Елена Логос Галопом за счастьем

Глава 9

А в это же время в загородном доме Виктора и Марго царила совсем другая атмосфера. Здесь пахло розами, ванилью и предвкушением праздника. Марго, вооружившись блокнотом, ноутбуком и бесконечным списком контактов, погрузилась в подготовку к свадьбе с той же энергией и перфекционизмом, с каким когда-то готовилась к турнирам по выездке.

Огромная гостиная их нового дома превратилась в свадебный штаб. На журнальном столике громоздились каталоги с платьями, образцы тканей, альбомы с фотографиями цветочных композиций и тортов. Марго сидела в кресле, подобрав под себя ноги, с карандашом, заложенным за ухо, и с очками в тонкой оправе, которые она надевала только для чтения и которые делали её похожей на строгую, но очень красивую учительницу. Виктор сидел напротив, в своём любимом кожаном кресле, с чашкой чая в руке, и с нескрываемым удовольствием наблюдал за невестой.

— Значит так, — говорила Марго, сверяясь с записями в блокноте. — По датам. Ты хочешь как можно скорее, я хочу красиво. Значит, нам нужно найти компромисс.

— Компромисс — это когда красиво, но скоро, — уточнил Виктор.

— Именно! — она отложила блокнот и посмотрела на него. — Я тут прикинула. Чтобы организовать всё так, как я хочу, нужно минимум два месяца. Площадку я уже выбрала — наш сад, это сильно упрощает дело. Но нужно заказать цветы, пригласить декоратора, найти флориста, согласовать меню, пошить платье...

— Платье? — Виктор поднял бровь. — А разве его не покупают готовым?

— Готовое платье — это для обычных свадеб, — Марго снисходительно улыбнулась. — А у нас будет не обычная свадьба. Я хочу платье, сшитое на заказ. По моим меркам. Из того самого кружева, о котором я тебе говорила. Я уже нашла дизайнера — она работает с французскими кружевами, это просто волшебство. Но у неё запись на месяц вперёд, и ещё месяц на пошив.

— Значит, два месяца, — резюмировал Виктор. — Это не так уж долго. Я согласен.

— Правда? — Марго просияла. — Я думала, ты будешь спорить.

— Я же сказал: свадьба — это твоя территория. Я только подписываю чеки. И выбираю смокинг.

— Со смокингом я тебе помогу, — она лукаво улыбнулась. — Не хватало ещё, чтобы мой жених выглядел хуже, чем я. Это будет катастрофа.

— Выглядеть хуже? — серьёзно сказал Виктор. — Ты будешь самой красивой невестой в мире. Я просто буду тем счастливчиком, который стоит рядом.

Марго растаяла. Она отложила блокнот, подошла к нему и села на подлокотник кресла, обняв его за плечи.

— Ты знаешь, что я тебя обожаю? — спросила она.

— Знаю, — он погладил её по руке. — И это взаимно.

— Так, ладно, не отвлекай меня, — она снова стала деловой. — Теперь о главном. Торт.

— Торт — это серьёзно, — согласился Виктор.

— Я хочу его с лавандой и лимоном. Я нашла кондитера — он делает потрясающие десерты. Но он один, и у него очередь.

— Доплати, чтобы подвинул очередь, — предложил Виктор. — Я сказал: неограниченный бюджет.

— Виктор! — она рассмеялась. — Не всё решается деньгами.

— Почти всё, — он хитро прищурился. — Проверено многолетним опытом. Но в твоём случае — пусть будет так, как ты хочешь. Хочешь лаванду и лимон — будет лаванда и лимон. Хочешь этого конкретного кондитера — значит, будем ждать.

— Спасибо, — она поцеловала его в щёку. — Ты удивительный.

— Я знаю, — он улыбнулся. — Именно поэтому ты выходишь за меня замуж.

— Вообще-то я выхожу за тебя замуж, потому что ты красивый, богатый и готов терпеть мой характер.

— И это тоже, — согласился он.

Они снова погрузились в обсуждение деталей. Марго показывала Виктору картинки с цветочными арками, с вариантами сервировки стола, с пригласительными, выполненными на дизайнерской бумаге ручной работы. Виктор кивал, задавал уточняющие вопросы, иногда предлагал свои идеи — и они неизменно совпадали с тем, что уже было у Марго в голове.

— С гостями, кстати, надо определиться, — сказала она, перелистывая страницу блокнота. — Я хочу человек пятьдесят. Не больше. Только самые близкие.

— С моей стороны два человека, — начал перечислять Виктор. — Ещё пара деловых партнёров, с которыми мы работаем уже двадцать лет. Моя сестра — она живёт в Швейцарии, но ради такого случая прилетит. И... надо ещё подумать.

— Хорошо, — Марго выпрямилась и снова стала деловой. — С моей стороны — родители, несколько подруг, пара коллег из клуба. Итого — около пятидесяти. Укладываемся.

— Отлично. Теперь — музыка.

— Струнный квартет. Я уже нашла музыкантов. Они играют так, что мурашки по коже. Представь: мы идём к алтарю, а они играют...

— Что именно?

— Это сюрприз, — она загадочно улыбнулась. — Даже для тебя.

— Интригуешь?

— Ещё как.

Виктор засмеялся и притянул её к себе. Она устроилась у него на коленях, и они ещё долго сидели так, обсуждая то меню («Никакой банальной курицы с картошкой — только изысканная кухня!»), то цветы («Розы обязательно, но не только — пусть будут ещё пионы и лаванда»), то первый танец («Я хочу вальс. Настоящий, венский»).

— Ты умеешь танцевать венский вальс? — спросил Виктор.

— Я училась. Сто лет назад. Но для такого случая — вспомню.

— Тогда я тоже вспомню, — пообещал он. — В моей молодости я был неплохим танцором. Правда, с тех пор прошло лет сорок...

— Значит, будем репетировать, — Марго спрыгнула с его колен и протянула ему руку. — Прямо сейчас. Включаю музыку на телефоне — и репетируем.

— Здесь? В гостиной?

— А где же ещё? — она уже включала что-то на телефоне — нежную, тягучую мелодию, которая наполняла комнату серебристыми звуками. — Это тренировка. Когда ещё учиться, если не сейчас?

Виктор вздохнул, но поднялся и взял её за руку. И они закружились по гостиной — неуклюже, сбиваясь с ритма, наступая друг другу на ноги, но смеясь и не желая останавливаться. Солнце за окнами клонилось к закату, заливая паркет золотом. Где-то на кухне осторожно позвякивала посудой горничная, стараясь не мешать хозяевам. А в гостиной, среди каталогов и образцов тканей, двое влюблённых танцевали свой первый, ещё не свадебный, но уже самый счастливый вальс.

А в это время в городе Матвей и Алиса сидели в той же кофейне, увитой глицинией, и обсуждали планы на выходные. За те несколько недель, что прошли с их первой встречи, они стали видеться почти каждый день. И каждая встреча была для Матвея как глоток свежего воздуха — простого, чистого, без примеси боли.

— Я хочу свозить тебя в одно место, — сказала Алиса, кроша круассан для Греты. — Это за городом. Там есть старая мельница, которую переделали в гостиницу для животных. Ну, вроде санатория. Хозяева просили меня приехать — у них там спаниель с больной лапой. А заодно можно погулять, там красивые места. Река, ивы, мостик. Прямо как в сказке.

— Звучит заманчиво, — Матвей отпил кофе. — А как же Грета? Ей можно?

— Грете можно всё, — Алиса потрепала таксу за ухом. — Она у нас главная. Я же говорила.

— Помню, помню, — он усмехнулся. — Хозяйка вселенной.

— Именно. Кстати, о вселенной... — она вдруг посерьёзнела. — Матвей, можно задать тебе личный вопрос?

— Задавай, — он пожал плечами.

— Та женщина, о которой ты говорил... Ну, та, которая не могла выбрать... Ты всё ещё думаешь о ней?

Матвей помолчал, глядя на свой кофе. Потом поднял глаза и честно ответил:

— Нет. Я думал, что буду думать. Думал, что это навсегда. А оказалось — нет. Наверное, это ты меня вылечила.

— Я? — она удивлённо подняла брови.

— Ты. Своими круассанами. Своей Гретой. Своим смехом. Своей... лёгкостью. С тобой легко. Я забыл, что так бывает. Что можно просто быть собой — и этого достаточно.

Алиса смотрела на него, и в её глазах было что-то тёплое, глубокое, что Матвей не мог точно определить. Но что бы это ни было — ему это нравилось.

— Знаешь что? — сказала она наконец. — Я рада, что ты это сказал. Потому что я тоже думала о тебе. Много. И тоже боялась — что ты всё ещё там, в прошлом. А теперь не боюсь.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь — выходные. Мельница. Спаниель с больной лапой. И мы. Идёт?

— Идёт, — он улыбнулся. — Только с одним условием.

— Опять условия? — она рассмеялась. — Круассаны беру я.

Субботнее утро выдалось ясным и по-особенному тихим, словно сам мир решил взять паузу перед грядущими потрясениями. Дорога за город, обсаженная старыми тополями, стелилась под колёса машины Алисы мягко и плавно. За окнами проплывали поля, уже тронутые первой, едва заметной желтизной, и перелески, в которых ещё звенели птицы, но уже чувствовалось приближение осени.

Грета, как всегда, восседала на заднем сиденье с видом королевы, отправившейся в турне по своим владениям. Алиса сидела за рулём и что-то напевала себе под нос — какой-то старый мотив, который Матвей смутно помнил, но не мог вспомнить, откуда. Он сидел на пассажирском сиденье, откинувшись на спинку, и чувствовал, как хорошо ему сейчас. Просто хорошо. Без всяких «но», без оговорок, без тяжёлых мыслей, которые ещё недавно были его постоянными спутниками.

— О чём задумался? — спросила Алиса, бросив на него быстрый взгляд.

— О том, что я сто лет не был за городом просто так. Без работы. Без лошадей. Просто чтобы погулять.

— Это называется «выходной», — она улыбнулась. — Слышал о таком явлении?

— Слышал, но не верил, что оно существует, — усмехнулся он.

— Существует. Я тебе докажу.

Старая мельница, переделанная в гостиницу для животных, оказалась именно такой, какой её описывала Алиса: трёхэтажное каменное здание с деревянной крышей, увитой плющом, с настоящим водяным колесом, которое лениво вращалось под напором речной воды. Вокруг раскинулся огромный сад, разгороженный на просторные вольеры, где резвились собаки, грелись на солнце кошки, а в отдельном загоне даже прогуливался ослик — судя по табличке, постоялец с хроническим артритом.

— Ничего себе, — Матвей огляделся. — Я думал, это будет что-то вроде приюта. А это... курорт.

— Ну да, — Алиса пожала плечами. — Животные тоже заслуживают отдыха. Особенно те, которые болеют или восстанавливаются после операций. Здесь им делают массаж, физиопроцедуры, у них специальная диета. И главное — много любви и внимания.

— И ты сюда приезжаешь по выходным?

— Когда получается. Сегодня меня вызвали к спаниелю с больной лапой. Я вообще-то не ветеринар, но по части реабилитации — могу помочь. Так, пойдём, познакомлю тебя с хозяевами.

Хозяевами оказалась пожилая пара — Марта и Йозеф, — которые двадцать лет назад продали свою квартиру в городе, купили эту заброшенную мельницу и своими руками превратили её в рай для животных. Марта, маленькая, сухонькая, с глазами-бусинками, сразу же завладела вниманием Алисы и повела её к спаниелю. Йозеф, высокий, молчаливый, с руками, похожими на корни старого дуба, остался с Матвеем.

— Лошадей любишь? — спросил он, кивая на Матвея.

— Работаю с ними, — ответил тот. — Конюх я.

— У нас тут лошадей нет, — Йозеф покачал головой. — Но ослик есть. Старый уже. Его никто не хотел брать — списали со счетов. А мы взяли. Он тут у нас вроде пенсионера. Хочешь посмотреть?

И Матвей пошёл смотреть ослика. А потом — вольеры с собаками. И кошачий домик, где на подоконниках грелись пушистые обитатели. И пруд с утками. И голубятню. Йозеф показывал хозяйство с той сдержанной гордостью, какая бывает у людей, которые вложили во что-то всю душу, но не привыкли хвастаться.

Алиса тем временем занималась спаниелем — псом по кличке Бублик, который страдал дисплазией тазобедренного сустава и передвигался с трудом. Она делала ему массаж, аккуратно разминая больную лапу, и тихо разговаривала с ним — так, как разговаривают с детьми: ласково, терпеливо, убеждая, что всё будет хорошо. Матвей заглянул в кабинет и замер в дверях, наблюдая за ней. Она сидела на полу, подобрав под себя ноги, и её руки, маленькие и ловкие, двигались с удивительной бережностью. Лицо у неё было сосредоточенным, но при этом мягким, светлым, и Матвей вдруг поймал себя на мысли, что может стоять и смотреть на неё вечно.

— Ты чего? — она подняла глаза и заметила его.

— Ничего, — он качнул головой. — Просто смотрю.

— Ну и как зрелище?

— Красивое.

Она чуть смутилась и вернулась к массажу. А Матвей ещё немного постоял, а потом тихо вышел, чтобы не мешать.

После обеда — простого, но невероятно вкусного, приготовленного Мартой из местных продуктов, — они пошли гулять вдоль реки. Грета бежала впереди, смешно подпрыгивая на коротких лапах и пытаясь поймать бабочек, которые всё равно оказывались быстрее. Солнце уже клонилось к закату, и вода в реке отливала золотом. Старая ива склоняла ветви к самой воде, создавая уютный, тенистый грот.

Они сели на траву, прямо на берегу, и Алиса, достав из рюкзака термос, разлила по кружкам травяной чай.

— Ну что, как тебе выходной? — спросила она, протягивая ему кружку.

— Лучший за последние... даже не знаю сколько лет, — честно ответил Матвей. — Серьёзно. Здесь так тихо. Так спокойно. Как будто время остановилось.

— Я поэтому сюда и езжу, — она сделала глоток чая. — В приюте всегда шумно, всегда много дел, много проблем. А здесь — тишина. И животные, которым уже помогли. Они выздоравливают. Это даёт надежду.

— Ты удивительная, — сказал он, глядя на неё.

— Почему? — она улыбнулась.

— Потому что ты думаешь о других. О собаках, о кошках, о спаниелях с больными лапами. Ты тратишь свои выходные на то, чтобы им помочь. И при этом ты не жалуешься. Не говоришь, что устала. Ты просто... делаешь.

— Это не удивительно, — она пожала плечами. — Просто я люблю животных. А когда любишь — это не работа. Это радость.

Матвей молчал, глядя на воду. Потом повернулся к ней и сказал:

— Ты знаешь, я ведь искал не тебя. Я вообще никого не искал. Я думал, что моя жизнь — это лошади, работа и... одна женщина, которая не могла выбрать. А потом появилась ты — с Гретой, с круассанами, с этим своим смехом. И всё изменилось.

Алиса слушала, не перебивая. В её глазах было что-то тёплое, глубокое.

— Я не знаю, что будет дальше, — продолжил он. — И не хочу загадывать. Но я знаю, что с тобой мне хорошо. Так хорошо, как не было давно. И я хочу, чтобы ты это знала.

Она отставила кружку, взяла его за руку и посмотрела прямо в глаза.

— Я знаю, Матвей. Я это чувствую. И мне с тобой тоже хорошо.

Она потянулась к нему и поцеловала — легко, нежно, почти невесомо. Так, как целуют не для того, чтобы соблазнить, а для того, чтобы сказать то, что нельзя выразить словами. Матвей ответил на поцелуй — так же легко, так же нежно. И в этом поцелуе не было страсти, которая сносит крышу. В нём было что-то гораздо более важное: начало. Начало чего-то нового, хрупкого, но уже живого.

Грета, заметив, что хозяева целуются, возмущённо тявкнула — мол, хватит, давайте уже гулять. Оба рассмеялись и поднялись с травы.

Вечером, когда солнце уже садилось, они вернулись в город. Матвей предложил заехать в «Грацию» — он хотел проверить Грозу, как она там. Алиса согласилась — она и сама успела привязаться за те несколько раз, когда они виделись.

У ворот клуба они расстались ненадолго: Алиса пошла в конюшню, а Матвей задержался у входа — нужно было перекинуться парой слов с ночным сторожем. Когда он вошёл в конюшню несколько минут спустя, то увидел картину, от которой у него потеплело на душе: Алиса стояла у денника Грозы и гладила её по бархатистому носу, что-то тихо нашёптывая. Гроза, обычно настороженная к чужим, на этот раз стояла смирно и даже чуть прикрыла глаза от удовольствия.

— Ты ей нравишься, — сказал Матвей, подходя ближе.

— Она мне тоже, — улыбнулась Алиса. — Она такая умница.

— Она лучшая, — он потрепал кобылу по холке. — Мы с ней давно вместе. Я её ещё жеребёнком знал.

— Это видно, — Алиса посмотрела на него. — У вас связь. Такая бывает только между теми, кто действительно друг друга понимает.

Матвей ничего не ответил. Он просто подошёл к ней и обнял. И они стояли так — в тишине конюшни, в окружении спящих лошадей, — и это было просто, правильно и хорошо. А потом она повернулась к нему, и он поцеловал её — уже не легко и невесомо, как у реки, а по-настоящему, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всю благодарность, которую он испытывал к ней за эти несколько недель. За то, что она появилась. За то, что вылечила его от боли, о которой он даже не говорил вслух.

Алиса ответила на поцелуй, прижавшись к нему теснее. В конюшне было тихо, только Гроза фыркнула и переступила с ноги на ногу, словно тактично напоминая: «Ребята, ну вы это, потише, тут вообще-то дамы».

Алан заехал в клуб поздно. Весь день у него ушёл на переговоры с австрийскими партнёрами, которые внезапно решили пересмотреть условия контракта, и он был зол, устав и мечтал только о том, чтобы выпить виски и лечь спать. Но сначала нужно было забрать кое-какие документы из кабинета. Он припарковал машину, вошёл в здание и, проходя мимо конюшни, услышал тихий смех. Женский смех. И голос Матвея.

Он замер. Потом, сам не зная зачем, подошёл ближе к приоткрытой двери и заглянул внутрь. И увидел их.

Матвей и Алиса стояли у денника Грозы, обнявшись, и целовались. Это не был мимолётный поцелуй — это был поцелуй двух людей, которым хорошо вместе. У ног Алисы сидела маленькая такса и смотрела на них с выражением терпеливого неодобрения.

Алан отступил назад, в тень, и несколько секунд стоял неподвижно. А потом вдруг почувствовал то, чего не ожидал от себя: облегчение. Странное, ни с чем не сравнимое облегчение, смешанное с чем-то ещё — возможно, с уважением. Матвей нашёл кого-то. Матвей больше не соперник. Азарт, который всё ещё теплился в Алане, — тот самый азарт охотника, который привык побеждать, — вдруг погас. Просто погас, как гаснет свеча на сквозняке.

Он не стал заходить в конюшню, не стал обнаруживать своё присутствие. Просто развернулся и тихо ушёл, забрав документы из кабинета и уехав домой. В конце концов, это была хорошая новость. Матвей отпустил Эллу. Матвей больше не стоял между ними. И теперь у Алана не было причин сомневаться.

Или были?

Элла набиралась смелости три дня. Три долгих, мучительных дня, в течение которых она просыпалась с тошнотой, шла на работу, старалась не думать, возвращалась домой и снова думала — без конца, до изнеможения. Она репетировала разговор с Аланом перед зеркалом, прокручивала в голове его возможные реакции. Радость. Шок. Холод. Разочарование. «Я не готов». «Это меняет всё». «Ты уверена?» А может быть — просто молчание. Самое страшное из всего.

Наконец, в понедельник вечером, она решилась. Взяла телефон и набрала его номер. Сердце колотилось так, что его удары отдавались в висках.

Гудок. Второй. Третий.

— Да, Элла, — его голос звучал как-то иначе. Не холодно, но... отстранённо. Как будто он был чем-то занят и отвечал между делом.

— Алан, я хотела поговорить. Это важно. Ты можешь сегодня приехать? Или мне к тебе?

Пауза.

— Сегодня не получится. У меня важные переговоры, которые затянутся до ночи.

— Тогда завтра? — она почувствовала, как внутри что-то сжимается.

— Завтра... — он помолчал, словно сверяясь с календарём. — Завтра тоже сложно. Слушай, я сам тебе позвоню, хорошо? Когда освобожусь. Сейчас правда очень плотный график.

— Алан, я правда хотела...

— Я понял, — перебил он. — Но сейчас я не могу говорить. Давай позже.

И он отключился.

Элла ещё несколько секунд держала телефон у уха, слушая короткие гудки. Потом медленно опустила его на колени. Что-то изменилось. Она чувствовала это — женским, интуитивным чутьём. Ещё в Вене он говорил с ней иначе. Его голос был тёплым, ласковым, в нём звучала любовь. А сейчас... Сейчас он говорил с ней так, словно она была одной из его деловых партнёрш. Вежливо. Корректно. Но без души.

Она пыталась убедить себя, что у него правда много дел. Что австрийский контракт, о котором он рассказывал, требует внимания. Что он устал. Что он просто занят. Но внутренний голос, тот самый, который никогда не врёт, шептал другое: «Он остывает. Или уже остыл, но это пока старается скрыть. Ты ему уже не так интересна. А когда он узнает про ребёнка — может остыть окончательно».

Элла свернулась калачиком на диване, обхватила колени руками и заплакала. Не громко, не истерично, а тихо, безнадёжно, как плачут люди, которые запутались окончательно и не знают, куда идти дальше.

Она была беременна. От мужчины, который, кажется, начинал терять к ней интерес. Который начинал пропадать из её жизни. Который начинал забывать её. И она не знала, что делать. Как дальше жить.

Глава 10

Прошла ещё неделя. Сентябрь в этом году словно играл с людьми в кошки-мышки: то дарил тёплые, почти летние дни, когда солнце припекало совсем по-августовски, то вдруг обрушивал на город холодный ветер и мелкий, занудливый дождь, который барабанил по крышам и напоминал об осени.

Элла прожила эту неделю как в тумане. Она всё ещё ходила на работу, лечила хомячков, кошек и собак, улыбалась клиентам заученной улыбкой и отвечала на вопросы о самочувствии дежурным «всё хорошо, просто устала». Но внутри у неё всё перевернулось. Алан так и не перезвонил. Ни на следующий день, ни через два, ни через неделю. Его сообщения, которые раньше приходили каждое утро — тёплые, с неизменным «моя дорогая», — исчезли. Ни букетов, ни коротких звонков, ни записок, написанных тем самым твёрдым, угловатым почерком. Тишина. Глухая, звенящая тишина, которая была красноречивее любых слов.

Сначала она ждала. Убеждала себя, что он правда занят, что контракт с австрийцами отнимает все силы, что он вот-вот позвонит — и всё снова станет как раньше. Она проверяла телефон каждые полчаса, вздрагивала от каждого уведомления, а увидев на экране не его имя, разочарованно откладывала его в сторону. Потом на смену ожиданию пришла обида. Как он мог? После всего, что было между ними — Вена, опера, признания, — как он мог просто исчезнуть, даже не объяснив?