Эд Георг Баше Контрабанда

Тульская одиссея

В жизни каждого человека должен

быть хотя бы один Ливень

…В полумраке комнаты было темно и уютно. Ночью снова пошел дождь. Тихо и нежно он сыпал капли на жесть подоконника. Струйки собирались в одинокий, журчащий под окном ручеек. Клинов умиротворенно слушал его, вглядываясь в яркие сполохи за темным окном.

Куда-то бесконечно далеко уходили протяжные раскаты грома. Тонкая фигурка, чуть слышно дыша, безмятежно спала рядом. Ее ладошка была в его руке...

Клинов отоспался, медленно, с наслаждением вымылся в ванне, ходил по квартире, не узнавая старые вещи, беспричинно радовался, поражался новым впечатлениям и ощущениям. В холодильнике обнаружилась кастрюля с борщом, нашел половник и, не разогревая, попробовал: «Да, это что-то необыкновенное!»

В Шурабе все было просто и сурово: отпахал смену, вымылся в бане, пришел в свой барак, а там или уже пьют, и тогда он тоже со всеми вместе, или играют в карты.

Здесь же, казалось бы, в своем доме, а точнее – в доме родителей, в безупречной чистоте и комфорте, где у него своя, отдельная комната, Федор испытывал неясное чувство гостя. Впрочем, как бы то ни было, вернуться в Шураб ему не хотелось, хотя жизнь в отрогах Туркестанского хребта вспоминалась с тайным чувством гордости.

— Ну что ж, – доставая из шкафа чистую рубашку и белые джинсы, купленные у Темного, размышлял Клинов, – надо, пожалуй, позвонить Перельцвейгу. Интересно, кончился ли у него академический отпуск.

— Здорово, Боб!

— Здорово… ух ты, ничего себе, ты откуда звонишь?

— Откуда, откуда, из соседнего подъезда.

— Так ты приехал, что ли?

— Ну да, вчера прилетел из Ташкента. Ты-то тут как? Все в академическом отпуске или уже нет?

— Отпуск кончился. Вчера вернулся из Белгорода, там меня предок устроил поработать «принеси, подай, сбегай, отнеси»; работа «не бей лежачего», но кое-что заработал, сейчас восстанавливаюсь на втором курсе Горного института.

— Так не мешало бы отметить, у меня тоже образовались кое-какие проходческо-слесарные сбережения.

— Отлично, Клин, рад, что ты вернулся.

— А что, Боб, были сомнения?

— Были или не были – неважно, надо собраться. Сейчас я узнаю, вернулись ли Беки с Понедельником, загуляем у них.

— Хорошо, а я тем временем звякну Темному.

— Слушай, Федь, а ты что, ничего не знаешь?

— Чего я не знаю?

— Темный с Фадей срок схлопотали, – Перельцвейг понизил голос, – скоро будет полгода.

— Ни фига себе! – Клинов был ошеломлен, хотя где-то подспудно не раз его тяготила и раздражала хулиганская бравада приятелей. – Что же мне не сообщили?

— Ну, что тебя расстраивать, помочь ты не мог бы все равно.

Вечером Клинов купил две бутылки водки «Московская особая», полкило любительской колбасы и неспешно поднимался на третий этаж к Бекам и Понедельнику.

На втором этаже, в приоткрытой двери Клиновской квартиры, очевидно ожидая его, стояла мать. Она приветливо улыбалась: «Сынок, ты бы посидел с нами», – не то спросила, не то попросила. В голосе слышалось искреннее желание и даже заискивание: «Отец вчера приготовил сациви, есть вино».

Клинову стало жалко мать, но тут же всплыли постоянные назидания, тяжелое молчание Южанина, и он, остановившись и стараясь сдержать привычную грубость, сказал: «Я уже обещал ребятам, они тоже меня ждут».

Арина погрустнела: семейный ужин не состоится, Георгий молча выпьет, посмотрит футбол и ляжет спать.

«Как же они похожи: что отец, что сын, – безнадежно думала хранительница очага, закрывая дверь, – одна отрада: маленькая Этелла».

Братья Бекметовы и Понедельник вернулись в Северный пригород почти одновременно. Старший – Виталий – был на преддипломной практике, жил у родителей на Бобрик-горе; отец устроил его стажером к начальнику смены горнокапитальных работ на шахте.

Младший Вовка и Вадик Понедельник целый месяц провели на геодезической практике в Ашукинской, что недалеко от Загорска, и не столько с теодолитом и нивелирной рейкой, сколько на природе, у реки, вечером же – у костра с песнями.

Лехе Бурову, замкнутому долговязому парню-молчуну, на практике повезло меньше и было не так интересно: приучался к ремонту грузовиков на автобазе.

Руцкок отсидел полгода, отчим устроил его на электродный завод учеником токаря, а вечерами теперь он учился в вечерней школе и вместе с Федяевым находился под надзором милиции.

Оказывается, как позже рассказал Боб Перельцвейг, Темный и Фадя пили пиво в парке, сцепились со спартаковской шпаной, Темный в драке кого-то порезал – с финкой-то он не расстается, – вот они с Фадей и загремели.

С сыном Южанин всегда был строг и требователен и только в крайних ситуа С сыном Южанин всегда был строг и требователен и только в крайних ситуациях входил в положение, включал связи и вытаскивал его из передряг, которые тот будто притягивал к себе. Надо было устраивать беспутного парня: авось что и выйдет из него!

В Министерстве высшего образования Клинов долго ждал отца. Наконец тот появился. Ему удалось сначала получить протокол вступительных экзаменов Клинова в Московский авиационный институт, а позже – договориться о приеме шалопая в Тульский горный институт.

Такая вот узенькая беленькая бумажка с рукописным текстом о том, что такой-то зачислен на первый курс института. Всего-то – написать да печать поставить, а ведь жизнь без нее пошла бы по совершенно другому направлению, и вряд ли она принесла бы ту радость, которую сейчас испытывал Клинов.

Справку он сам принес в военкомат, хотя этого можно было бы и не делать: информация и так пошла бы по официальным каналам. Лейтенант посопел, дал десять конвертов с повестками и велел разнести по адресам. Клинов с нескрываемым удовольствием, смакуя каждый раз, когда вручал повестку, обошел призывников.

Пятиэтажное здание общежития в виде буквы «П» располагалось на окраине Тулы, на Гражданском проспекте, недалеко от автовокзала, в десяти минутах от Горного института. На третьем этаже помещалась прекрасная часть студенчества, на остальных жила остальная часть.

В комнате четыре кровати с панцирной сеткой, стенные шкафы из фанеры, в середине общий стол. Привычная, суровая и аскетичная обстановка была хорошо знакома Клинову. Кроме семиструнной гитары со звукоснимателем, он привез самодельный усилитель, сделанный с лейтенантом Неволиным в военной разведке.

Семинары, коллоквиумы, лабораторные занятия Клинов посещал нечасто, а на лекциях вообще не бывал.

К середине осени Клинов освоился в Горном институте и стал своим человеком в Туле. В столовой возле общежития он заложил студенческий билет, в институтской столовой – зачетную книжку; таким образом, питание, пусть скудное, было обеспечено, а чтобы не занимать денег на водку, в магазине на углу Коммунаров, у Людмилы, в качестве залога лежал его паспорт.

В субботу он снова не поехал в Москву – не хотел, да и не ждут его дома. Пятилетняя сестра Этелла, появления которой Южанин ждал четырнадцать лет, совершенно вытеснила внимание к сыну. Очаровательная девочка больше всего тянется к отцу, а тот души в ней не чает. Вписалась в это благополучие и дородная служанка Жанна из Симферополя. Она хорошо чувствует обстановку, тонко угождает хозяйке и откровенно льстит главе семейства.

А у шалопая в Туле – своя и, скажем прямо, наиприятнейшая среда. В сто пятьдесят третьей комнате на пятом этаже общежития Клинов – свой человек.

По негласному правилу и режиму наибольшего благоприятствования коменданта по прозвищу Кембел, изрядно пьющего старика, сто пятьдесят третья комната предоставлялась только тем, кто каким-то образом завоевал его расположение. Во всем огромном здании на Гражданском проспекте балкон был только в этой комнате.

Из постоянных жильцов вместе с Клиновым ее занимают хрупкий Юлик из Харькова, волжский детина Иван из Саратова и, конечно, закадычный Федин друг – сирота из старообрядцев Вовка Клейменов.

Вся разношерстная компания пользуется безграничным доверием коменданта. Не раз и не два в дни стипендий он их прикрывал от всевидящего ока неумолимого студсовета, да и они, а в особенности Клейменов, случалось, выручали коменданта. Частенько он захаживал к ним, чтобы выпить без огласки по маленькой.

В иные дни, а чаще к ночи, когда звучали песни под гитару, не все могли разместиться в сто пятьдесят третьей комнате. И тогда располагались на балконе, а то и в коридоре, прямо под дверьми.

Гости и хозяева выпивали, курили, играли в карты, приходили и по делу: занять лекции или подготовить курсовой проект. Здесь всегда царила атмосфера доброжелательности, демократии и справедливости.

В сто пятьдесят третьей любили всякого рода розыгрыши и с удовольствием участвовали в разных затеях. Как-то, играя в карты, завели разговор о силе убеждения. Приводились разные примеры.

Клинов, глядя на застенчивого Вальдмана, заявил, что ему надо два часа на то, чтобы соблазнить девицу, и что он готов это продемонстрировать: «Пусть все уйдут, а Юлик залезет в шкаф и слушает, как девок охмурять».

Клейменова отправили на третий этаж, как раз к той особе, что очень нравилась Вальдману.

С присущей ему серьезной убедительностью Клейменов поведал первокурснице, что сейчас в сто пятьдесят третьей комнате знакомый аспирант дает консультации по начертательной геометрии и что ей повезло: другого такого случая не будет.

Надо сказать, что начерталка мало кому давалась, в том числе и Клинову. Полненькая, с наивными широко открытыми голубыми глазами, эдакая куколка, обрадовалась и засобиралась. Клейменов проводил девицу к Клинову, на полном серьезе представил их друг другу и ушел.

Юлик, сидящий в шкафу, вскоре понял всю абсурдность своего положения. Долго ему не просидеть: встроенные фанерные шкафы, по два на обе стороны комнаты, были небольшие, и ноги затекли мгновенно. В таком шкафу можно только стоять или, в крайнем случае, слегка согнув и уперев колени в стенку, менять позы. Впрочем, как потом выяснилось, это мало что давало.

Девицу несколько смутил возраст аспиранта, а главное – какой-то легкомысленный и потертый вельветовый пиджак. Кроме того, ей показалось, что она где-то уже встречала этого аспиранта.

Клинов уловил смятение зардевшейся девицы, понес чепуху про начертательную геометрию, сумасбродство преподавателей, следы на плоскости; при этом он как бы невзначай касался ее плеча, а иногда склонялся к ней значительно ближе, чем нужно. Вряд ли девица понимала что-то из того, что он ей объяснял. Да и сам он не очень понимал. Игра в сближения и касания нравилась обоим.

Так начерталка незаметно отошла на второй план, и пошла светская институтская тема: вспомнили сбор картошки, колхоз, из которого недавно приехали. Время бежало быстро и незаметно.

Как и было условлено, через два часа народ стал возвращаться. Вальдман изнывал в шкафу, однако о том, чтобы выйти, не могло быть и речи.

Слух, что Клинов за два часа уговорит девицу раздеться, распространился по всем этажам, и в сто пятьдесят третью потянулись любопытные. Девица не ожидала такого внимания, раскраснелась, растерянно улыбалась, отвечала невпопад и все порывалась уйти, но ее отвлекали и ненавязчиво просили посидеть еще.

Те, кто знал интригу, многозначительно поглядывали на шкаф и на ничего не подозревающую девицу. В самый разгар эксперимента заявился ничего не знавший про затею Рыжий. Зачем-то, а может быть машинально, он открыл шкаф и замер. Из шкафа, скованный неудобной позой, мокрый от волнения, Юлик делал страшные глаза.

Рыжий надолго замолчал, все смотрел то на куколку, то на Вальдмана, закрыл шкаф и рухнул на кровать, зайдясь неудержимым хохотом. Все были в восторге!

За окном дразнил теплый июнь. Оставался один экзамен до того, как сессия превратится в историю. Впереди безграничное лето и свобода.

В школах начинались выпускные вечера. Как всегда, требовались оркестры. Клинов уже имел прицел на две школы в Заречье. На таких вечерах играть надо было с десяти вечера и до шести утра. Платят хорошо – пятнадцать рублей на брата.

Электрогитара, труба, ударник, аккордеон, иногда контрабас. На четверых – шестьдесят рублей – классно! До утра дотягивала одна-две пары, заснувшие где-нибудь в спортзале друг у друга на плече. Поэтому лабухи уходили раньше. Они понимали, что все равно деньги сразу не дадут: некому!

С подписанным трудовым соглашением о музыкальном сопровождении выпускного вечера Клинов беззаботно шагал из Заречья. Он уже подходил к главной улице Тулы – улице Коммунаров, как закапал дождь. Он прибавил шагу, но дождь даже не думал прекращаться.

Шалопай бросился бежать и, не найдя ничего лучше, укрылся в телефонной будке, как раз напротив трамвайной остановки.

Дождь разошелся не на шутку и лил уже сплошным потоком. Протерев запотевшее стекло будки, он видел, как из подкатившего красно-желтого трамвая выскакивают пассажиры и врассыпную бросаются в разные стороны. Мужики ухают, дамы с сумочками над головами ласково ойкают. Под проливным дождем весело и шумно. Пожилая пара ткнулась в будку и ушла.

В этот момент Федор выделил из толпы легкое создание, беспомощно оглядывающееся по сторонам. Мокрое платье выразительно облепило тонкую фигурку.

Клинов, держа дверь открытой и весь превратившись в приглашение, махнул ей рукой, и девушка, не раздумывая, влетела в будку. Растерянно улыбаясь и тяжело дыша, она невольно прислонилась к нему. Дверь закрылась. Рука опустилась на тонкую талию. Теплые капли дождя стекали с мокрых волос к нему на рубашку.

Ливень тем временем отправился дальше, а в будке не сразу заметили, что дождь стих. Тренькнул трамвай, город преобразился и ожил.

Она, слегка отстраняясь, с удивлением взглянула на него: «Сейчас уйдет», – мелькнула мысль. Он убрал руку, но она не ушла. Клинов нерешительно прикоснулся к ее ладошке, ладошка ответила согласием.

Это была славная неповторимая телефонная будка.

Они долго бродили по тульским улицам, болтали ни о чем; вдвоем было легко, просто и хорошо.

Поздно вечером Федя забежал в общежитие, попросил ребят уйти из комнаты на первом этаже и сказал девушке, как надо пройти мимо вахтера, чтобы тот не заподозрил чужую.

В полумраке комнаты было темно и уютно. Ночью снова пошел дождь. Тихо и нежно он сыпал капли на жесть подоконника. Струйки собирались в одинокий, журчащий под окном ручеек. Клинов умиротворенно слушал его, вглядываясь в яркие сполохи за темным окном.

Куда-то бесконечно далеко уходили протяжные раскаты грома. Тонкая фигурка, чуть слышно дыша, безмятежно спала рядом. Ее ладошка была в его руке.

Ранним утром Федор спрыгнул из окна, принял на руки подругу, обнял напоследок. Она села в пустой трамвай и уехала.

Уехала навсегда.

Три дня Клинов вновь и вновь приходил на остановку, ждал у телефонной будки, но все оказалось впустую.

Ее не было. Она не приехала.

Тогда на красно-желтом, громыхающем трамвае он проехал до конечной остановки, обошел места, где они гуляли, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, что могло бы помочь отыскать ее. Но все было напрасно.

В тот день они даже не познакомились. В памяти остался только летний ливень, легкое платье на тонкой фигурке да жаркая ночь.

В предпраздничные ноябрьские дни Клинов заполучил халтуру на оружейном заводе в Заречье. Лабали танцы. Шел классный чес, в охотку, с настроением. Сакс-тенор изводил и заводил не только поддавших оружейников, но и лабухов. Девки откровенно строили глазки музыкантам.

Клинов отметил хорошенькую курносую блондинку. Ее нарасхват приглашали, а она соглашалась как бы нехотя.

Роман оказался серьезнее, чем он предполагал в тот праздничный вечер. Федор это понял только через полгода, когда состоялись знакомства с друзьями и родственниками. Лавриневы, отец и сын, конструировали многозарядные охотничьи ружья в том же отделе, куда после школы поступила Тома, а мать и младший ее брат работали в цехе.

Клинова приняли вежливо и настороженно, поинтересовались, почему москвич учится в Туле. Он не скрывал правды, рассказал почти так, как это было, но без деталей. Пили чай с тульскими пряниками. Смотрины прошли легко и непринужденно.

Однажды, не предупреждая, шалопай с Томой появились в четырехэтажном доме в Северном пригороде.

Было ли их появление фурором или просто шоком для сурового Южанина и тихой Арины, мы сказать не можем. Как бы то ни было, утром Арина постучала к молодым в комнату и деликатно предложила Томе ванну.

Потом Клинов обнаружил на кухне сервированный на двоих стол. Федя приятно удивлялся, блондинка смущалась, о чем-то тихо переговорила с Ариной и вскоре вернулась к завтраку, запахнувшись в китайский халат.

Томка держалась молодцом, играла с Этеллой и вела светские беседы с Ариной. В воздухе витали свадебные дела и жилищные замыслы. Добрая, умная, веселая. Чего еще надо? Ан нет! Видно, что-то еще.

из чего следует, что одна уже была и что, как минимум, третьей не миновать...

В первой ссылке, в отрогах Туркестанского хребта, шалопай почувствовал вкус жизни, укрепил волю. Именно там смущавшийся по пустякам юноша возмужал; правда, слушая байки про успехи в амурных делах, по-прежнему краснел и потел. Нечем еще было похвастаться.

Знать бы ему тогда, что многие истории – не более чем плод мечтательного воображения.

Вторая ссылка, весьма прозаичная и непродолжительная, но полезная для становления личности не менее, чем остальные, проходила в деревне Липки, на сорок километров севернее Тулы, – одним словом, в знаменитом угольном бассейне.

Успешно преодолев первую сессию первого курса, Клинов на каникулы не поехал домой: чувствовал себя в родительском доме неуютно.

Он слонялся по полупустому общежитию, искал кого-нибудь из знакомых, но многие уехали домой, и раздосадованный студент уже было пожалел: «Чем тут одному, так уж лучше махнуть в Москву. Двинули бы с Бобом и Лехой по пиву на Серпуховку или еще куда-нибудь, потом с Темным завалились бы гульнуть к Бекам».

Представляя каникулы в Москве с приятелями, Клинов решительным шагом направился к себе в комнату, чтобы собраться и отправиться на вокзал. В комнате маялся Шатов – любитель неприглядных девчонок, преферансист и хронически неуспевающий студент.

Небольшого роста, широкий в плечах, Шатов выглядел значительно старше своих лет. Обходительность, приятный баритон и любезная убедительность позволяли ему, имея в каждую сессию по два «хвоста», третий год учиться на втором курсе.

— Плохие дела мои, Клинов, – мрачно объявил Виктор, глядя в подернутое морозом окно, – еле-еле уговорил декана; сказал, это в последний раз, он согласился. Один экзамен пересдам через неделю, два – до первого апреля.

— А стипендия? – поинтересовался Клинов, собираясь в дорогу.

— Какая там стипендия, – он с тоской поглядел на Клинова, – хорошо, что не отчисляют!

— Ну, раз все обошлось, это надо обмыть. Намерение ехать в столицу шалопай тут же отменил, достал и пересчитал деньги. – Добавляй, Вить, у меня не хватает, – но Шатов даже не шевельнулся.

— Слушай, Федь, денег у меня нет, но зато в нашем продовольственном магазине одна баба дает мне в долг.

— Баба-то, видно, страшная, – оживился Клинов, – все дает или только водку?

Шатов сделал вид, что его не задели клиновские двусмысленности: – Вот сходишь, возьмешь водку и спроси у нее сам!

— Не обижайся, Вить, все же знают, что ты, как бы это поточнее сказать... – Шатов прислушался, с любопытством глядел на насмешника, – ну, в общем, чтобы наверняка, ты клеишь таких, на которых никто внимания не обращает, и они сразу тебе дают все, что ты попросишь!

Шатов подумал, что так оно и есть, помолчал, затем поднялся, достал из стенного шкафа пальто: – Дай-ка мне деньги, я, пожалуй, сам к ней схожу, а за тобой закуска. Беру две бутылки, все равно после первой придется бежать за второй.

Он ушел, а Клинов отправился на третий – женский – этаж за закуской. Постучав в несколько дверей к знакомым и незнакомым, он уже было потерял надежду добыть закуску, как вдруг из самой дальней комнаты женский голос пригласил войти.

Плотная миловидная девушка в белом вязаном свитере, с массивной русой косой, выкладывала из сумок на подоконник банки с вареньем и промасленные свертки.

«Только что из дома, скорее всего, привезла сало, – глотая слюну, отметил шалопай, – я пришел в самый раз».

Присмотревшись к румяной с мороза студентке, он весело воскликнул: – Мне кажется, или я ошибся? Не вы ли совсем недавно опоздали к началу занятий?.. А?

Девчонка смутилась, отвернулась: – Да, было такое.

Известное дело: девчонки с вечера не могут наговориться, а с утра любят поспать, занятия же начинаются в полдевятого. На улице зима, стужа, темно. Тут не до завтрака. Успеть бы умыться, одеться, причесаться, портфель в руки – и бегом. Хорошо, что от общежития до института не так далеко, но все равно – бегом.