теснее. — Мне нравится, как это звучит.

— Мне тоже, — он погладил её по волосам. — Поспи немного. Через пару часов мы будем в Вене. А завтра я покажу тебе город, который украл моё сердце много лет назад.

— Твоё сердце? — она лукаво улыбнулась. — А мне казалось, что его украла я.

— Ты его не украла, — он улыбнулся в ответ. — Я сам тебе его отдал.

Она закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, спокойный, без сновидений. А самолёт летел сквозь ночь, унося их навстречу новому дню, новому городу и новым открытиям.

Утро в Вене встретило их солнцем и запахом свежей выпечки из пекарен, которые открывались на каждом углу. Город был именно таким, каким Элла его представляла: элегантным, музыкальным, с величественными дворцами и узкими улочками, с трамваями, звенящими на поворотах, и с воздухом, наполненным историей.

Алан ушёл на деловую встречу сразу после завтрака, оставив в её распоряжении машину с водителем и карту с отмеченными местами, которые он рекомендовал посмотреть. Элла гуляла по городу одна, наслаждаясь свободой и новыми впечатлениями. Она побывала в музее истории искусств, посидела в кофейне «Централь», где когда-то бывали Фрейд и Троцкий, купила смешной магнитик на холодильник — теперь уже не для себя, а «для нас», как она подумала.

А вечером Алан повёл её в Оперу. Это был сюрприз — он не предупредил заранее, просто сказал: «Надень то самое красивое платье, которое ты взяла с собой». И она надела — длинное, тёмно-синее, с открытыми плечами. И когда они вошли в зал Венской оперы — огромный, сверкающий золотом и хрусталём, — Элла почувствовала себя героиней старого фильма «Травиату». Она смотрела на сцену, сжимала руку Алана в своей и чувствовала, как по щекам текут слёзы — не от грусти, а от полноты чувств. От осознания того, что она сейчас здесь, в этом городе, в этом зале, с этим мужчиной. Что она жива. Что она любима. Что она, кажется, любит сама.

— Спасибо тебе, — прошептала она, когда зажегся свет и зал взорвался аплодисментами.

— За что? — он повернулся к ней и улыбнулся.

— За всё. За Вену. За Оперу. За то, что ты есть.

Он ничего не ответил. Просто взял её за руку и поцеловал в ладонь.

На следующий день, перед обратным рейсом, у них было ещё несколько часов. Алан показал ей дворец Шёнбрунн — бывшую летнюю резиденцию Габсбургов, — и они долго гуляли по парку, держась за руки, как обычные туристы. Он рассказывал о своей первой поездке в Вену — двадцать лет назад, когда он был ещё молодым и неопытным, и Вена показалась ему сказкой, в которую он не достоин войти. А теперь он приехал сюда с женщиной, которую любит, и город наконец-то открылся ему по-настоящему.

— Всё меняется, когда рядом есть кто-то, с кем можно разделить красоту, — сказал он задумчиво. — Я много раз бывал здесь один, и каждый раз чувствовал себя чужим. А сегодня — нет. Сегодня я чувствую, что я — дома.

— Потому что Вена — твой город?

— Потому что ты — со мной, — поправил он.

Обратный рейс был не таким страстным, как первый, но не менее нежным. Они сидели рядом, укрывшись одним пледом, пили чай и смотрели на облака. Элла рассказывала о своих впечатлениях от Вены, Алан — о том, как прошла деловая встреча. Оказалось, он заключил важный контракт, который выведет его компанию на новый уровень. И он был рад, что она была рядом в этот момент.

— Знаешь, что я поняла за эти три дня? — спросила Элла, когда самолёт уже начал снижаться.

— Что?

— Что я хочу быть с тобой. Не просто встречаться. Не просто ужинать в ресторанах. А быть с тобой по-настоящему. Делить жизнь. И радости, и трудности. Как эти три дня.

Алан долго смотрел на неё, и в его серых глазах было столько любви, что у неё снова защемило сердце.

— Ты даже не представляешь, как долго я ждал этих слов, — сказал он тихо. — И как я счастлив их слышать.

— Я люблю тебя, — сказала Элла. — Кажется, я поняла это только сейчас. Там, в Опере. Или, может, ещё раньше — когда мы были над облаками. Я люблю тебя, Алан.

Он взял её лицо в ладони и поцеловал — нежно, трепетно, как в самый первый раз.

— Я люблю тебя, моя дорогая, — ответил он. — И обещаю: ты никогда не пожалеешь, что выбрала меня.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу. Самолёт пошёл на посадку. В иллюминаторе уже виднелись огни родного города. Завтра начиналась обычная жизнь — работа, пациенты, хомячки. Но что-то изменилось. Что-то важное. Она сделала выбор. Окончательно и бесповоротно.

Или ей всё ещё только казалось?

После возвращения из Вены прошло три дня. Три дня, в течение которых Элла пыталась убедить себя, что всё в порядке. Что лёгкая тошнота по утрам — это просто смена часовых поясов и усталость после перелёта. Что головокружение — от переизбытка впечатлений. Что странная чувствительность к запахам — ну, может, она просто переутомилась на работе.

Но на четвёртое утро, когда её вывернуло наизнанку от одного только запаха кофе — того самого кофе, который она обожала и пила каждое утро последние десять лет, — отрицать очевидное стало невозможно.

Она стояла на коленях перед унитазом, судорожно вцепившись в прохладный фаянс, и в голове у неё билась одна-единственная мысль: «Этого не может быть. Этого просто не может быть».

Но когда она поднялась, умылась холодной водой и посмотрела на своё отражение в зеркале — бледное, с тёмными кругами под глазами, — то вдруг поняла: ещё как может. Она прокрутила в памяти все их встречи с Аланом. Шале в горах. Галерея. Самолёт. Ни разу — ни единого раза — они не предохранялись. Эта мысль, простая и страшная, обрушилась на неё как снежная лавина.

Она — взрослая женщина. Она — врач (да, ветеринарный врач, но всё же врач). Она знает всё о контрацепции, о циклах, о последствиях. И она ни разу об этом не подумала. Ни разу. Потому что в моменты близости с Аланом всё остальное просто исчезало. Остатки здравого смысла, осторожности, ответственности — всё это тонуло в его серых глазах, в его прикосновениях, в его шёпоте. Она теряла голову — теряла настолько, что забыла о самом элементарном.

— Дура, — прошептала она своему отражению. — Какая же ты дура, Элла.

Она оделась механически, на автопилоте, и поехала в аптеку. Не в ту, что рядом с домом, где её знали в лицо, а в другую, на другом конце города, где никто не спросит, никто не узнает. Купила три теста — разных фирм, чтобы наверняка, — и вернулась домой.

Три минуты ожидания растянулись на целую вечность. Эти минуты мучительно и очень медленно шли. Элла сидела на краю ванны, глядя на три пластиковые полоски, выложенные в ряд на стиральной машине, и вспоминала. Вспоминала, как в шале, у камина, Алан говорил ей: «Ты — та самая». Как в самолёте, среди звёзд, она сама сказала ему: «Я люблю тебя». Как он целовал её в Венской опере. Как планировал их совместное будущее.