Эд Георг Баше Контрабанда

Бадья с проходчиками, мягко пружиня на подъемном канате, зависла в трех метрах над забоем, ожидая, когда звеньевой тремя ударами гонга сообщит наверх разрешение машинисту подъемной машины медленно опустить бадью на забой. А там, в грохочущем морозно-сыром мареве, в резком свете шахтного прожектора, уже замеряют, сколько пройдено предыдущей сменой.

Спорят за каждый сантиметр – работа-то сдельная. Наконец, после ожесточенных перепалок, звено, закончившее смену, погрузилось в бадью и уехало наверх.

Клинов с отвращением взял отбойный молоток, чтобы разбить негабарит. Сразу заныла связка на спине, вдобавок неожиданно возникла тяжесть в животе. Попробовал не наседать своим небольшим весом, но молоток вообще перестал слушаться и съезжал с мокрой породы. Оставив негабарит и взяв лопату, он подключился к проходчикам на погрузку бадьи.

Сверху, через крепь, непрестанно льет холодный густой дождь. Намокшая порода скользит под сапогами и тяжело берется лопатой.

Отмечая неладное в животе, Клинов перебирал в памяти, что сегодня ел, но, вроде все, как обычно.

«Ага, вот оно, что, вспомнил: вечером в столовой кто-то, относя тарелки на мойку, недовольно бросил: «Опять пропастина! Тогда он значения не придал, но в общежитие спросил Ушакова:

– Вить, что такое пропастина?

– Это то, что лучше не есть, потому что может сильно пробить на корпус, – улыбался приятель, – никак тебя пропастиной накормили? Пропастина – это испорченное, пропавшее мясо.

Объяснив про пропастину, Ушаков, обстоятельный и опытный проходчик, покровительствующий ссыльному, протянул телеграмму: «Федь, к тебе гости едут из Москвы, вот, держи».

Телеграмму отправлял Янич: «проездом, такого-то будем Запорожье», поезд такой-то, встречай».

– Ясно! Агрегат едет с Гришкой и Виконтом, – размышлял командор. Хорошо им – пьют, гуляют небось всю дорогу.

Как заведенный механизм, под ледяным проливным дождем Клинов заталкивает лопату в породу, тяжело несет вверх к бадье, стараясь не напрягать ноющую связку, но боль не утихает.

***

Между тем, тяжесть в животе идет волной, нарастает и с каждым разом становится все неприятнее. Клинов панически боялся момента, когда не сможет терпеть позывов, а они, неумолимо становились все сильнее.

«Все! Больше не могу, надо наверх, еще немного и не удержусь, а такого позора не пережить, но как: погрузка породы идет без остановки. Бадьи, не переставая, летают вверх – вниз, на счету каждая секунда, ни передышки, ни перекура.

Черныш узнает, выгонит, проходчики и так косо смотрят, мол, зачем взяли студента, одна морока с ним. Да и даст ли звеньевой сейчас бадью?»

И тут позыв пошел девятым валом, на мгновение потемнело в глазах, – надо сесть, не то упаду без сознания, – Федор привалился к стенке забоя, так, вроде отпускает...

Согнувшись, он пробрался к звеньевому.

– Лешь, – крикнул Федор звеньевому в ухо и показал на живот. Тот понял, остановил погрузку, проходчики подсадили больного в наполовину груженую бадью, звеньевой два раза дернул сигнальный трос, гонг наверху ответил, рукоятчица передала сигналы машинисту, и бадья с раненым улетела вверх.

От забоя до ляд бадья пронеслась за считанные мгновения.

Ася открыла ляды, машинист поднял бадью с Федором чуть выше уровня ляд и остановил подъемную машину, ожидая сигнала рукоятчицы.

Прыжок над бездной

Вот она – рукой подать, но Клинову на полок не выскочить – между бадьей и полком черная пасть ствола. И пока порожнюю бадью не примут в забое, машинист не может поднять другую бадью - с раненым. Только после этого Ася закроет ляды, машинист опустит бадью, и только тогда Клинов сможет выпрыгнуть на полок.

Из забоя сигнала нет, он, конечно, будет, но у командора нет времени ждать: темнеет в глазах. Он пытается снять тяжелую робу, но пряжки не поддаются. Он их – рвать, наконец, куртка и штаны сброшены.

Поднимай, мать твою, быстрей! – не своим голосом орал Клинов из бадьи.

Увидев искаженное белое, как мел, лицо Федора, Ася страшно испугалась, – а студент-то не в себе, что-то случилось, иначе, среди смены, в груженой бадье не стали бы поднимать одного проходчика.

Это несчастный случай! Но, пока снизу не просигналят, бадью выше поднять нельзя. Ася ничем не может помочь, ссыльный вне себя.

***

Теряя сознание, не имея больше сил терпеть, категорически отвергая, чтобы хоть один человек – эта рукоятчица Ася – стала свидетелем позора, Клинов взобрался на борт бадьи и совершил немыслимый прыжок над черной пропастью ствола. Пролетев полтора метра, он оказался на площадке копра и сломя голову рванул в спасительную темноту.

***

Предрассветная тишина. Начало четвертого часа ночи. На востоке чуть занималась заря, только в отдалении слышался глухой ритмичный гул компрессорной станции.

Успокоив измученный пропастиной живот, придерживая рукой белое солдатское белье, в сапогах, несуразный и дикий, Клинов вернулся к шахтному стволу.

Ася, не отходя от рукоятки, озабоченно глядела на бледного юношу.

– Что случилось? Ты совершенно бледный.

– Да, что-то живот схватило, думал аппендицит, – он сел на дощатый полок, прислонился к теплому ограждению и тотчас заснул.

Проснулся Клинов также быстро, как и заснул.

– Ась, я что спал, что ли?

– Да, спал, только сел и тут же отключился, а прошло всего минут двадцать.

Клинов натянул робу, прыгнул в бадью и через несколько минут вкалывал на лопате, как ни в чем не бывало.

Рассвет набирал силу.

Быстрее бы мне лечь часика на два соснуть, – прикидывал студент, –ехать до Запорожья сто километров, пока не знаю как и на чем ехать, но ничего, прорвусь, надо встретить, давно не виделись, посмотрят на меня – удивятся, все-таки проходчик, выпьем и может быть проеду с ними до следующей станции.

«Утро просто загляденье: небо чистое, воздух свежий, солнце яркое, что со мной было – будто и не было ничего! Жизнь - красота, сегодня гуляем, вот Алексей появился, спасибо надо ему сказать, вон и остальные подходят, сейчас появится вахтовая Татра – и едем в Днепрорудный»

Клинов нетерпеливо переминался с ноги на ногу, – мысленно торопя время.

– Как чувствуешь себя, студент, – Алексей похлопал его по плечу, – вид у тебя был не очень, что здорово скрутило?

– Я уж подумал, не аппендицит ли, говорят, при этом такое бывает, а тебе спасибо за помощь.

– Да брось ты, сейчас как, не болит? – звеньевой увидел Татру, – пошли.

– Постой, Лешь, – Клинов придержал его за руку и тотчас ощутил необычайную слабость, тело быстро тяжелело, солнце померкло, а командор, погрузившись в черную тьму, осел и мягко упал возле звеньевого.

…Что-то со мной не то…, не то…, не…, жутко пугающее чувство безнадежности, невыносимая муторность… Как странно гаснет солнечный свет, и нехорошо так, как никогда раньше, острая тоска, слабость…, и нет помощи, просто она уже не нужна….

И тут связь с миром утратилась окончательно…

На машине скорой помощи, в сопровождении дежурной медсестры, ссыльного доставили в Белозерскую больницу, построенную во время войны, как временный госпиталь.

Уставший, голодный и слабый, как осенняя муха, Клинов, попав в палату, немедленно заснул.

***

Янич, Гришка Тяпкин и Виконт весело ехали южным поездом к Азовскому морю. Еще в Москве они договорились вызвать Клинова в Запорожье и с ним выпить, пока поезд будет стоять на станции. «Командор парень заводной, уговорим и все вместе махнем на юг, - думали они.

Гонки с препятствием

– Молодой человек, вот сюда мочу, – медсестра тронула Клинова за плечо и показала маленькую баночку. А теперь повернись на бок, мне надо взять мазок на дизентерийный анализ.

– Какая еще дизентерия, какой мазок? – еще не совсем проснувшись, заворчал Клинов.

– Спусти кальсоны и повернись, – медсестра сердилась, – я сама знаю, какой!

– А знаешь, что? - Федор понизил голос до угрожающего шепота, – иди-ка ты, отсюда!

Перепугавшись, от столь непривычной грубости, медсестра быстро вышла и побежала к дежурному врачу.

Нельзя не посочувствовать парню, но только не надо жалостью унижать командора – он крепкий малый: адова работа в забое, от которой новичка бы оторопь взяла, прыжок из бадьи над бездной, потом снова в забой, а утром – на тебе – без сознания и, наконец, - дизентерийный барак.

– Сколько времени, мужики? – Клинов огляделся: в палате пять человек, кто сидит, кто ходит, все в халатах серого цвета.

– Двенадцатый час пошел, – рассматривая новичка, сказал парень на соседней койке. – Здесь, друг, время не имеет значения.

– Что так? – удивился Клинов.

– Дизентерийная палата, понял? Две недели карантин, а если дизентерии нет, то все равно две недели.

Клинов понял: «Есть, нет – неважно, главное – он попал на две недели. Ладно, бывало и хуже. Ясно одно: отсюда надо бежать, поэтому прикидываю план действий. В Запорожье московский поезд прибудет в двадцать один тридцать. Из Белозерки до Запорожья около ста километров. Беру с запасом: на попутных машинах - часа четыре – пять, ну, пусть шесть, сейчас половина двенадцатого. В Запорожье до вокзала – возьму еще час. Всего примерно семь часов. Да надо прибавить задержки и ожидания. Это еще час, всего восемь часов. Нормально! Должен успеть!»

– Чего задумался, шахтер? – соседу Клинова хотелось поговорить с новеньким.

– Думаю мотать мне надо отсюда, вот чего. Слышишь, парень, как тебя звать-то? – спросил Клинов.

– Меня, что ли?

– Тебя, тебя, – Клинов встал, посмотрел на любопытного соседа. Ты, не знаешь, где тут наши вещи держат?

– Иваном меня зовут, а зачем тебе вещи?

– Да у меня там документы.

– Документы, говоришь, – Иван смекнул, куда клонит новенький. В конце коридора кладовка, там кастелянша – баба Вера.

Придерживая кальсоны, Клинов отправился в кладовую. Улыбаясь и изо всех сил стараясь понравиться суровой кастелянше, он сказал:

– Баб Вер, мне бы взять свои документы.

– Яки такие документы? – заворчала та в ответ.

– У меня там телеграмма и студенческий билет.

– Так ты, хлопчик ще и студент?

Почему еще, Клинов не понял, но заметил, что кастелянша смягчилась.

– Нехай, студент, пишлы до твоих документив.

В маленькой каморке с тремя стеллажами, на которых аккуратно лежали стопки одежды, свои вещи Клинов увидел сразу, сгреб в охапку и двинулся к выходу.

– А ну, стой! Ах ты, брехун, а ще студент, а ну положь на место!

– Уйди с дороги, – с яростной убедительности, рявкнул Клинов и метнулся мимо кастелянши в палату.

– Сан Мич, Сан Мич, дизентерийный тикает! – не унималась баба Вера.

Клинов вбежал в палату: «Вань, подержи дверь, пока я переоденусь».

В дверь уже стучался дежурный врач Александр Дмитриевич: Молодой человек, имейте ввиду, будет сообщено вашему руководству, а вы будете наказаны. Немедленно прекратите безобразие и откройте дверь!»

– Какой интеллигентный, – прыгая на одной ноге и никак не попадая в узкую брючину, веселился Клинов.

– Спасибо, Иван, и не поминай лихом!

Он вылез через окно, взял ноги в руки и помчался, что есть силы, прочь от карантинного барака.

Несмотря на вопиющие нарушения дизентерийной законности, обстоятельства всячески способствовали беглецу. Добравшись до главной дороги, Федя остановил грузовую машину. Водитель чуть старше Клинова, ехал в Запорожье.

Конечно, на «Волге» или «Победе» было бы гораздо быстрее и комфортнее. Но где ее взять? А если, хотя бы мельком, посмотреть на пассажира, станет очевидно – рассчитывать ему на легковой автомобиль - слишком самонадеянно.

На нем все та же мятая рубашка с запыленными узкими брючками, да сандалии на босу ногу. Для завершенности образа, следует добавить трехдневную щетину и густую лохматую гриву нестриженых волос.

– Все, приехали! – останавливая грузовик на окраине Запорожья, сказал водитель, – до вокзала доедешь на трамвае.

– Спасибо, друг, – Клинов пожал парню руку и двинулся к трамвайной остановке.

Он дождался трамвая, расположился у окошка, отвязался от кондуктора, да та сильно и не настаивала, чтобы он брал билет – видно же, откуда у такого деньги.

Трамвай прогромыхал всего ничего и остановился, а кондуктор объявила: «Громадяни, на линии зняли напругу, трамвай дальше нэ пидэ, прохання звільнити вагон».

Клинов свесился из трамвайного окна и увидел впереди вереницу трамваев: «Придется поверить в судьбу и неотвратимость наказания, а пока постараться успеть на вокзал, время остается немного».

– До вокзала не подбросишь? – обратился Клинов к таксисту, – на поезд опаздываю.

– Деньги-то у тебя есть? – с сомнением спросил бывалый водитель.

– У меня только рубль….

– Ладно, садись, на вокзале будем быстро, не успеешь оглянуться.

Не успел Клинов оглянуться, как автомобиль, чуть отъехав, тотчас остановился.

Водитель обошел машину, заглянул к Клинову: «Заднее правое спустило, но ты не расстраивайся, колесо я меняю за пять минут».

Как ни гнал Клинов эту мысль от себя, в голову настойчиво продолжала лезть строка из какого-то параграфа все про ту же неотвратимость наказания.

После такой череды препятствий самый, что ни на есть атеист, поверит и в нечистую силу, и в судьбу, и в неотвратимость наказания за самовольный побег из дизентерийного барака.

Колесо было заменено очень быстро, вполне возможно, что и за пять минут. На вокзале Клинов сразу обратился в амбразуру кассы.

– Скажите, пожалуйста, не опаздывает ли поезд, следующий из

Москвы?

– Нет! – прогремело из амбразуры, – не опаздывает!

До прихода московского поезда оставалось минут двадцать, и Федор, успокоившись, решил прогуляться по огромной и безлюдной привокзальной площади.

Не успел он отойти от кассы, как возле него, словно из-под земли, выросли два безликих человека, один из которых лаконично сказал: «Пройдемте!»

Оперативные сотрудники с нескрываемым подозрением проверили клиновский студенческий билет, внимательно, несколько раз прочитали телеграмму, осмотрели командора с ног до головы и нехотя отпустили.

Московский поезд медленно и торжественно въезжал на запорожский вокзал. Клинов считал вагоны, смотрел в окна, но своих друзей не видел.

И только, когда пассажиры высыпали на платформу, откуда-то издалека он услышал знакомые голоса: «Клинов, где ты, разбойник! Нетрезвая троица уже видела его и бежала навстречу.

В прицепном вагоне, без проводника, Федора приняли, как дорогого гостя, так как ждали его давно, всем вагоном.

Командор не запомнил, как сошел с поезда. Запомнился лишь момент, когда проснувшись, он обнаружил, что лежит на каменной скамейке, какого-то полустанка.

Вернувшись в Днепрорудный, Клинов первым делом, попросил Черныша перевести его из проходчиков в подземные электрослесаря.

«Ну, это ты правильно решил, – обрадовался бригадир, – тем более, что и в Шурабе ты слесарил, да и учишься ты на горного электромеханика».

Взаимное влечение

Железорудный комбинат, частью которого являются шахтные стволы, строился очень быстро. Это было связано с тем, что на поставку готовой продукции уже подписан контракт с бельгийцами.

Для ускорения строительства в Днепрорудный, недалеко от Новой Каховки, отправляли и кого надо и кого не надо. Так, из тех, кого не надо, сюда, вроде студента на исправление, и возможно, тоже для перевоспитания, пригнали несколько десятков девиц вольной и древней профессии.

Очень смекалистые были центральные власти в Москве, а уж в Питере тем более. Не зная, как справиться с естественной, скажем прямо, природной и неистребимой тягой мужчин и женщин к временной взаимности, девочек, несмотря на их протесты, грузили в автомобили, вывозили за сто первый километр, там выгружали. Машины возвращались, а вскоре возвращались и девочки. И все начиналось сначала.

Здесь нельзя не возмутиться однобокостью: за что же только девочек? А мальчиков, участвовавших в быстротечной близости, почему их-то не вывозили?

Такой круговорот особенно стал популярен во время московского фестиваля молодежи и студентов в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году.

В тот памятный год широкая натура третьего Рима доброжелательно дала жизнь новой прослойке человечества – северным неграм, которые и по сей день бороздят российские просторы.

Вольных бабочек обзывали тунеядцами, хотя они никак не жили чужим трудом. Напротив, как раз они-то жили своим, совсем не легким трудом.

На этот счет: труд ли это или удовольствие, человечество спорит давно, но и по сей день согласие не достигнуто.

В те благословенные времена слово проститутка употреблялось скорее в ругательном плане, нежели по прямому назначению. В обиходе, у студенчества, равно, как в офицерских кругах и правильной молодежи, не подпавших под влияние ханжеской морали, более употребительно было слово чувиха. За любовь она денег не брала, потому что в близость вступала из естественной потребности, а также из любопытства.

На этом историко-лингвистический экскурс, пожалуй, пора закрыть, во-первых, потому что надоел, а во-вторых, нас ждут интереснее события, к которым мы и возвращаемся.

Концерт на эшафоте

С утра, в день строителя, в ангаре для хранения оборудования, временно переустроенном под клуб, оживленно и сумбурно. Самодеятельные артисты ждут распоряжений.

«Сегодня в три часа на площади, где магазин, там сейчас заканчивают строить трибуну для выступлений и помост для концерта, состоится торжественная часть, – объявила распорядительница из штатных комсомольцев. Выступит начальник строительства. Он вручит грамоты отличникам соревнования. Концерт самодеятельности начнем сразу после вручения грамот. А сейчас – генеральная репетиция».

Клинов уже репетировал с певицей несколько песен. Она выбрала цыганские и украинские. И песни и манера петь, да и сама девица, несмотря на причины, по которым она оказалась в степном краю, импонировали гитаристу. Сближению способствовало и то обстоятельство, что жили они в одном общежитии, только на разных этажах.

В голове Клинова никак не укладывались взаимно исключающие, но одновременно находящиеся в Сабине черты характера. Поражала с одной стороны ее застенчивость и скромность, с другой – выслана ведь за проституцию.

Вздорными установками Клинов не страдал, нравственных вериг не носил, о прошлом не расспрашивал, чем, собственно, и приглянулся Сабине – этой питерской ночной бабочке.

Кроме порочной привлекательности, природа наделила ее страстным голосом – низким меццо-сопрано. И кто знает, не погасла ли в ночных полетах северной столицы эстрадная звезда?

Самодеятельное творчество, легкомысленное по сути, а тем более, здесь в ссылке, в этом временном для него крае, тем не менее, зацепило Клинова и он, тщательно скрывая, волновался и за себя и за меццо-сопрано: «Народ соберется вольный и независимый, не понравится – могут освистать».

– Пошли, покурим, – Клинов оставил гитару, взял Сабину за руку, достал Приму.

– Все будет нормально, – уверял командор, – голос у тебя то, что надо, тебе бы на эстраде петь.

– Я в школе пробовала и даже пела, но видно не судьба.

– А что так? – Клинова кольнуло тревожное предчувствие.

– Эх, как-нибудь потом расскажу. Пошли, прогоним песню еще раз.

…Сабина находилась на пороге сильных чувств. Разгорится страсть – не погасить. Но судьба не предусмотрела будущее у этой пары. Однако ничего здесь не поделать: слишком много тяжелого и даже неизлечимого привезла Сабина из родного Питера...

На площади, возле магазина, под палящим зноем, заканчивали сколачивать помост.

«Прямо-таки не помост, а эшафот, – обливаясь потом, волновался Федя»

Все это время маленькая, подрагивающая рука Сабины не отпускала горячую и влажную руку Клинова.

«Ну, вот, – командор ободряюще глянул на подружку, – нас вызывают, пошли».

С гитарой на ленте через плечо, находясь чуть сзади, Клинов, глядя на легкие завитки ее черных волос, самозабвенно аккомпанировал, восторгаясь меццо-сопрано. Он, словно понимал, а она будто знала и пела так, как можно спеть лишь один раз.

Командор не сомневался в успехе, он его чувствовал, но не представлял, что будут такие восторженные овации. После официальных и самодеятельных выступлений на берегу огромного водохранилища развернулось раздольное гулянье.

По водной глади, играющей бликами заходящего солнца, куда-то в степь, уносились голоса купающихся в теплых днепровских водах, и до глубокой ночи слышались песни.

Артисты, в одночасье ставшие народными любимцами, были в центре внимания. Они сидели недалеко от воды большим кругом, посередине тлел костер.

Сабина, изрядно выпившая, держала руку Клинова и, глядя в сторону, все повторяла:

– Ты только не уходи без меня.

– Хорошо, хорошо, – успокаивал трезвый, как стеклышко, командор, ему предстояло отработать смену и если звеньевой, не дай Бог, услышит алкоголь – позора не оберешься.

Что-то в настроении Сабины сильно беспокоило Клинова, и даже пугало. Смена с шести утра и ему давно надо было уйти, но удерживало это безотчетное гнетущее чувство.

В конце концов, оставив Сабину комсомольской руководительнице, которая, как впрочем, и все, была под градусом, Клинов с неясным и мрачным предчувствием ушел.

***

В вечерних сумерках Каховского водохранилища, все дальше уходя от костра и людей, Сабина долго брела вдоль берега. Следы ее босых ног на песке тут же слизывала мягкая днепровская вода.

Она остановилась и оглянулась: далеко, далеко, на горизонте, на разделе воды и чернеющего неба еще оставалась часть солнечного диска.

Сабина тихо вошла в воду и медленно поплыла к навсегда уходящему от нее багряному солнцу. Где-то там заканчивался самый красивый и последний ее день.

***

Было еще тепло, но по всему чувствовалось, что лето идет на убыль. Клинов втянулся в работу подземного слесаря, связка болеть перестала, да и новизны резко поубавилось.

«Ничего, немного осталось, – Клинов, признаться, уже начал скучать по Горному, приятелям, да и Верницкая вспоминалась, – видно не забыла, – считал командор».

Плато Расвумчорр

В середине октября Клинова, как человека, знающего монтаж подъемных машин, отправили в заполярный город Кировск, где находилось горно-химическое предприятие «Апатит». Из Днепрорудного вызвал его Дуганов.

«Хоть один человек будет свой», – успокоился Федор. Поздняя осень в заполярном городе Кольского полуострова холодная и пасмурная и совершенно не располагает к оптимизму.

Клинов нашел контору «Спецшахтопроходки», оформился, а точнее отметился, потому жить предстояло на плато Расвумчорр. А что это такое, как там на плато, живут, и кто там живет, он не знал, а расспрашивать было не у кого. Народ вокруг был суровый и неприветливый. «Специфика севера, – решил Клинов и вышел из конторы на улицу.

Мимо катили грузовики. В кузовах, лицом по ходу движения в серых стеганых ватниках и матерчатых шапках-ушанках, в несколько рядов сидели заключенные. Перед ними, прислонившись спиной к кабине водителя, в белом полушубке, с автоматом наперевес стоял охранник.

Жутковатая вереница лагерных машин, на фоне сумеречного времени, ошеломила Федора: «Тюрьма, лагерь, надзиратели, вышки, – все это здесь, рядом».

– Что, Клинов, мрачная картина?

– Ничего себе, – Клинов чуть не подпрыгнул, – Дуганов, это был он, какая встреча! Хорошо-то как, а я уж было засомневался: «А не махнуть ли мне отсюда сразу в родные пенаты!»

– А как же характеристика? – улыбался Дуганов.

– Теперь-то, что, раз ты здесь, значит, все будет нормально, а характеристику ты и напишешь.

– Напишу, обязательно напишу, - Дуганов тоже был рад встречи.

– А сейчас надо запастись водкой и едой. Нам с тобой и жить и работать в одном месте, на плато. Там, наверху, будет все рядом: подъемная машина, барак-столовая и барак, где спать. Режим жесткий: двенадцать часов работаем, двенадцать отдыхаем.

– Ну и сколько так вкалывать? – поинтересовался Клинов.

– Ты же знаешь, – успокоил Дуганов, – как в Железногорске, а при таком режиме, уложимся дней в десять.

Вахтовая «Татра» долго и медленно тянулась на подъем, и чем ближе становилось плато Расвумчорр, тем сильнее шел снег.

На плато снега было не меньше, чем полметра. Здесь он лежал давно. Если внизу, в Кировске, шел дождь и было довольно-таки холодно, то на Расвумчорре дул пронизывающий ледяной ветер. Между бараками натянуты канаты, держась за которые в метель, можно не потерявшись, добраться до любого из них.

Дуганов, приехавший тремя днями раньше, показал Клинову огромный барак, в котором размещались нары, устроенные в два этажа. Было их, по меньшей мере, штук пятнадцать.