Эд Георг Баше Контрабанда

Татьянин день

А если в час рассвета утром

ранним, услышишь ты или узнаешь

вдруг,

Что твой товарищ болен или ранен,

или наветом унижен друг,

Приди к нему по морю и по суше и

как тогда в далекие года,

Отдай ему рубаху руку душу, все,

что ты сможешь, другу отдай

В слабо освещенном вагоне электрички всего несколько человек, час пик впереди. Янич и Клинов устроились напротив друг друга и огляделись: за окном, подернутым заиндевевшим туманом, быстро наступали зимние сумерки.

Был вторник четвертой недели января, а закадычные друзья продолжали гулять еще с Татьяниного дня. На прошлой неделе, в пятницу, завершилась зимняя сессия, которую легкой не назовешь, но и трудной ее эти парни не считали.

Они уже перешагнули за ту черту, когда у студента еще остается беспокойство: не завалить бы сессию, не отчислили, не дай Бог, да и вообще, не случилось бы чего.

Янич и Клинов на четвертом курсе, когда студент опытен, расчетлив и уверен в себе. Преподавательский корпус начинает проявлять к нему интерес и элементы уважения, а некоторым, избранным, конечно, могут быть сделаны лестные предложения прийти на кафедру, а там, глядишь, и в аспирантуру.

Далеко ходить не надо: Янича, отличившегося на защите курсового проекта по дальней связи (начинал-то он, между прочим, в Бауманке) настойчиво звали остаться после окончания института на кафедре электронных систем. Нет, не захотел, хотя впоследствии, именно в дальних связях Янич и преуспел. Да что там тогда, он по связям и сейчас даст вперед сто очков любому!

В этот морозный январский день, в чеховской электричке, он уверенно и изящно проявил свой талант по связям, подсев к весьма интересной особе. Она, по-видимому, была издалека и, скажу я вам, по всем статьям хороша. Что же касается тонких материй, то уж, извольте у самого Янича спросить. Может быть он с Вами и поделится. Мне же, его давнишнему приятелю, лишь под большим секретом, было сказано: «Знаешь, приятель, давненько я таких статных не встречал». Так что, об остальном можно только догадываться.

Между тем, поезд продолжает свой пересчет засыпанных снегом шпал и остановок. От мысли о лютой стуже, что царствует за окном, аж передергивает ознобом, поэтому ехать хорошо. Чехов будет часа через полтора, не раньше. В вагоне, понемногу появляются люди, они с мороза, который к вечеру крепчает.

– Ну и дубак сегодня, не меньше двадцати, пожалуй, – то растирая замерзшие щеки, то дуя в холодные руки, как бы сам себе, заметил средних лет человек в осеннем пальто и меховой кепке.

– Вот в таких шарфиках обычно замерзают, – доброжелательно заметил Клинов. Он жестом пригласил интеллигента сесть и обернулся к приятелю:

– Ян, доставай бутылку!

Эта мысль - выпить водки и без замерзшего интеллигента давно витала в воздухе. Просто был нужен такой вот посыл, пусть даже в виде этого в кепке, тем более, что Клинов был приверженец кепок и знал в них толк.

Правда, когда его брали на Маяковке за побитого художника Закитаева (дело было тоже зимой), тогда еще Клинов носил шляпу, но, скажем откровенно, после той знаменательной истории, которая послужила началом новых, захватывающих событий, шляп больше не носил, надел кепку, да так и поныне.

Ну и уж коли, упомянуты головные уборы, то самый раз отметить, что на Яниче полубоярский пирожок, Клинов же удовольствовался простой ушанкой из кролика.

Интеллигент, радуясь приглашению, присел, расстегнул пальто, а когда открыли бутылку, раздобыл у кого-то стаканчик и ему налили первому. Сняв меховую кепку, он сказал, что зовут его Андреем, и выпил одним залпом.

«Нормально поддает», – поощрительно оценил Янич, снова налил и отдал Клинову.

Клинов с отвращением понимал, что выпить придется, а не хотелось.

Еще пару часов назад, у Янича дома, под пачку пельменей, они употребили и надо сказать, довольно быстро, две бутылки водки.

Вряд ли бывалый человек ошибется, если предположит, что после двух-то бутылок, да на двоих, самый раз парням пригласить или отправиться к девочкам, а еще лучше, отправиться к любимым девушкам.

И он, конечно, не ошибся: парни действительно отправились к своим девушкам. Беда только в том, что желанные девушки в это время были далеко, в доме отдыха, за Чеховым.

***

А ведь они могли бы и не катить по морозу за тридевять земель, а обратиться к испытанным, проверенным и всегда готовым Рыбкам. Это были две симпатичные, хотя и без затей, девицы. Обе рыбки относились к тем, что плывут сами к вам, а не вы за ними.

Как-то, тоже в зимнюю стужу, занесло приятелей в кафе «Рыбка» на Покровке, где и состоялось легкомысленное знакомство. Стройненькая Верка работала на кухне, а другая – сдобная Ирка, ей приглянулся Ян, служила официанткой в зале. Оценив ладно скроенных, к тому же веселых парней, Ирка Верке и говорит: «Знаешь, подруга, вот такие ребята нам и нужны!». Дело - житейское, сказано – сделано, да только оказалось, что не просто так девочки заинтересовались и познакомились.

Для разгуляев студенты пользовались дачей в Сходне, правда, Яничи - старшие были всегда сильно против, да кто ж их спрашивал.

Приехали, перелезли через забор, дальше сугробами к дому. Агрегат привычно извлекает фрамужное стекло над дверью, исхитрился (строен еще был, чертяка) проникнуть внутрь, повис головой вниз, приземлился, открыл дверь.

Ну, а дальше, и так понятно: топится печь, режется колбаса, водка – в стаканы. Работает трофейный «Телефункен». Тихо звучит блюз, иногда что-то из голоса Америки, иногда из Би-Би-Си, хорошо, что на этих частотах вражеские голоса не глушили.

Глядь, а Верка достает из своей сумки и стелет простыню, парни делают лица удивленными, но вида не подают, а вслед за Веркой тоже повторяет и Ирка. Девки смущенно и даже несколько нервно, смеются и из-за чего-то, сильнейшим образом волнуются.

Все оказалось просто, как мир, как когда-то на Руси, а может еще где-то. Прощались девочки с невинностью. Не впопыхах, как у многих, а с отборными или, как выразилась Ирка – породистыми, видно, чтобы потом вспомнить было приятно.

***

Парни закончили с пельменями, Клинов забежал за гитарой, и студенты двинули на Курский вокзал, а теперь вот сидят себе и бесшабашно пьют со скорбным интеллигентом в меховой кепке. Янич сочувственно смотрел на отрицательное выражение друга.

– Не могу, вырвет, – с тоской сказал Клинов.

– Да кто ж тебя вырвет, тут все свои, давай, Федя, не тяни, водка стынет, да и не один ты тут, вон смотри, Андрею уже захорошело, – не унимался Янич.

– Попил бы с наше, не захорошело бы, – мелькнуло, где-то в сознании, но быстро исчезло, потому, что водка уже попала куда надо и образуя приятное по телу тепло, создала благостное состояние.

Бутылку допили и тут услыхали, как где-то рядом сказали: «Чехов».

Да, это был Чехов.

Андрей в своем летнем шарфике покатил дальше по курскому направлению к безнадежной любви, от которой у него подрастал сын. С ним они жили вдвоем, а любимая же (теперь диспетчер автобазы) живет, понятное дело, с другим - с шофером, конечно.

Когда в мутном окне мелькнул силуэт интеллигента на платформе, Клинов задал себе вопрос: «Почему хорошие мужики всегда неудачники?» Вопрос остался без ответа…

Чехов запомнился совершенно невозможным холодом, ветром, тут же проникшим внутрь через пижонские брючки молодцов и огромной очередью за водкой.

Водка продавалась до семи вечера, оставалось всего ничего, однако, просто так, без ничего, ехать было нельзя.

– Позвольте! - зычным голосом рявкнул Янич и ввинтился в плотную массу страждущей очереди.

– Ух, ты, смотри-ка! Ты это куда, умник, прешь без очереди, – заныл противным голосом плюгавый мужичок.

– Сам ты без очереди, – Янич наклонился к мужичку, тихо и внятно, на нижних частотах, отрезал, – заткнись, тереха!

– Она мне сдачи не дала, – хорошо поставленным голосом добавил он в очередь, при этом Янич помахал двумя рублями над головой.

– Точно, точно, пользуется, что тут полно народу, – раздались голоса.

Янич протиснулся к стеклянной витрине и протянул красненький червонец.

– Красавица, дай пару бутылей.

Красавица, которая красавицей не была, будто и не слышит.

– Ну, девушка, Татьянин день гуляем, ваш, между прочим, день, – снова заулыбался Агрегат.

– Значит, говоришь, сдачу не дала.

Лицо Татьяны носило следы недавней бурной ночи, хотя от этого ухмыляющегося парня она б и сейчас не отказалась.

– Придется дать красавчику, – двусмысленно подумала она и протянула ему две бутылки.

Пока Янич добывал водку, Клинов, оберегая гитару, купил мятные пряники.

***

Старый, разбитый ПАЗ медленно тащился, кряхтя и надрывно воя на подъемах. Дряхлый автобус трясло и бросало на неровностях обледенелой дороги, кидало из стороны в сторону и привычных ко всему пассажиров.

Люди, а это были они, непроизвольно раскачивались в такт с болтанкой на кривой дороге, смущенно улыбались друг другу, извинялись и старались сохранять дружелюбное равновесие.

В старой развалине автобусная печь была единственным неизношенным устройством и, надо сказать, работала лучше, чем надо.

Быстро согревшихся студентов, не первый день гуляющих Татьянин день, стало развозить. Сказывались обильные возлияния.

Янич сел в конце автобуса рядом с крупной дамой. Сначала его клонило к ее широкому плечу, потом он на нем же и заснул. Судя по всему, дама не возражала, но ее периодически подкидывало на неровностях дороги. Агрегат недовольно мычал, сладко причмокивал и снова укладывался на обширное плечо.

Клинов не спал. Он всецело был занят соседкой у окна.

– Добрый вечер, девушка, – сказал он заплетающимся языком, – не скажете, когда мы приедем в Катуар?

Она с испугом посмотрела на пьяного соседа. Их взгляды встретились, и командору хватило этого мгновения, чтобы увидеть, что она недурна собой, что глаза усталые и главное, она не скрывала своей неприязни к нему. Пьяный, пьяный, но он все-таки сообразил, что его принимают за сумасшедшего.

– Простите меня, я ошибся. Мы с товарищем, – Клинов махнул рукой назад, – едем к друзьям в дом отдыха, а я забыл, как он называется и где находится, – командор помолчал и неожиданно добавил, – меня зовут Федот, да не тот!

Девица ничего не ответила и продолжала смотреть в окно.

– Какая-то вы неразговорчивая, девушка. Может быть вас зовут Татьяна, а? – Сегодня же Татьянин день!

Тут ПАЗик качнул ее к Клинову. От студента так понесло свежей водкой, что девице нестерпимо захотелось выпить.

Идиллическую картину испортил юноша с бледным лицом и синими глазами. Человек строгих правил, в школе он был бессменным старостой класса, правда, в части тяги к знаниям страдал невосприимчивостью. Во всем остальном являл пример для подражания: старшим уступал место, старушек переводил через улицу, к девушкам руки под юбки сразу не запускал, что же касается выпивки, то ни-ни, то есть никогда и ни за что. Вот такой.

Ну и отсюда понятно, что вольности студентов ему не понравились, и он решил, что пора сделать первое серьезное предупреждение, что, мол, не надо приставать к незнакомой девушке.

Конечно, не без личной заинтересованности возникло смелое решение: минуло два года с того знаменательного дня, когда он, Виктор Хоботов, секретарь комитета комсомола школы, сделал предложение скромной, кареглазой Валентине Скороходовой, с которой они вместе окончили школу. Претендент был уверен в положительном ответе, но Валя тихим голосом отказала, потому что надеялась выйти замуж за Носова и родить два мальчика…

Клинов напротив, считал, что только к незнакомым девушкам и надо приставать, потому что со знакомыми и так все ясно. Несмотря на все старания пьяного гитариста, Валечка ни в какую не соглашалась знакомиться и продолжала отрешенно смотреть в замерзшее окно автобуса.

«Видимо, у нее что-то с лицом, – решил Клинов и попытался ее обнять». Ну, сами понимаете, хотел, как лучше.

Бледный юноша с синими глазами встал и, раскачиваясь вместе с автобусом, двинулся к нахалу.

– Прекратите приставанить, – нервным фальцетом потребовал секретарь комитета, – чего привастани, от волнения слова у него переплетались, принастава к девушке, – держась за поручень, он позвал: «Валя, пересаживайся от него.

– Тебе, заикастый, что, больше всех надо, – перебил его Клинов, начиная типичную для таких случаев прелюдию, – мы с Валечкой хотим спеть дуэтом под гитару.

По правде сказать, Клинов был задирист, хотя в драках ему доставалось больше всех. Не удался он по этой части, и бывало, страдал от своего легкомыслия. Тут же был Янич, Агрегатом его звали не зря, силищей обладал незаурядной, с ним Клинов всегда был спокоен.

Пазик продолжало болтать на ледяных ухабах, а его пассажиров нещадно жарила новенькая печь.

Пока юноша готовил второе серьезное предупреждение, неожиданно раздался густой бас дородной дамы с обширным плечом: «Эти оба обалдуя пьяные, я их еще в Чехове в магазине видела, они там тоже скандалили!»

И тому была вполне понятная причина.

Дело в том, что пригревшись на ее плече, Яничу видно причудилось невесть что и он, пристраиваясь поудобнее, запустил лапу в ее расстегнутое пальто, очевидно желая быть ближе к обширным перси, но не тут-то было!

Сброшенный с удобного плеча, Янич хотел было ее успокоить, но тетка была в гневе.

В жарком автобусе назрел бунт. Заявление возмущенной дамы пассажиры расценили, как приглашение предать студентов остракизму. Бунт возглавил водитель и остановил развалину посреди снежного раздолья.

«…Поле, ветер, огоньки, дальняя дорога, сердце бьется от тоски, на душе тревога…»

Изгнанию подверглись трое: два студента и, как оказалось впоследствии, киномеханик, тот самый бледный юноша с синими глазами.

Автобус ушел, а возмущенный несправедливостью киномеханик бросился на Клинова с кулаками. Они схватились за грудки и покатились в глубокий дорожный откос, увлекая с собой в снежной пурге и гитару, и мятные пряники, да еще коробки с отечественным фильмом «Беременный милиционер».

– Эй, – орал Янич в заснеженное безмолвие, – вылезайте! Клинов, идти можете?

Киномеханик, забыв про обидчика, собирал бобины с кинолентами, рассыпанные по откосу.

– Давай помогу, – Клинову от души было жалко юношу.

– Пошел бы ты! – отвернувшись, и чуть не плача, с досадой крикнул юноша.

И тут Клинов поймал себя на том, что гитары с ним нет: «Все! Разбил, пока катились с этим праведником».

Предположения подтвердились: отломанный от деки гриф гитары, беспомощно свешивался в матерчатом чехле. Клинов даже смотреть на это не мог – уж очень расстроился.

– Не горюй, Федя, купим тебе новую гитару!

Янич достал бутылку, отпил и передал Клинову.

– Помяни подругу, она тебе неплохо послужила, к тому же была тебе верна!

– Агрегат, ты бы спустился к киномеханику. Помоги ему собрать бобины. Меня он просто видеть не может, а мне его жалко!

Когда Янич с киномехаником вернулись, Клинов обратился к юноше с прочувствованной речью.

– Я должен извиниться за свое хамское поведение, не обессудь: пьем с приятелем который день, Татьянин день гуляем. Прости меня, нас!

– Да я что, я ничего против не имею, просто я думал…, я хотел… ну вобщем мы с Валей вместе учились…,– губы юноши подрагивали, его била дрожь.

– Вот это да, – воскликнул Янич, – женские происки и интриги, слышишь Клинов, прямо-таки наваждение какое-то.

– Парень, – командор взял бутылку у Янича, – ну-ка, давай быстро пару глотков, а то не ровен час, околеешь тут с нами, давай, давай, пей!

Юноша выпил, поперхнулся, но гуляки потребовали повторить и он сделал еще несколько глотков.