Эд Георг Баше Контрабанда

Переглянувшись с командором и уловив нюансы момента, Янич исчез в глубине сарая, и, разложив тряпье, завалился спать. То ли на самом деле, то ли, чтобы дать понять, что спит, но буквально сразу раздался выразительный храп.

Ну и черт с ним, пусть слушает, – устраивая кровать, решил Клинов.

Он выглянул из сарая. Было тихо и темно, красные искры догорающего костра отлетали к соседям, дневная жизнь затихала, где-то брякала посуда и слышались приглушенные голоса.

Между тем уже начинали заливаться соловьи, правда, еще не очень, пока еще без страстной неистовости, пока еще только распевки. Вечерний воздух наполнялся неизъяснимым волнением и тревожным ожиданием.

«Томки все нет, а этот, там, в сарае, продолжает свои рулады, – нервничает Клинов, – вот ведь и не поймешь, то ли хочет, чтобы мы чувствовали себя одни, то ли ждать подвоха».

Куда же Рыжая запропастила? В такой темени, не потерялась бы!

– Где ты? – аукнул лабух в тишину. Ни ответа, ни привета…

«…только слышно на улице где-то одинокая бродит гармонь...»

Томка появилась незаметно, села рядом. Недаром Кошаева, – подумал Федя, – ну точно! Кошка! И никуда не запропастила, просто искала, где отлить, видит в темноте хорошо: она же кошка, – мелькало в пьяной голове.

Рыжая быстро и нежно прильнула к нему, забралась под рубашку, посмотрела в сторону сарая, – спит?

– Ага, – прошептал лабух, – где это ты была? – Дрожа от вечерней прохлады и жаркой певуньи, шелестел Федя.

– Тебя искала, а ты здесь, – она чуть слышно отвечала, жарко дышала, а ее теплые губы касались щеки, отчего сладко кружилась голова.

Янич храпел, что есть мочи, заглушая широким диапазоном своих октав ночных певцов любви, которые, надо сказать, уже набрали силу.

Сердце лабуха колотилось в бешеном темпе, в горле пересохло, он потянул певунью в темноту сарая, и они рухнули на кровать.

Кровать тоже рухнула. Глухо стукнул угол панцирной сетки, громыхая, по сараю покатилось, невесть откуда взявшееся ведро.

Федя в обнимку с Томкой скатились с кровати, а по сараю и далеко за его пределы в ночной хотьковский покой несся страстный хохот Агрегата.

Предчувствие

Голубоглазый блондин Леня Надеенский по прозвищу Эврибади, долговязый Виталик Васильев, обремененный женой и сыном Кирюхой, красавчик Циханович он же Стаканович и Клинов, прозвища к которому никак не приклеивались, шли в парк культуры имени Горького.

Летели теплые весенние дни. Сессия проходила легко и незаметно. До последнего экзамена оставалось целых четыре дня.

В парке несколько заведений, в каждом на видном месте: «приносить и распивать спиртные напитки запрещается». В закусочной «Лето» Стаканович, по которому сохло немало девок, сразу же отправился в подсобку, очаровал уборщицу и принес бутылку за четыре рубля. Выпили. Оживились.

Отправили Стакановича за второй. Выпили вторую. Стало хорошо. Завязался легкий приятный разговор о летних планах. Еще только середина дня. Постоянные клиенты начнут собираться часам к семи, а пока студенты да случайные люди.

После третьей бутылки компания стала распадаться. Виталик уехал к ревнивой жене, Циханович бегал в подсобку и все дольше там задерживался. А голубоглазый блондин заговорил на английском языке. Здесь, в этом невзрачном, заплеванном шалмане, куда гости из туманного Альбиона еще никогда не заходили, английская речь звучала, по меньшей мере, странно. Однако Эврибади ничто не смущало: он уверенно нес околесицу из иностранных слов, и было видно, что это ему доставляет удовольствие.

Водка, между тем, кончилась, скудную закуску съели, Федор курил пижонский «Дукат» и с пьяной настойчивостью уговаривал приятеля заткнуться.

Леню остановить было нельзя. Он вошел во вкус, говорил с выражением, иногда казалось, что это вовсе не чепуха, а вполне себе внятная речь. Как ни странно, публика благосклонно смотрела на пьяного блондина, а один посетитель принял его за англичанина.

Пожилой дядя из-за соседнего стола принес недопитую бутылку, Клинов не стал отказываться, выпили еще. Дядя крякнул и обратился к Лене на английском языке.

– You obviously speak some kind of dialect, don't you? (Вы, очевидно, говорите на каком-то диалекте, не так ли?)

Леня оглянулся вокруг, его маленькие глазки выразили неподдельное удивление, он замолчал, потому что в английском был слаб.

– Не знаю, что вы такое ему сказали, но я услышал слово диалект, – Федя затянулся, стряхнул пепел на пол, – так вот: приятель мой ирландец, побочный сын одного из руководителей Ирландской республиканской армии, будьте, пожалуйста, с ним поосторожней.

С этими словами, командор допил водку, поднялся, покачиваясь между столов, вышел из закусочной, и неуверенной походкой направился в Горный институт, который, к сожалению, был рядом.

Он медленно шел, прикидывая, что занятия на вечернем факультете только-только начались и, что пока суд да дело, удастся увидеть рыжую Томку и махнуть с ней куда-нибудь.

С Томкой он чувствовал себя легко, ей с Федей было интересно, весело и приятно: он играл на гитаре, она хорошо и чувственно пела старинные русские песни и романсы, да и наедине у них была полная гармония. Каждый невольно прикидывал друг друга в семейном качестве, и оба находил, что это могло бы быть совсем неплохо.

Но, надо заметить, что в те поры брак, в представлении Клинова, был равносилен тюрьме или плену.

Куда можно было бы махнуть, командор представлял плохо, а если по правде, то совсем не представлял. И уж совсем он не мог предположить, что идет сейчас в Горный институт для того, чтобы разрушить лишь недавно налаженную, ясную, с хорошей перспективой, жизнь!

Если Клинов не мог себе даже представить, какие потрясения его ждут в ближайшее время, то А-Клинов – его верный и преданный хранитель и попечитель - напротив, знал предстоящее и уже неоднократно подавал знаки. Но силы были неравные, и знаки не были приняты.

А-Клинов не мог противостоять своему подопечному. В этих обстоятельствах его влияние напрочь блокировалось. Он корил себя за попустительство, когда пили первую бутылку – «пусть мальчики немного развлекутся - вот и развлеклись! А ведь можно было увести после первой!

Он мучился своим бессилием, но было поздно. «Хотя бы снизить уровень опасности», - решил попечитель и собрался с силами.

Хранитель Клинова - ровесник человечества, но прошлым не перегружен, не отягощен. Каждый раз, когда его отправляли к новому подопечному, он ассоциировался с ним и все начиналось сначала. Прежний опыт купировался, сохранялся в нем и извлекался лишь при крайней необходимости.

Обычно, А-Клинов все решал сам и только в чрезвычайных обстоятельствах обращался за советом, что всегда было крайне нежелательным...

Приятно представляя рыжую певунью, Клинов поднимался из парка к институту задними дворами. Он прошел мимо столовой института Стали, через правую арку вышел на площадь Горного, постоял некоторое время, глядя на восьмерых непьющих шахтеров и, несмотря на протесты А-Клинова, решительно двинулся в здание альма-матер.

Танкист из ГРУ

Не торопясь, по мраморной лестнице, Федор поднялся на пятый этаж. Здесь, по его предположению, и надо было искать подругу.

Неожиданно его охватила тревожное чувство. Он с беспокойством и подозрением отметил странное отсутствие студентов в длинном широком коридоре, освещенном косыми лучами весеннего солнца. Тряхнул головой: «Пить надо меньше, приятель, или больше закусывать!»

Он приоткрыл дверь аудитории и, обращаясь к девице за первым столом, пьяным полушепотом спросил: «Скажите, пожалуйста, нет ли здесь Кошаевой Тамары?» Девица оглянулась, тихо повторила, и фамилия покатилась по рядам. Рыжей здесь не было.

Клинов извинился, закрыл дверь, осмелел и открыл дверь следующей аудитории, потом еще одной и еще...

Может быть, все и обошлось, не появись эти двое. Их не заметил командор. За ним с явным интересом, стоя у окна, уже некоторое время следили, сначала издалека, потом ближе и ближе, и вот уже они стоят буквально рядом, а Клинову хоть бы что.

Один из наблюдателей, средних лет, лысеющий, с благородными чертами лица, со свернутыми в трубу чертежами, другой - попроще, какой-то невзрачный и неинтересный.

Первый, благородный, Борис Чаплин, как потом, оказалось, являлся деканом вечернего факультета. Другой – невзрачный, так и остался неизвестным, потому что и в дальнейшем никак себя в этом неприятном деле не проявил.

Тот, что был с чертежами, вежливо взял Клинова под руку, отвел от двери аудитории и, слегка улыбаясь и явно давая понять, что не придает ситуации сколько-нибудь серьезного значения, вполне доброжелательно сказал, что не надо вот так прерывать занятия и лучше подождать перерыва.

А-Клинов был в отчаянии. Сейчас произойдет непоправимое! Он уже слышал грохот вагонов на железнодорожных путях, подземные изнурительные работы и даже пургу в горах. Все это будет очень скоро и ничего нельзя изменить. Поздно!

Командор же, как с цепи сорвался или с печки упал, может его мешком пыльным огрели, или он с дуба рухнул, грубо вырвал свою руку, и ни с того, ни с сего рявкнул: «Ты что хватаешь, советчик, сам знаю, чего делать. Будешь еще мне советовать!»

Благородный декан опешил, обиделся и немедленно вспомнил, что он администрация.

«Дать бы тебе в рожу! – мечтал Чаплин, соображая, что же делать с наглецом, – да он же пьяный, значит сдать в милицию, парень явно не студент, видно попал сюда по пьяному делу. – Ведем его в деканат, – бросил он второму наблюдателю.

Тот крепко ухватил Клинова за руку и потащил от аудитории по коридору. Чаплин шел сзади злой, с отвратительным настроением: «Дернул меня черт связаться с пьянью, да еще и этот на мою голову, приехал с какой-то ерундой, а отказать нельзя, приехал по рекомендации, – мрачно размышлял Чаплин.

Федор, быстро трезвея, шел молча, а мысль работала четко и ясно: «Здесь случайно, искал знакомую, но ошибся зданием - она из института Стали».

Мирные тезисы показались убедительными, но Клинова не успокаивали. «Не хватало, чтобы из вуза отчислили в третий раз»!

Наконец-то, достучался, - а то ведь, не ровен час, и все, что с таким трудом было преодолено в Авиационном, Шурабе, Туле, а про армию ты забыл, – напомнил α-Клинов, сейчас пошло бы кувырком. α-Клинов стал приходить в себя, но успокаиваться было рано: надо еще отсюда уйти!

В тесной, заваленной дипломными папками и рулонами с чертежами, комнате было душно. Декан вызвал милицию. Второй, невзрачный, приехавший по рекомендации, охранял дверь, так как считал, что задержанный мечтает сбежать. Клинов приуныл и затих. Его начало клонить ко сну.

– Ну и откуда ты? – по-приятельски спросил Чаплин.

– От верблюда, – нахамил Клинов. Чаплин сдержался и также вежливо произнес:

– Студент?

– Сам ты студент, – вопреки себе, грубил Клинов, – я на секретном складе танки делаю.

Заметим, что тут Клинов говорил в какой-то степени правду, хотя от выпитого в шалмане в его голове все перемешалось.

Он в самом деле три года тому назад, перед Авиационным институтом работал в военной разведке, должность называлась «старший фотолаборант», хотя не было никакой фотолаборатории.

Клинов таскал тяжелые, под импорт, чемоданы с радиоаппаратурой для резидентов за границей, проверял невероятные для его времени карманные магнитофоны и миниатюрную фурнитуру к ним, а также с огромным сожалением уничтожал трофейную фотоаппаратуру и осциллографы.

Танки в Главном разведывательном управлении министерства обороны, как ни странно, не делали.

– Ишь ты! На секретном складе танки, – развеселился Чаплин, – видно, сильно пьян, несет чушь, а вроде и не дурак!

Без стука, совершенно неожиданно вошли два милиционера, взяли нарушителя под руки и увели. Спесь с Клинова, как рукой сняло, он стал самим собой, а когда увидел мотоцикл с коляской и вовсе развеселился. Везли его в вытрезвитель номер один на Павелецкой.

– Мужики, тормозните у магазина.

– Это еще зачем? – спросил водитель.

– Да бутылку взять!

Клинов заскочил в магазин, взял без очереди бутылку водки и сунул милиционеру.

– Мужики, отпустите, подругу искал, она учится на вечернем, да привязался этот лысый, – просил студент. Тот, что был за рулем, оглядел Клинова и кивнул напарнику:

– Пусть идет!

На следующий день, подходя к Горной школе, Клинов с отвращением и страхом представлял встречу с Чаплиным и, уже поднимаясь по широкой мраморной лестнице, шел осторожно, оглядываясь по сторонам.

«Если я здесь не учусь, то, что тут делаю, куда иду, зачем? Придется изворачиваться, смотреть в сторону, мучительно краснеть, врать или признаваться».

Этот Чаплин вовсе не дурак и сразу скумекает, что вчера задержал и сдал в милицию не танкиста со склада, а самого, что ни на есть студента из Горного. Ну, допустим не встречу сейчас, а сколько я так и буду скрываться? А если неожиданно наткнусь, что тогда? С другой стороны, осталось-то всего: сегодня день, да завтра, потом до осени все забудется»,- успокаивал себя Клинов».

Размышляя и озираясь, с тяжелым предчувствием, Клинов медленно шел, рассеянно здоровался, даже с кем-то перемолвился.

Он острейшим образом чувствовал неизбежность встречи, и она состоялась.

– Так-так, а что сегодня танки на вашем складе уже не выпускают? –Молодой человек, я ведь вас спрашиваю? – Чаплин крепко держал рукав Клиновской рубашки, вертел головой, ища помощников. Добровольцы нашлись тут же. Клинова повели снова в комнату вечернего деканата.

– Ну, началось, – мрачно думал багровый Клинов, – накрылся юг, теперь попрут из вуза, армия, дома - кранты, Томка побоку, а только, что все было классно, осталось сдать один экзамен, в августе шикарная геодезическая практика и клевый отдых в Ашукинской, где-то возле Загорска: река, природа, новые кадры».

Нахлынула тоска и безнадежность.

Чаплин навел справки в деканате горно-механического факультета, получил вполне положительные характеристики: переведен из тульского Горного, производственник, за работу на строительстве МКАД имел поощрения, в текущей сессии осталось сдать один экзамен, и внимательно посмотрел на понурого и жалкого танкиста с секретного склада.

Инцидент был исчерпан, нарушитель пойман, разоблачен, однако удовлетворения Чаплин не испытал. Наоборот, теперь ему было жалко парня, но вернуть ничего нельзя.

– Подожди в коридоре, – сказал Чаплин и снова позвонил в деканат горно-механического факультета Гетопанову:

– Слушай, Вить, что делать-то с танкистом? – Четвертый курс, сессию почти сдал, остался один экзамен, да и парень нормальный.

– Нормальный, говоришь, а ты знаешь, с какими делами его перевели из Тульского Горного? Его там два раза за драки и пьянки в общежитии отправляли работать на шахту, чтобы не отчислять. Правда, за него просили «Тулауголь» и знаменитый трест «Спецшахтопроходка».

Чаплин понял, что Гетопанов предлагает использовать тот же метод, что и туляки – отправить парня месяца на три-четыре на производство, а потом восстановить в институте, и согласился.

Чаплин являлся секретарем парткома – второе лицо после ректора, а в некоторых случаях – и первое. Да и просители, особенно «Тулауголь», важный фактор.

Участь Клинова была тут же решена. «Сдавай экзамен и на производство, в шахту, – сказал Гетопанов, опыт у тебя есть, привезешь характеристики, восстановим в ноябре».

Исправительные работы

Так Федор был отправлен в свою третью ссылку.

Исправительные работы студента не отягощали. Энергетик Дуганов, в чье подчинение попал ссыльный, оказался без комплексов, назиданиями не страдал, любил выпить, с Клиновым подружился, тем более, что тот от работы не отлынивал, а наоборот, старался и попусту не перечил.

В Железногорске, недалеко от Курска, Клинов с энергетиком около месяца монтировали подъемную машину для проходки шахтного ствола «КМА» (Курской магнитной аномалии)».

Когда закончили работы на КМА, Дуганов позвонил начальнику Управления в Белгород и попросил оставить студента в Железногорске, но не получилось.

– А мне все равно: любить или наслаждаться, родина требует в Днепрорудный – еду в Днепрорудный, – Клинов улыбнулся Дуганову и разлил по стаканам остатки вина. Пили сухое, непривычное ни студентам, ни шахтерам. Выбор в таких местах весьма скуден: или теплая водка, или Каберне, другого не завозят.

В Днепрорудном река и Каховское море, что для Федора, да еще под знаком Рыбы, просто удача.

Так, что не все так плохо, господа! Новое назначение куда-то дальше на юг в Запорожье, шалопай принял с внутренним удовлетворением.

***

Федор нашел контору треста «Спецшахтопроходки», отметился, прошел инструктаж по технике безопасности, получил спецовку и направление в общежитие.

Дело было к вечеру. В кузове попутной «Татры», по палящему зною и пыльной дороге он добрался до поселка.

Чешский самосвал уходил в сторону и Клинов, с гитарой, в синих коротких брючках дудочкой, легкой мятой рубашке с коротким рукавом и сандалиях на босу ногу, зашагал в свою третью ссылку, к четырем стоящим в ряд пятиэтажным домам. Это были первые дома-общежития молодого города Днепрорудный.

Здесь жили и одинокие, и семейные. Вода подавалась два часа утром и два вечером, поэтому с утра заполнялись все емкости. Общежитие, куда его направили, было женским, в других все было занято. Оказалось, что одна комната на первом этаже мужская. Здесь уже жил старый знакомый Виктор Ушаков и два парня, тоже с проходки шахтного ствола.

– Все хорошо, – засыпая на свободной койке, думал Клинов, – Черныш, все-таки согласился взять в проходчики, выдержу, – мелькала отлетающая мысль, и он забылся крепким шахтерским сном.

***

– Эй, гитарист, слышишь, давай просыпайся!

Клинов протер глаза. Было позднее утро. Над ним стоял Витя Ушаков – проходчик из третьего звена.

– Ты, кроме блатных песен, можешь сыграть что-нибудь приличное, а то музыкантов нет: только гармошка да ты.

– Не знаю, – сонно протянул Клинов, – когда-то учился, а что надо?

– К дню строителя готовим самодеятельность, ты, как, согласен?

– Вить, согласен-то я, согласен, только, слушай, как вы тут живете? Сегодня ночью здесь просто какое-то массовое шествие было.

Что верно, то верно. Их единственная мужская комната на первом этаже женского общежития уже не первый день служила проходной для ночных визитеров.

Дело в том, что Днепрорудненская власть в лице бывшего землемера из районного центра Белозерка, приняв на постой представительниц древнейшей профессии, кроме вахтера, повелела, чтобы каждую ночь в общежитие дежурил милиционер, «да, чтобы никаких мужиков, – понятно!»

Но, что поделать с неистребимым зовом крови, куда направить требование молодой плоти, которую не усмиряет ни проходка, ни тяжелая лопата? Что уж говорить о неистощимой женской силе? Она, пожалуй, посильней мужской будет.

Обычно к вечеру у распахнутых окон общежития, выходящих на дорогу со строящегося комбината, нет свободного места. Девки смеются и вертятся у окон, встречают и зазывают.

Одни ждут своих, другие - новеньких. На подоконниках стоят бутылки с вином, а на некоторых для убедительности ведра, мол, пей, сколько хочешь, только, заходи.

Днепрорудный оказался небольшим, только что основанным поселком, примерно в ста километрах от города Запорожье, на берегу Каховского моря, образованного из реки Днепр.

Здесь строился мощный Белозерский комбинат. Богатая железом руда залегает на глубине пятьсот метров. Чтобы добраться до нее надо, как говорят у горняков, «пройти» или «пробить» шахтные стволы диаметром семь метров. Через них туда, под землю, спустят машины и людей, и начнется добыча руды. На обогатительной фабрике из руды уберут лишнее, превратят в окатыши, и готово дело – из них уже металлурги получат металл.

Клинова определили в бригаду Черныша. С этим богатырем ему уже пришлось поработать в отрогах Туркестанского хребта, где он был в первой своей ссылке, но если там, в таджикском Шурабе, он прохлаждался подземным слесарем, то тут попросился в проходчики.

Черныш обрадовался Клинову, вспомнили Шураб, чайхану, план.

– Мне сказали, что ты ко мне в проходку, это точно?

– Ага, – Клинов уловил подтекст, – хочу попробовать, да и денег надо…

– Смотри, – Черныш не скрывал сомнения, – потянешь ли? Тут не те условия, что в Шурабе. В забое минусовая температура, сверху льет (заморозка плохо держит), шесть часов то на лопате, то на креплении, да в прорезиненной робе.

Черныш говорил без церемоний, со свойственной ему прямотой, Клинов стоял на своем.

– Ну, ладно, – примирительно сказал Черныш, – давай так: месяц, а потом посмотрим.

– Согласен.

Клинов понимал, что и месяц продержаться – ох, как хорошо.

В Днепрорудном проходку вели по предварительно замороженным породам, иначе подземные воды затопят ствол. Стенки ствола крепят чугунными тюбингами, за ними еще полметра бетона.

Проходчик

Тяжело перекинувшись через высокий борт бадьи, Клинов втиснулся между проходчиками.

– Какого хрена возишься! – проворчал звеньевой и махнул рукоятчице, – Ася, майнуй!

Девчонка в спецовке и каске просигналила машинисту подъемной машины, бадья осторожно приподнялась, под нею открылись ляды, своего рода двустворчатые ворота, только не вертикальные, а горизонтальные.

Через ляды, из глубины шахтного ствола, из его черной пасти, в вязкую духоту хлынул резкий холодный воздух и далекий гул работающих механизмов.

В жесткой прорезиненной робе, пересохшей с прошлой смены, Клинов с привычной жутью смотрел вниз на стремительно приближающуюся преисподнюю, а вообще-то забой, где, не прекращаясь ни на минуту, шла адская работа.

С того дня, когда Черныш согласился взять его в проходку, пошла третья неделя. Но уже во вторую неделю стало понятно, что если он и дотянет до месяца, то только из упрямства. Сказать, что тяжело – значит, ничего не сказать: после смены он еле тянет ноги: все оказалось труднее, чем обещал бригадир проходчиков.

За смену нужно углубить шахтный ствол не менее, чем на метр. Там, в забое на маленьком пятачке, диаметром восемь метров, семеро проходчиков под проливным ледяным дождем, вкалывают на отбойных молотках и совковых лопатах – грузят в пятикубовые бадьи взорванную породу.

Полная бадья уходит вверх на разгрузку, а другая, такая же, но пустая, уже на забое, теперь грузят ее. И так непрерывно в бешеном темпе.

Рукоятчица находится возле ляд, держит связь с забоем и машинистом подъемной машины. На забой она сигналит светом: три раза – бадья вниз, два – бадья вверх, один – стоп.

У звеньевого на забое в качестве сигнала тонкий металлический трос, привязанный к гонгу наверху. Сколько ударов гонга, столько же сигналов рукоятчица передаст машинисту подъемной машины.

Над забоем, буквально над головами летает пневматический погрузчик, подвешенный на канате, управляемый проходчиком. Он тоже грузит взорванную породу в бадью.

В сто децибел ревут погрузчик и отбойные молотки. Говорить невозможно – не слышно, объясняться – только знаками. Остановиться перекурить нельзя – негде, да и запрещено в забое.

Обычно в проходчики вертикальных стволов идут после армии, крепкие, уверенные в себе парни без вредных привычек, не старше тридцати пяти, физически сильные, выносливые, умеющие работать в команде, без претензий на интеллигентность, с желанием сразу и хорошо зарабатывать.

Федя с детства отличался деликатностью сложения, проще говоря – не отличался силой. Не раз принимался за тренировки, пробовал себя в борьбе, лыжах, даже боксе, пока не осенило, что укрепить можно дух, волю, выносливость, но реакцию в боксе или поднять сто килограмм, если не дано природой, натренировать нельзя.

Буквально с первого дня в проходке у него стала ныть связка между шеей и спиной, боль к концу смены становилась невыносимой. Надеялся, что со временем пройдет, но ошибся, каждый раз в забое боль возобновлялась с новой силой.

***

Сегодня он вышел в четвертую смену, с двенадцати до шести утра. Предстояло отработать шесть самых изнурительных ночных смен.

…Сегодня не следовало бы спускаться в забой, – попытался предупредить А-Клинов, – но куда там, упрямство подопечного заложено в его предшественниках, поэтому всякие события произойдут в эту теплую украинскую ночь.

Да и одинок пока шалопай в пространстве своего духовного мира, не наладился еще контакт с хранителем. Их взаимопонимание возникнет позже, когда придет время…