Полная версия:
Эд Георг Баше Контрабанда
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Стало лучше. Кругом ни души. Только звезды, да тишина со снежным хрустом под ногами.
Ссадили их где-то в поле! А что делать? Придется идти, и они пошли.
В поселке киномеханик исчез, а студенты никак не могли взять в толк, куда их занесло, и в нужном ли направлении идут или в совсем другую, противоположную от цели, сторону. Спросить бы, да не у кого – поселок будто вымер.
Крепнувший мороз проникал не только в пижонские брючки, от холода стягивало лицо, руки в кожаных перчатках одеревенели.
– Клинов, давай за мной, стучи в окна, иначе дуба здесь дадим, – крикнул Янич, и они бегом бросились к какому-то зданию.
Янич грохотал по двери ничего не чувствующими кулаками, потом они стучали вдвоем башмаками, повернувшись спинами к двери, но все без толку.
Их оставили замерзать, а они хотели одного – не отморозить руки, ноги, ну и, сами понимаете, остальные важные части. Янич, по глубокому снегу добрался до широкого окна.
– Кажется больница, может быть поликлиника, да какая сейчас разница, – он локтем выбил стекло рамы, выдернул осколки, – Федька, давай за мной, – и залез внутрь помещения.
Да, это была больница. Они крадучись, прошли в приемный покой. В полутемном помещении было тепло. Возле стены стоял большой железный стол, Клинов забрался на него и сразу заснул. Проснулся он оттого, что Янич его тормошил.
– Вставай, бежать надо, мужик пришел, наверное, дежурный.
– Где, какой мужик? – Клинов плохо соображал, всматривался в полумрак приемного покоя, но никакого мужика не видел.
– Да давай, вставай, твою мать, бежать надо, мужик вон он, лежит.
Клинов посмотрел в ту сторону и смутно увидел что-то темное.
– Ты что, убил, что ли его?
– Да не убил, не бзд, прямой в челюсть и все, сейчас может очухаться.
Студенты пулей выскочили через разбитое окно, и не разбирая дороги, пустились бежать, подгоняемые страхом и жутким холодом. Задыхаясь, они прибежали к каменному забору.
Если бы этот забор они увидели где-нибудь в другом месте, в другой, спокойный час, то вряд ли поверили, что смогли там, в снегу, измученные алкоголем и морозом, махнуть на такую высоту.
Взять-то высоту взяли, да вот на другой стороне встреч с кем бы то ни было, ну никак не ожидали.
Встав приятелю на спину, Клинов махнул через каменную ограду первым, Янич же, как человек тренированный, взял высоту без затруднений. Но еще в полете он увидел две подозрительные тени.
Коренастые мужики в ватниках крутили Клинову руки. Приземлившись, Агрегат, коротким и сильным ударом в челюсть обездвижил того, кто был ближе. Его обмякшее тело легло в снег и больше не мешало.
Второй не стал дожидаться нокаута, оставил Клинова в покое и исчез. Бойцы побежали дальше мимо деревянных бараков.
– Как бы не собрали эти ватники своих товарищей.
– Да, найти им тут нас, пару пустяков, наваляют – будь здоров, как бы еще не повредили чего.
– Давай-ка, Янич, заворачивать куда угодно, лишь бы тепло, сил больше нет.
И друзья завернули к деревянному двухэтажному дому, что стоял прямо на деревенской площади. Рассматривать было некогда, и они вошли в приотворенную дверь.
***
Площадь с деревянным двухэтажным домом, куда стужей занесло непрошенных гостей, была центром крошечного санаторно-курортного поселка. Здесь жил обслуживающий персонал. Работы хватало: два санатория и четыре дома отдыха, летом прибавлялись лагеря, пионерские, конечно, и детские сады из Москвы.
«Сто лет бы не видать этой Москвы, – говаривал местный народ, уж очень не любят здесь столичную публику».
***
Грозная весть о пришельцах, которые вот, вот нагрянут, и которые уже успели избить и ограбить киномеханика, прилетела раньше, чем студенты пересекли границу этой крошечной страны.
Дородная дама, пылая гневом, бросив сумки на остановке, влетела в милицию.
– Иван Семеныч, – басила дама, – бандиты Витька, нашего киномеханика, только что вытащили из автобуса, не дай бог, они чего с ним сделают.
– Успокойся, Петровна, расскажи по порядку, что за бандиты, где ты их видела?
– Один, ну прямо бугай, – Петровне с приятностью почудилась здоровенная лапа под грудью, – а другой, – тут она восстановила образ командора, – все Вальку лапал, второй, точно наводчик. Я видела, как они к Тетеркиным в дом вошли.
– Надо бы, Семеныч, предпринять, не то натворят паршивцы чего, –поддакивал водитель пазика Кузьма Абрамыч.
В отделении, где только что царили тишина и покой, обстановка приближалась к боевой. «Надо звать резерв и дружинников»,- размышлял Иван Семенович.
А пока начальник милиции готовил оборону, прибежала одноклассница киномеханика, та, что не хотела петь и не знала, где Катуар.
– Иван Семеныч, там, Витек, киномеханик, весь в крови и пьяный, на него двое еще в автобусе напали, ничего не соображает, домой не дойдет.
– Значит так, – начальник милиции поднялся, надел форменную шапку с кокардой, на секунду задумался, потом открыл сейф и достал пистолет. Так. Он снова задумался, потом распорядился:
– Абрамыч, вы с Валькой тащите киномеханика сюда, а мы возьмем этих гастролеров.
Витек в самом деле был плох. Столько водки, да еще из горла, он никогда не пил. Помятый Клиновым в дорожном косогоре, оглушенный водкой, киномеханик с кинолентами некоторое время плелся за студентами, а потом пропал. Возле Валькиного дома он ослаб, присел и задремал.
Валентина с водителем втащили окоченевшего парня и уложили отогреваться в пустой камере предварительного заключения.
Пришли дружинники.
«Оба в ватниках и под мухой, – отметил про себя, Семеныч: «Но других нет, сойдут и эти».
Все было готово для поимки гастролеров.
***
Клинов и Янич вошли в приоткрытую дверь двухэтажного дома на деревенской площади. Вверх вела лестница, было тепло и темно.
Бережно ступая по старым ступенькам, опасаясь себя обнаружить из-за их скрипучести, приятели поднялись и уперлись в еще одну дверь.
– Ну, чего встал? Двигай дальше, – шипел Клинов.
– Не вляпаться бы, ни черта не видно.
Агрегат нащупал ручку, и дверь открылась. У гостей перехватило дыхание, они замерли, вслушались, постояли в звонкой тишине и, слегка успокоившись, продолжили путь.
«Слышишь, Клин, пахнет-то как вкусно, – шелестел Янич».
В эти минуты он, совершенно измученный, разомлевший и голодный, знал точно, отсюда он уже никуда не пойдет.
В кромешной тьме, ориентируясь исключительно по свежему и густому запаху не то щей, не то борща, они топтались на месте. Клинов осторожно поводил рукой по сторонам и наткнулся на настенный шкафчик, затем нащупал кухонный стол.
– Ян, – радостно шептал он приятелю в ухо, – мы на кухне, с утра щи будем хлебать!
Студенты улеглись на пол, Янич сунул под голову полубоярский пирожок, Клинов же, прижимая к себе сломанную гитару, удовольствовался кроличьей шапкой. И тут же приятели улетели в другой, безопасный и красивый мир.
Наваждение
Янич стоял на стартовой тумбочке перед уходящей вдаль дорожкой огромного бассейна.
«Эта дорожка моя, слева – канадца, справа – немца, они в классных плавках. Так-так, а что ж это я еще тренировочный костюм не снял? – задался вопросом Агрегат, и поискал глазами своего тренера.
Тренера он не нашел, но увидел дородную даму из автобуса. Она стояла, пьяно покачиваясь, очень близко к краю бассейна в желтом кимоно и меховой кепке.
«Вот баба, ей, что международные соревнования, что в Чехове пить. И с какой это стати она тренер? Она же и плавать не умеет, - негодовал Агрегат».
Здесь уместно заметить, что Янич не только умел плавать, он умел плавать хорошо, более того, имел мастерский уровень и участвовал в разных соревнованиях
Янич поглядел на огромное световое табло и прочитал: «Чехов». Тут же табло погасло, затем зажглось снова ослепительным светом. Агрегат зажмурился и попросил выключить свет, но его не услыхали, тогда он собрался с силами и крикнул: «Выключите, наконец, свет!»
Свет продолжал слепить глаза, бассейн с дамой исчез, а на Янича смотрело черное дуло пистолета.
«Все, замели, сдала дама! – решил он.
***
Клинов в черном фраке, белой манишке, узких черных туфлях, ничего лишнего, расположился на банкетке в старинном кабинете. По стенам, в витых канделябрах горели свечи, оплавляясь и потрескивая желтым огнем.
Где-то рядом тихо звучала серенада Шуберта.
«Эх, слушал бы и слушал, только вот самому сыграть пока не удается, – мечтал франт. Эта легкая и приятная мысль вдруг споткнулась о простое, но сильное желание, что-нибудь съесть: сильнейший аромат наваристого борща с мясом бил в нос.
В откровенно облегающем длинном платье, неожиданно появилась молодая женщина. Приглядевшись, Клинов сделал неожиданное открытие: это была девица из автобуса!
Ее русые волосы убрана наверх. «Девка, просто блеск, женюсь! – восхищался Клинов. Между тем, девица несла гитару. «Надо же, – мелькнула мысль, – гитара, оказывается, цела, и гриф на месте!».
Девица присела рядом, протянула гитару: «Давно не пели, милый».
Но какие же тут песни: становится нестерпимо жарко, пот струйками бежит по спине. Он трогает струны, но звуков не слышно. Тронул еще
раз и снова – ничего, обернулся было к девице, но та уже шла к двери.
Клинов прилег на банкетке, прикрыл глаза, в тот же момент свечи вспыхнули ослепительным светом, и кто-то грубым голосом гаркнул:
«А ну, бандиты, вставайте!»
Маленькая кухня Тетеркиного дома не смогла вместить группу захвата, поэтому двум дружинникам, готовым к схватке, пришлось толкаться на лестнице.
«Стойте здесь, – тихо скомандовал Семеныч, – в случае чего, валите и вяжите бандитов».
***
С яркой мыслью о кружке холодной воды, Янич очнулся первым, огляделся: рядом, на общем деревянном помосте, в пальто и с кроликом под головой тихо сопел Клинов. У двери в камеру, и тут Агрегат глазам своим не поверил: свернувшись калачиком, накрывшись с головой, спал разутый киномеханик.
Янич потянулся и сел, оказывается, ремня на нем нет, как нет и шнурков в ботинках. Придерживая сваливающиеся штаны, он подошел к бачку, в алюминиевую кружку на цепи налил холодной воды и с подлинным наслаждением выпил всю воду до последней капли. Взгляд его прояснился, появилась даже резкость.
Тусклая лампа слабо освещала чистую, свежеокрашенную камеру предварительного заключения. Через узкое зарешеченное окно под потолком еле-еле пробивался рассвет.
Тишину разрушил лязг засова. Вошел Семеныч и зычным голосом сказал: «На выход, студенты!»
Помятые и нетрезвые Янич и Клинов, опустив головы, стояли перед начальником отделения милиции и покорно слушали суровую речь.
Семеныч, мужик веселый и незлобивый, сказал, все, что обычно говорят старшие нашкодившей ребятне, и выдал изъятое из карманов барахло, раненую гитару, студенческие удостоверения и пряники. Без объяснений была реквизирована, только чудом сохранившаяся бутылка водки.
Друзья стояли на высоком крыльце милиции. Мороза, как не бывало. Зимнее солнце, чуть поднявшееся над горизонтом, коснулось их своими первыми лучами.
Янич расправил плечи, крякнул, хлопнул Клинова по плечу: «Ничто не может нас вышибить из седла!».
И они двинулись туда, где возможно, их еще ждут.
Горная школа
В родных пенатахТульская эпопея закончилась. Отучившись два года в оружейном городе, Федор перевелся в Московский горный институт. Как и в Туле, занятия шалопая не обременяли: лекции он не посещал, а на практических занятиях бывал редко. Однако был смышленым студентом и всегда получал стипендию.
Настырная дама кафедры политэкономии, не раз отмечавшая отсутствие вольного студента, однажды возмутившись, заявила: «Если на следующем семинаре его не будет, к экзаменационной сессии не допущу, останется без стипендии!»
Угроза возымела действие. К семинару Клинов полистал ключевое сочинение «Материализм и эмпириокритицизм» – главную работу Ленина по философии. На семинаре дама-преподаватель, улыбаясь с нескрываемым ехидством, предложила прогульщику рассказать, как он понимает упомянутую работу вождя.
Молодой повеса, нисколько не смущаясь, изложил достаточно близко к тексту несколько тезисов, чем явно озадачил и даже в какой-то степени обрадовал коммунистическую даму. Затем, помолчав, вдруг понес совершенно несусветное: «Я внимательно прочитал знаменитый труд и, прежде всего, был удивлен тем обстоятельством, что какой-либо стройной концепции найти не сумел. Автор спорит с другими писателями по весьма запутанной и малопонятной философской теме, и разобраться, кто из них прав, невозможно!»
В аудитории повисла неловкая и тревожная тишина, прерванная звонком на перерыв. К экзаменам Клинова допустили, стипендии не лишили. Незадолго до дипломного проекта дама-преподаватель спросила выпускника: «Не хотели бы вы после института поступить в аспирантуру кафедры политэкономии? Через три года станете кандидатом наук, потом доцентом, зарплата более пятисот рублей».
Выпускник улыбнулся: «Спасибо, но я распределился в Донбасс, буду работать на строительстве угольной шахты!»
Существенную часть студенческой жизни Федора занимали халтуры. Именно так лабухи – контингент, владеющий музыкальными инструментами, называли между собой предпраздничные выступления в московских учреждениях, где обычно играли танцы. Платили хорошо по десять рублей на каждого лабуха.
Договоры заключал Клинов, а музыкантов набирал на бирже лабухов в Третьяковском проезде. На определенный день там всегда можно было найти свободного музыканта с нужным инструментом.
***
Московский горный институт (в просторечье среди студентов – Горная школа), бывший когда-то имени отца всех народов, в пику вздорной власти в 1962 году назвали Институтом радиоэлектроники и горной электромеханики. Слава Богу, странная аббревиатура МИРиГЭ просуществовала недолго, и через четыре года институту вернули родное имя «Горный».
Было это так. Вольготную студенческую жизнь Горной школы взорвал радетель за правильное обучение студентов горному делу.
Праведник, из приближенных бесноватого главы государства, был каким-то образом задет, да так сильно, что разрешили написать в центральной газете о том, что горняки должны учиться в Донбассе или Кузбассе, а не в Москве, где есть только Арбатуголь.
Просто так статьи в центральных газетах не появлялись. Теперь это распространенное явление называется «заказать».
В те времена, когда прыщ не мог вскочить без указания свыше, власть в стране безраздельно принадлежала невежественному и высокомерному человеку, который очень любил умничать.
Таких, как он, во власти всегда хватало. Микитка, как называл его папа Джо, считал себя авторитетом в искусстве, сельском хозяйстве, генетике и даже внешней политике.
Обретя власть, не видя краев, он ничтоже сумняшеся поставил страну на грань войны с американцами, а однажды в одной известной, но загнивающей организации стучал ботинком по трибуне, так как его не хотели слушать. Он ухитрился испортить отношения на востоке и на западе, не говоря о юге. Хорошо, что в Антарктиде нет государств, а то он и там сумел бы нахамить.
Послушный Институт цветных металлов, размещавшийся возле гостиницы «Варшава», куда, бывало, горняки захаживали поддать в ресторане на десятом этаже, вскоре съехал в Красноярск.
Вместо Горного института на тех же площадях появился Институт радиоэлектроники и горной электромеханики. Так радетелю показали, кто в доме хозяин, а Горный остался, правда, в нем появилось много прекрасной половины человечества.
Но кто же против? Ведь к ней другая половина всегда питала нежные чувства. Особо талантливые посвящали дамам стихи и поэмы, бывало, и войны затевались из ревности, а победителям доставались лучшие из пленниц.
Жизнь в Горной школе потекла разнообразнее. Сугубо мужское заведение, в котором студенток было раз, два и обчелся, пополнилось весьма симпатичными девчонками. В институтской атмосфере появилась легкость, кокетство, интриги, стало веселее.
Тяжеловесная аббревиатура института – МИРиГЭ – свое дело сделала: во-первых, наперекор неудачникам и злопыхателям, вуз остался в Москве, а во-вторых, произошло обновление и пополнение. Просто шахтерский дух неистребим.
Так вот, в самый в этот кризисный год, примерно в июле, на площади перед Горной школой толпились студенты-новобранцы. Вуз еще оставался МИРиГЭ, но для повествования оставим все-таки наименование Горный. В нем не только уходящее вглубь благозвучие, но и звучит оно как-то приятнее. Да и под укоризненным взором восьмерых непьющих шахтеров на фасаде здания не так совестно.
Новенькие скромно теснились в сторонке, старожилы с очевидным превосходством курили, рассказывали новости и все поглядывали на новеньких, с удовольствием отмечая, что пополнение состоит в основном из девушек.
– Здорово, Клинов! – раздалось рядом. Федор глазам своим не поверил.
– Агрегат, здорово, ты? Что тут делаешь?
Кудрявый Янич, атлетического сложения, с грудью вперед, радостно хохотал, хлопал приятеля по плечу.
– А я теперь здесь учусь!
– А что же Бауманский, как же там без тебя?
– Помнишь, что ты мне говорил: «Бауманский без тебя обойдется, а ты без пива – никак!»
– Тогда ты попал туда, куда надо!
Это была классная новость. Неунывающий Янич, упрямый потомок мукачевских казаков Западной Украины, жил в том же Северном пригороде, что и Клинов.
Они уже пару лет знали друг друга, познакомил их Леха Буров, с которым Ян окончил местную школу. Его отец возглавлял военный завод, мать, кандидат химических наук, создавала стальное стекло, а старший брат управлял космическими полетами.
С тремя задолженностями в весеннюю сессию, усилиями родителей, Яничу кое-как удалось завершить первый курс МВТУ. В Высшем техническом училище имени Баумана готовили инженеров для военной промышленности и космоса. Учиться здесь и пить пиво в ресторане «Пльзень» у Агрегата не получилось.
В «Пльзень», находившийся в Парке культуры имени Горького, в этот вплоть до ложек, вилок и салфеток чешский кабак, захаживали знающие люди и, конечно, определенная категория студентов Горной школы.
Вышколенные официанты в черных фраках, все молодцы как на подбор, не ожидая заказа, сразу несли невиданное доселе, светлое нефильтрованное пиво «Праздрой». К пиву в широких кружках с шапкой правильной пены подавались скворчащие шпикачки с рогликами.
Или Бауманский и оборона страны, или Горный и пиво со шпикачками в «Пльзени». Агрегат сделал свой выбор. Жизнь показала, что он не ошибся.
Окружная дорога
Вокруг Москвы строили кольцевую автомобильную дорогу – МКАД. Недалеко от деревни Рублево, на лесной опушке развернули лагерь из армейских палаток для студентов московских вузов. Здесь, в полевых условиях, недавние девочки и мальчики быстро и легко отвязались от надзора старших. Жизнь прекрасна и удивительна! Мачтовые сосны, лесной пьянящий воздух насыщен свободой и чувством.
Два летних месяца студенты строили окружную дорогу. Днем укладка бетонных плит, щебня, вечером костры, песни, любовь.
Магазин далеко и закрывается рано, тем не менее ни один вечер не остался без задушевных песен под гитару у костра.
***
На крыльцо института вышел коренастый, средних лет, в строгом костюме с галстуком, Валерий Ямщиков. Он четко и ясно, властным голосом объявил, что с этого года они студенты Московского института радиоэлектроники и горной электромеханики, сокращенно МИРиГЭ. А с понедельника все начнут работать на строительстве Московской кольцевой автомобильной дороги. Работа будет приравнена к производственной практике.
И продолжал:
– Едете до станции метро «Пионерская», пересаживаетесь на пригородный автобус – и до конечной остановки – деревни Рублево. В деревне старшие отрядов вас проводят до лагеря. И еще. Наш институт будет не один. На строительство окружной дороги направляются студенты всех московских вузов. Прошу постараться: стройка находится под пристальным вниманием ЦК партии и ЦК комсомола.
Среди студентов, внимательно слушавших Ямщикова, как бы между прочим, ну так, на всякий случай, Клинов обратил внимание на высокую русоволосую девушку с широко посаженными серыми глазами.
Чем она привлекла внимание, он не смог бы сказать. Но положа руку на сердце – этого никто и никогда сказать не сможет.
Двадцатиместные военные палатки с двойной стенкой, окнами, солдатскими кроватями разместили среди высоких сосен на опушке небольшого леса.
Палаток не менее двадцати, удобства, или, проще, сортиры, отнесли подальше к лесу. Столовую же и кухню, наоборот, устроили на открытом месте. Новеньких расписали по будущим учебным группам, а здесь – отрядам и палаткам, выдали постельные принадлежности и велели устраиваться, так как работа начиналась на следующий день.
Студентам поручили укладывать «звонок». Так назвалась ребристая бетонная дорожка по обочине дороги. Предполагалось, что автомобиль при съезде на боковую полосу затрясет так, что засыпающий водитель сразу проснется.
Неоконченный роман
Загорелый и веселый, со стипендией до февраля будущего года, Клинов, само собой, стал командиром отряда. Это «само собой» не было спонтанным. С малых лет, на протяжении своей жизни, в какие бы разные обстоятельства командор ни попадал, он, как правило, становился начальником.
В пионерском лагере, куда его отправили в возрасте девяти лет, он стал председателем двенадцатого отряда.
Через несколько дней вечером собрали совет дружины. В палатке, где проходит совет, холодно, Феде хочется есть и согреться. Несколько дней идут дожди, и от ног в мокрых ботинках ему зябко и плохо.
Совет дружины затянулся, пионеры и вожатые устали, наконец выступил с отчетом председатель одиннадцатого отряда, и наступила очередь двенадцатого.
Слушая отчеты, Федя с ужасом все лучше понимал, что не знает, что говорить в отчете: в отряде первоклассники и дошкольники, они играют в песочницах или сидят возле няньки, слушая ее байки.
Председатель дружины, крупная смешливая девица с большой грудью, объявила: «А теперь послушаем отчет о проделанной работе председателя двенадцатого отряда».
Федя поднялся, одернул курточку, потер висок, провел левой рукой по стриженой голове с маленькой челкой, глянул вдоль длинного стола, освещенного тусклой лампочкой.
Одиннадцать председателей отрядов смотрели на худенького мальчика с любопытством и вниманием. Ожидание в установившейся тишине холодной палатки затягивалось.
«Ну что же ты, мы слушаем», – приветливо обратилась к нему председатель дружины.
Клинов увидел пионерский галстук на ее прекрасной груди, посмотрел в ее добрые глаза, ему вспомнилась мама, он закрыл лицо руками и безудержно зарыдал.
***
На строительстве МКАД студенты укладывали бетонные плиты под тот самый «звонок», а каждый вечер, заняв денег у любимых девушек, кто-нибудь непременно успевал до закрытия магазина в деревне Рублево купить водки. Водку будут пить все, расположившись возле огромного костра в их палаточном городке, пусть по маленькой, но все.
А Клинов заведет свои песни. Поначалу он пел один, а не прошло и недели, как его песню «Киса-мурочка» пели в грузовиках по пути на свои участки окружной дороги:
Жила на свете киса-мурочка, И жил на свете васька-кот, И часто, часто киса-мурочка Сидела поздно у ворот.
Вечером, когда в затухающем костре еще багровеют последние головешки, когда песни поются все тише, а исполнителей все меньше, потому что парочки постепенно расползаются по уютным окрестностям, Клинов догнал у женской палатки Горной школы Светлану Верницкую.
Был шалопай в силе. В той силе мужской самоуверенности, которая позволяет с легкостью добиваться женской взаимности. Время этой легкости не так уж и продолжительно, поэтому было бы непростительно откладывать столь приятные занятия на потом.
В один из обычных дней, возвращаясь в кузове грузовика с трудовой вахты, то бишь укладки «звоночка», Клинов оказался рядом с той, которую он заметил еще перед отъездом, – высокая, с широко посаженными серыми глазами.
Судьбе было угодно, чтобы они разговорились и совершенно по-особенному увидели друг друга. Мелькнувшая искорка оставила в каждом след или метку. Одно несомненно: такие метки бесследно не проходят, в чем еще не раз придется убедиться.
В тот поздний вечер хохотушка-учетчица, как всегда с подушкой, долго и напрасно ждала приятеля в их условленном месте.
Клинов тем временем не отпускал Верницкую. Обняв девушку за плечи, он повлек ее подальше от палатки. Вдали от посторонних глаз, оказавшись в его крепких объятиях, Верницкая, уперев руки в Клинова, неожиданно сказала: