Эд Георг Баше Контрабанда

Клава-комендант с внушительными формами показала комнату, выдала матрац с постельным бельем и ушла к себе.

Утром в комнату, где расположился молодой специалист, без стука вошел Кириллов. На вид лет тридцать пять – сорок, с темным от степных ветров добродушным лицом, в надвинутой на глаза кепке и в длинном, чуть ли не до пола демисезонном потрепанном пальто.

– С приездом, молодой человек. – Кириллов снял кепку, глянул на две пустые кровати, потоптался у двери. – Я Клаву предупредил, чтобы к вам никого не подселяла. Машина у входа, одевайтесь, жду на улице. Едем на шахту, по дороге заедем в столовую.

– У нас тут два дела, – начал Валентин Иванович, пока ехали на шахту. – Первое: пробурить замораживающие скважины, смонтировать и запустить компрессорную станцию, заморозить плывуны и в замороженных породах пройти форшахту с приямком.

– Какой глубины будет форшахта?

– Двадцать четыре метра, как раз, чтобы опустить бурильную колонну с первым буровым инструментом диаметром три метра.

Кириллов говорил быстро, иногда переходя на фальцет, сглатывая окончания слов, при этом, словно после чего-то вкусного, постоянно потирал заросший подбородок своей огромной пятерней.

– Второе – вот это будет вашим делом, твоим, – поправился Кириллов, – принимать на железнодорожной станции в Николаевке оборудование, поступающее из Свердловска с Уралмашзавода. Первая установка, которая здесь будет работать, весит больше двух тысяч тонн, вторая – чуть меньше, но тоже много.

Да, и еще вот что, – Кириллов закурил и как-то особенно посмотрел на Клинова, – понимаешь, сейчас…. В общем, тут есть человек, – он смущенно тер подбородок и, видно, все никак не мог решиться что-то сказать.

– Так, ну и что это за человек? – нетерпеливо поинтересовался Клинов.

– Ну как тебе сказать, есть у нас такой Христачевский, сейчас он где-то тут, но на самом деле его нет.

– Я что-то не пойму, Валентин Иванович, то он есть, то его нет. Так все-таки он есть, этот Христавский?

– Христачевский, – поправил Кириллов и решительно затоптал сигарету. – Да ты понимаешь, он, ну, Христачевский – сменный инженер, окончил Горный институт, но запойный, причем такой, как тебе сказать, тяжелый и скандальный. А жена его – очень хороший человек, работает у нас нормировщицей и секретарем. Вот и мучаемся: его бы гнать, а без нее никак.

– Мне-то зачем Христачевский?

– Видишь ли, Федор Георгиевич, оборудование уже две недели как поступает, и я Христачевского поставил на эту работу, кстати, вон он, приехал с оборудованием. Пойдем, познакомлю.

Они подошли к складской территории. Возле грузовой машины с прицепом курил угрюмый человек лет сорока с мешками под глазами. Неподалеку возле самоходного крана стояли четверо рабочих.

– Владимир Николаевич, здравствуй! Познакомься, Клинов Федор Георгиевич, он будет принимать оборудование.

– А со мной что? – Христачевский даже не взглянул на новичка.

– Тебя переводим на бурение замораживающих скважин.

– Сколько можно гонять меня с места на место?! – неожиданно с нескрываемым раздражением заговорил Христачевский. Он сгреб бумаги, лежавшие на сиденье грузовика, и, буркнув: «Накладные», – ткнул их Клинову. В тот же момент Клинов и Кириллов почувствовали тяжелый запах перегара.

– Я в контору, – обратился Кириллов к Клинову, – а ты переговори с Петром. – Он помахал рабочим, и к ним подбежал высокий худощавый парень.

– Петро, Федор Георгиевич теперь будет принимать оборудование. Расскажи ему, что да как, съезди на станцию, познакомь с железнодорожниками.

– Все сделаю, Валентин Иванович, только не присылайте больше его, – парень махнул рукой в сторону Христачевского. – Он и нас, и на станции всех замотал.

– Ладно, ладно, иди, нечего жаловаться.

С первых дней Федор неизменно чувствовал к себе недоверие. Не может быть, чтобы москвич по своей воле приехал сюда, откуда молодежь готова бежать при первой возможности. И если он все-таки здесь оказался, значит, есть какая-то серьезная причина.

«Ничего, привыкну, и ко мне привыкнут, просто нужно время, а пока тебе, Клинов, про свое личное надо держать язык за зубами», – наставлял он себя.

Клинов постепенно втягивался в свои обязанности, настолько разнообразные, что определить их одним словом было невозможно. Вскоре стало ясно, что фактически в горном цехе управление и распределение работы находятся у двоих: у Кириллова и Клинова, который фактически выполнял функции заместителя.

На площадку шахты завозили цемент, глину для буровых растворов, хлористый кальций для рассола, оборудование замораживающей станции. Кириллов и Клинов крутились по двенадцать часов в день, к вечеру валились с ног, выпивали по стакану водки, а чаще – самогона, и спали как убитые до утра.

Клинов сдружился с Кирилловым, который только в субботу уезжал в Красноармейск, а все остальное время они проводили на строительной площадке и в разъездах.

Друзья москвича не забывали. Между ними шла интенсивная переписка. Коротенькие письма не несли никакой серьезной информации, но создавали незримое ощущение поддержки.

Содержание писем носило шутливый, ироничный оттенок. Так, например, Бек нарисовал схему самогонного аппарата и даже указал температуру, при которой идет первачок. Боб расспрашивал про хохлушек и иронично предупреждал, чтобы Клинов не влюбился.

Клинов отвечал в том же духе, обещал не влюбляться, но хохлушек – попробовать, а впечатлениями – поделиться. Необходимость в самогонном аппарате отрицал, потому что, мол, в донецких степях схемы самогонных аппаратов достигли совершенства, а качество чемергеса не имеет себе равных!

Смертельная травма

Лето было на исходе, приближалась осень, задули степные ветра. Вокруг будущей форшахты маркшейдер разметил точки бурения замораживающих скважин, Западное управление прислало буровиков и буровое оборудование. Клинов отвечал за монтаж замораживающей станции, завозил обсадные трубы, хлористый кальций. Работы велись без выходных. Надо было начать морозить до холодов. Все шло по плану.

— Привез хлористый кальций! – радостно объявил Клинов, вваливаясь в помещение нарядной.

— Отлично, – отозвался Кириллов, потирая небритый подбородок.

Не снимая пальто и кепки, в сапогах с налипшей грязью он ходил возле сменного инженера и выговаривал ему за беспорядок на буровых работах. Тот, опустив голову, виновато стоял перед ним и молчал; было видно, достается ему за дело.

— Валентин Иванович, я думаю, что морозить начнем в срок. Остались мелочи, – Клинов был в настроении, и ему хотелось отвлечь начальника от неприятного разговора.

— С такими работничками, – он показал на сменного, – мы не то что в срок – вообще сорвем работы.

Вдруг в помещение нарядной вбежал наладчик из замораживающей станции:

— На бурении мастера убило!

Кириллов пулей выскочил из помещения, за ним Клинов и сменный инженер. Вокруг буровой площадки толпились монтажники, строительные рабочие, шоферы.

Бурового мастера зажало между станком и обсадной трубой. Смяло грудную клетку. Смерть наступила мгновенно. Легкий ветерок чуть шевелил седеющие волосы мастера, мертвые глаза оставались открытыми.

— Георгич, – распорядился Кириллов, – вызывай скорую и милицию. Семеныч, – Кириллов обратился ко второму буровому мастеру, – ты приподнимешь буровой станок, а мы, – он поискал глазами, нашел и позвал бригадира монтажников, – освободим его, – и указал на погибшего.

Через три дня, в субботу, когда было закончено расследование смертельного случая, оформлены многочисленные бумаги, Клинов отпросился у Кириллова до понедельника и уехал в Донецк. Его ждала Валентина.

Дорога заняла чуть больше двух часов, и все это время его не оставляла картина гибели буровика. Когда появились домики пригорода, настроение Клинова испортилось еще больше.

Однако вместо дымящих и пылящих терриконов, грязных тесных улиц, черных от угольной пыли, мрачных лиц шахтеров его встретил солнечный чистый город с широкими проспектами. И, наконец, чего механик и вовсе не ожидал: повсюду были цветы! Донецк поразил его.

Валентина

Дверь открыла высокая девица в легком облегающем платье. Клинов опешил, мелькнула мысль, что ошибся адресом, потому что ехал повеса к проводнице с самыми что ни на есть простыми желаниями и настроением хорошо провести время.

– Здравствуй, – смущаясь не меньше хозяйки, пролепетал юноша. – Вот, собрался к вам… к тебе.

– Здравствуй, я ждала тебя, проходи, – она заметила смущение гостя, поняла, что произвела на него впечатление, еще более расцвела. Смущение проходило. Валентина взяла Клинова за руку, и они вошли в большую светлую комнату, аккуратно и со вкусом обставленную.

– Хорошо у тебя здесь, и Донецк мне понравился. Я думал, что тут все в угольной пыли, что повсюду дымящие терриконы, а оказалось, город просто красавец!

– Ты увидел только часть города. Здесь есть очень красивые места, я тебе покажу. А пока, ты же с дороги, я что-нибудь приготовлю.

Предложение «что-нибудь приготовлю» очень понравилось Федору, привыкшему к скудному общепиту. Хозяйка поджарила яичницу с помидорами, сварила кофе. Клинов освоился, успокоился. Валентина поглядывала на молодца, а тот с удовольствием уплетал яичницу. Она подкладывала бутерброды с маслом и колбасой, парень ей все больше нравился. Он это чувствовал, отмечал ее приветливые глаза, стройные ножки, гибкий стан.

– Спасибо, Валя, все было очень вкусно.

– На здоровье. – Девушка прибрала со стола, остановилась у окна. – Теперь, если не возражаешь, пойдем, я покажу наш город.

– Не только не возражаю, а даже с удовольствием. – Клинов тоже подошел к окну. – А отсюда, я смотрю, тоже неплохой вид открывается.

Валентина поймала его взгляд, обращенный к вырезу платья, мелькнул легкий румянец, она невольно коснулась его плеча. Клинов привлек к себе трепещущую и зардевшуюся девушку, она отстранилась, взяла его за руку и повела в комнату.

Там, усадив парня на кровать, задернула шторы, подошла, взлохматила ему чуб. Он прижался к ней, закинув голову, посмотрел в глаза, мягко увлек за собой, и девушка послушно легла рядом…

Поднялись они, когда уже стемнело.

– А как же посмотреть город? – улыбался повеса, потягиваясь на старинной никелированной кровати.

– Это мы с тобой еще наверстаем. – Валентина в короткой рубашке, босиком ходила по комнате, подбирала одежду возле кровати. – Ты бы, милый, поднимался, я обещала маме познакомить тебя с нею.

Клинов напрягся: знакомство с мамой не входило в планы, в то же время не предполагалась и совершенно небывалая в его жизни чарующая искренность и доверительность Валентины.

Совсем с другими намерениями повеса ехал сюда. «Она влюбилась в меня еще там, в поезде… и такая ласковая...» – шалопай не знал, что и думать, как ему быть. Он был удивлен, потрясен и растерян.

– Тебя смутило знакомство с мамой, да? – Валентина присела рядом, взяла его руку. – Она для меня не только мама – мы с нею подруги, у меня нет тайн от нее. А тебе, я смотрю, не хочется знакомиться?

– Да нет, я не против, просто весь сегодняшний день – полнейшая неожиданность. – Проницательность девушки сразила Клинова, он сел, потянулся за одеждой. – Так она знает про меня?

– Конечно. – Она прижалась к его плечу. – Мама тебе понравится!

На следующий день обедали у Маргариты Александровны. Марго – именно так про себя Клинов назвал эту совершенно необычную женщину в стильном, без излишеств и, видимо, дорогом платье из тонкой шерсти.

Не будь здесь Валентины, представил на мгновение повеса, он непременно приударил бы за хорошо сохранившейся женщиной, которой нельзя было дать больше сорока лет, да и то лишь потому, что рядом была взрослая дочь.

– У меня все готово, прошу к столу, – объявила раскрасневшаяся хозяйка с полотенцем в руках.

Стол был накрыт умелой рукой и со вкусом. Клинов увидел явно своего засола белые грибки в изящной хрустальной мисочке, квашеную капусту с тонкими ломтиками репчатого лука и ароматом нерафинированного подсолнечного масла.

Тут же на тарелке он с удовольствием заметил нарезанную языковую колбасу, ну и, конечно, как дань принадлежности Донбасса к Украине, тонкие ломтики охлажденного сала с красными прожилками. На все это Клинов с удовольствием загляделся и даже несколько забылся.

– Позвольте мне, – хорошо поставленным голосом, судя по уверенным ноткам, привычным к публичным выступлениям, начала Маргарита Александровна, – выпить за встречу, – она внимательно посмотрела на Клинова, все чокнулись, выпили и принялись закусывать.

что-нибудь, Федор Георгиевич?

– Почему бы не сказать, тем более что мне очень хочется поблагодарить за радушный прием меня, малознакомого человека.

– Мне чрезвычайно приятно быть у вас, предлагаю выпить за всех горняков Советского Союза!

Холодные закуски сменились жареной уткой с яблоками. Марго посматривала то на Клинова, то на дочь, как бы примеряя, их друг к другу. Однако и тень сомнения не оставляла ее: уж больно уверенно ведет себя москвич, а там, в столице, публика всякая есть…

Вечером Валентина проводила Клинова до автобусной остановки.

– Когда тебя ждать? – она быстро взглянула на Клинова.

– Я напишу.

– Ты, миленький, приезжай, я буду ждать. – Клинов обнял девушку.

– Я напишу, – повторил шалопай.

В автобусе, переполненный впечатлениями и водкой, Клинов сразу же заснул. Когда же открыл глаза, автобус стоял в Первомайске, а водитель тряс его за плечо.

Провинциальная жизнь постепенно входила в рутинное русло. Кириллов приезжал обычно к обеду, поэтому в понедельник с утра Клинов исполнял обязанности начальника.

Он в спецовке, с дымящейся сигаретой в уголке рта, располагался в помещении нарядной за дощатым столом, наскоро сбитым плотником Беднягиным, записывал в журнал и пояснял задания на день слесарям, плотникам, буровикам. Рабочие сидели перед ним на лавках, курили, пререкались, получив наряд, уходили на стройплощадку.

Где-то в обед появлялся Кириллов. С Клиновым они первым делом шли к буровикам, оценивали ход работ, сроки, хватит ли шарошек, буровых труб, цемента. Затем – к складским помещениям, куда поступало оборудование буровой машины из Свердловска, с Уралмашзавода.

– Ну, вроде все идет по плану, – завершая обход, словно объявляя благодарность, сказал Кириллов. – Пожалуй, можно и пообедать.

Приближалась зима, над степью висели тяжелые тучи, пошли затяжные дожди. По стройплощадке ходить приходилось только в сапогах, но и в Первомайске грязь была повсеместно.

Буровики закончили обуривать форшахту, скважины обсадили, зацементировали затрубное пространство, опустили пластиковые трубы для подачи охлажденного хлористого кальция.

Из Владимира-Волынского приехал мастер, наладил все три компрессора замораживающей станции, запустил насосы подачи охлажденного хлористого кальция, и началось образование ледопородных цилиндров вокруг каждой скважины.

– Примерно через два месяца ледопородные цилиндры скважин сомкнутся между собой, и в январе начнем проходку форшахты. Меня на период замораживания командируют в Терновку, отсюда сорок километров, – Кириллов ухмылялся, глядя на своего заместителя, который от неожиданности разинул рот.

– А мне-то что делать?

– Вы, Федор Георгиевич, – в голосе Кириллова зазвучали торжественные нотки, – остаетесь на шахте 27-35/5бис в качестве исполняющего обязанности начальника горного цеха с повышением в окладе.

– Служу «Шахтспецстрою!» – И хотя ирония была очевидна, Клинов был польщен. – Валентин Иванович, раз такое дело, может быть, подождешь с Терновкой, а я на недельку съезжу в Москву?

– Хорошо, но только не больше недели, договорились?

Верницкая

Неделя в столице пролетела как один день. По приезде Клинов позвонил Верницкой.

– Как жизнь, Свет, что в институте?

– Ты откуда, Клинов? Так хорошо слышно, как будто в Москве.

– Да так оно и есть!

– Вот это да! – воскликнула удивленная девушка.

– Есть предложение встретиться, ты как?

– Я согласна! – Интонация подтверждала – она ждала Клинова.

Верницкая была девушкой рассудительной. Ко всему, что встречалось на ее пути, относилась обстоятельно и серьезно. Батюшка Светы, начальник курсов подготовки бортпроводников во Внуково, включил связи и тем самым поспособствовал поступлению в авиационный институт. Однако уже на первом курсе Верницкая поняла: авиационное направление она не потянет.

Тут-то и подвернулся Московский институт радиоэлектроники и горной электромеханики. Она забрала документы – и прямиком в бывшую Горную школу, а там как раз то, что соответствовало девичьей мечте: никто за тобой не следит, учиться легко, мальчиков много – выбирай любого. Одним словом, все складывалось как нельзя лучше.

– Пусть Клинов шалопай и гуляка, – говорила она своей закадычной подруге Калининой, – мне интересно с ним, в нем что-то такое есть, чего я пока понять не могу, но уверена: он далеко пойдет.

Татьяна, полная противоположность Верницкой, веселая и общительная, подружилась с Клиновым на строительстве кольцевой дороги. Он нравился ей, она чувствовала, что и она ему небезразлична, но считала, что этого недостаточно, чтобы отбивать парня у своей лучшей подруги.

– Да ты, подруга, никак влюбилась?

Верницкая вспыхнула, отвернулась, достала зеркальце и поправила недавно сделанное каре. Она сама не ожидала, что сказанное так смутит ее.

– Может, и влюбилась, а что тут плохого?

– Плохого тут ничего нет, наоборот, это здорово. Только вот я знаю, что он распределился в Донбасс, причем отказался от проектного института в Москве и даже от аспирантуры на кафедре горных машин. Ты бы подумала, подруга: по Сеньке ли шапка!

– Вот-вот, меня это и останавливает, но если ты думаешь, что я побоюсь ехать в Донбасс…

– Интересно, выходит, он тебе сделал предложение? – искренне и даже с долей ехидства удивилась Калинина.

– Никто мне не делал никакого предложения, – и это прозвучало так горько, что Татьяне стало жалко подругу.

– Свет, скажи, у тебя же не так давно был роман с армянским мальчиком, – она решила перевести разговор в другую плоскость.

– Давай об этом в другой раз, – она посмотрела Татьяне в глаза и, не прощаясь, ушла.

– Обиделась, – Татьяна взглядом проводила уходящую подругу, с приятностью вспомнила Борю Чаплина. «У меня таких раздвоений, надеюсь, не будет», – подумала она самодовольно.

Светлана не обиделась, просто откровенный разговор с Татьяной неожиданно вернул ее мысль к прерванным отношениям с Погосяном.

И Клинов, и Акоп – южных кровей, но если с Клиновым Верницкая была согласна хоть в Донбасс, то в Ереван – ни за что…. Туда она точно не хотела.

Между тем через год институт будет закончен, ей стукнет двадцать три года, и неопределенность личной жизни становится главной задачей, которую надо решать уже теперь.

«Клинов говорил, – размышляла Верницкая в глубокой задумчивости, – что едет в Донбасс, причем не только не в Донецк, но даже и не в Горловку, а вообще в какую-то Тмутаракань! Жить придется в шахтерском поселке!

Но ведь признайся, моя дорогая Светлана, – так в минуты самооткровения она обращалась к себе, – что уж от себя-то скрывать: он же тебе небезразличен! Да, нравится, но Донбасс… Наверняка глухая провинция, друзья останутся в Москве, завою от тоски!

Любовь – это только вначале, а потом пойдут серые будни. Придется баскетбол бросить… Ну ладно, с Клиновым все, теперь Погосян: спокойный, я ему нравлюсь, после института остается в Москве, жилья отдельного нет, но по всем признакам семья состоятельная…

Поживем – увидим, – решила благоразумная Верницкая. – Да и предложения пока не поступило ни от того, ни от другого, а пока я свободная женщина России: что хочу, то и делаю, с кем хочу, с тем и гуляю. Но вот с Клиновым, наверное, было бы лучше всего!»

Свидание

Просторная квартира Яничей в северном пригороде была свободна. Родители на все лето уехали в Сходню на дачу. Старший брат второй месяц находился в Подлипках в Центре управления полетами и писал диссертацию.

Янич-младший вызвал безотказную подружку, которая собрала на стол нехитрую закуску, а вскоре в сопровождении легкомысленного Клинова появилась цветущая Верницкая.

Компания пила водку, курила, пела песни, даже танцевала. Утром, когда шалопай закурил на кухне, появилась Верницкая, тоже закурила, помолчали.

– Я провожу тебя.

– Нет, Клинов, не стоит, я уж как-то сама.

– Я не могу тебя так отпустить.

– Это как понимать?! – Света вспыхнула, ее душила обида, несбывшиеся намерения. Словно прозрев, она сквозь слезы смотрела на обманщика и понимала, что не он обманул, а она обманулась.

Шалопай закурил следующую сигарету, сел у стола.

– Сядь, Свет, не могу отпустить тебя, потому что не хочу остаться в твоей памяти лжецом и бесчувственной скотиной.

Верницкая успокоилась, смахнула навернувшиеся слезы и села.

Очень непросто повесе Клинову давалось быть откровенным даже с собой. Не получалось. Какая-то неуправляемая сила стремилась помимо его воли навязать благоприятную оценку собственных поступков, концепцию трусливого утаивания от себя истинных мотивов, лицемерия.

Там, на площади возле Горного института, когда мимолетный взгляд отметил высокую блондинку с широко расставленными глазами, Клинов остался равнодушен: не возник и не образовался эфирный контакт на той единственной волне, частота которой необъяснимым образом связывает и влечет женщину и мужчину, еще не знающих друг друга.

При иных обстоятельствах равнодушие или индифферентность защитили бы Верницкую от пустых надежд, а Клинова – от необходимости сказать все как есть.

Однако отношения зашли слишком далеко: они ежедневно видели друг друга, были рядом, пели у костра, и подчас казалось, что между ними яркое чувство.

В то же время, хотя и оставив горький след в жизни обоих, но преодолев себя и свою жалкую нерешительность, шалопай избавил вполне возможную семью ото лжи и лицемерия, которые были бы неизбежны, если бы они связали свои жизни.

Вернувшись домой, в четырехэтажный желтый дом, стоящий покоем в северном пригороде, Клинов с облегченной душой привел себя в порядок: принял ванну, побрился и прилег отдохнуть, и тут в комнате появилась Арина.

– Феденька, – она оглянулась на дверь и приглушила голос, – сегодня придут Трофименки, – Арина явно не хотела, чтобы ее услышали за дверью.

– Ты не уходи вечером, посиди с нами, и отец хотел, чтобы ты был.

– А что так таинственно, будто ты чего-то боишься?

– Для тебя будет небольшой сюрприз.

– Какие же сюрпризы могут быть от дяди Саши и тети Гали?

– Вечером узнаешь. Так как, придешь?

– Приду, раз надо.

Сюрпризом была Ирина Трофименко, с которой Федя когда-то играл в куклы, пока отцы употребляли водку, а дамы делились кулинарными рецептами, способами похудеть, последними веяниями моды.

Клинов не смог скрыть удивления и даже восхищения – так она изменилась. Не было и в помине той угловатой невзрачной девочки-подростка. Ирина похорошела! Чуть выше среднего роста, с тонкой талией, точеными ножками, раскосые темно-карие глаза под изогнутыми бровями, слегка завитые густые черные волосы.

Арина с Галиной понимающе переглянулись: их замысел удался. Отцы семейств играли в шахматы и были в хорошем настроении.

Ледопородные цилиндры на шахте 27-35/5бис замкнулись. Из Терновки вернулся Кириллов. Замораживающую станцию перевели в режим поддержания минусовой температуры.

Возле будущего ствола установили специальный подъемный кран и металлическую конструкцию для разгрузки бадей с породой в самосвалы. Приехали проходчики, и в конце весны началась круглосуточная проходка и крепление шахтного ствола – будущей форшахты.

Была бы это обычная выработка – прошли, закрепили и забыли. Но это была форшахта с приямком. Из форшахты предполагалось начать бурение шахтного ствола сначала диаметром три метра, затем расширить до пяти метров и далее расширителем семь с половиной метров бурить на полную глубину до проектной отметки.

Особенность передовой шахты заключалась в приямке глубиной десять метров, примыкающем к форшахте.

Конструкция приямка явилась коварной ловушкой и сыграла злую шутку с прогрессивным способом, отодвинув более чем на год монтаж буровой установки.

Вино и пчелы

Была теплая сентябрьская суббота. Кириллов уехал к семье в Красноармейск. Не имея никакого желания коротать в тоскливом одиночестве вечер в пустом общежитии, Клинов остался на шахте, чтобы зафиксировать в журнале поступившее оборудование.

На открытой площадке с металлоконструкциями его внимание привлекли пчелы, влетающие в крупногабаритный узел.

«Возвращаются с работы трудяги, – умилялся механик, – надо, пожалуй, сказать крановщику, может быть, захочет заняться пчеловодством».