Эд Георг Баше Контрабанда

Декабрист

Будь вольнодумцем! Помни наш

зарок:

Святоша – узок, лицемер – жесток.

Звучит упрямо проповедь Хайяма:

Разбойничай, но сердцем будь

широк!

Ну кто ж из нас на палубе

большойНе падал, не блевал и не

ругался?

…В прекрасном настроении, по легкому морозцу, боксеры прогулялись по улице Горького до площади Маяковского, взяли две бутылки водки и двинули в центровую столовую на углу Садового кольца и улицы Горького, точно наискосок от памятника Владимиру Маяковскому.

Федор входил вторым, за ним Гусаров. Перед гардеробом одевались трое нетрезвых интеллигентов. Что-то неприятное выделяло их в тусклом прокуренном свете фойе: то ли голоса, то ли предмет разговора. Одним словом, они не понравились.

Расстегивая плащ-реглан, Клинов услышал рядом чмокающий звук и тут же увидел: один из троих, раскинув руки, завалился на одевающихся людей. Интеллигента нокаутировал Голиков. Без раздумий шалопай наотмашь треснул другого интеллигента. Рядом ругался и дрался Гусаров. Кто-то крикнул: «Милиция!»

Федор несся к Садовому кольцу. В вечерних огнях искрился легкий пушистый снежок, бежать мешал перелицованный костюм и бутылка в расстегнутом плаще. Споткнувшись о подножку, он упал, с размаху проехался животом по скользкому тротуару, перевернулся. Не отпуская костюма, увидел довольную рожу в милицейской шапке. «А бутылка-то не разбилась», – мелькнула приятная мысль.

Боксеров погрузили в милицейскую машину и привезли в Столешников переулок. В пятидесятом отделении милиции, в знаменитом «Полтиннике», куда доставляли фарцовщиков с «плешки», студенты разглядели, кого избили, а вернее – кому испортили лица.

Наутро был суд. Первым на прием к судье пошел Голиков. Клинов шел вторым. В маленькой комнате за письменным столом сидел пожилой человек с усталым лицом.

— Сколько получил, приятель?

— Пять суток.

— Тебе тоже пять суток, позови следующего, – судья махнул рукой и что-то записал.

Студентам дали по пять суток и заключили под стражу в камеру предварительного заключения «Полтинника»...

В мастерскую влетел заполошенный Неволин:

– Пошли к Подчуфарову, – лейтенант был сильно взволнован.

– Зачем? – испугался Клинов.

– Бросай дела, там узнаешь.

Они бегом двинулись в конец длинного коридора к кабинету начальника. В углу кабинета, поникнув головой, маялся Ермаков, возле двери нервничал дежурный по гарнизону майор Чухиль. Огромный Подчуфаров был вне себя.

– Где передатчик, остолопы! – зарычал полковник. Неволин мотнул Клинову головой в сторону двери, как бы говоря: «Неси!» Клинов принес инструменты и остановился посреди кабинета, растерянно глядя по сторонам.

– Твоя работа? – орал багровый полковник. Клинов молча кивнул.

– Ломай! – приказал Неволин.

Федор присел на пол, разогнул алюминиевое шасси, пассатижами выдрал сопротивления и оторвал контур из медной проволоки. Подчуфаров еще метал грозные взгляды, но офицеры сосредоточились на демонтаже передатчика и даже несколько забылись.

Оказывается, передачу и передатчик, ничтоже сумняшеся, запеленговал капитан Ермаков и сразу доложил по подчиненности. Шифровка, пройдя по ведомственным линиям связи, попала к Подчуфарову после того, как новость уже перестала быть новостью; более того – стала известна там, наверху.

Для командира части экстраординарное событие вылилось в административные неприятности, а вольнонаемный старший фотолаборант сразу же прославился на весь гарнизон.

К занятиям на подготовительных курсах в Пищевом институте Клинов отнесся со всей серьезностью. Он отчетливо понимал, что с его неуравновешенностью и болезненной обидчивостью армию не выдержать, поэтому он должен поступить в высшее учебное заведение.

С каждым днем он все отчетливее представлял, что его жизнь будет совсем дрянь, если он не попадет в институт.

Какой? Да в любой, например, в Пищевой!

Арина, передав Феде телефон Сидихменова, сказала, что этот человек предложит работу, о которой многие юноши могут только мечтать, чем очень заинтриговала парня, и он позвонил.

– Здравствуйте, Василий Яковлевич, я Федор Клинов.

– Здравствуй, Федор Клинов, – по голосу командор понял, что человек снисходительно улыбается, – запиши, Федя, телефон, скажешь – от Сидихменова, понял?

– Понятно, Василий Яковлевич, спасибо большое.

– Действуй!

На работу в военную разведку Клинов оформлялся в самом центре Москвы. Вывесок не было, но со слов Сидихменова Федор знал, что это и есть здание ГРУ.

И воображение заиграло яркими красками. Военная разведка – да это просто фантастика, всем приятелям на зависть: он станет разведчиком, будет заброшен куда-то за границу.

Действительность была прозаичнее. Разве что неожиданным оказался внутренний порядок в ГРУ: в конце и начале двух коридоров, которые пришлось пройти с сопровождающим, стояли часовые. В остальном – обычная рутина: анкета, фотография, удостоверение. Необычной была должность, на которую его оформили: старший фотолаборант. Военная часть находилась в Лефортове.

И началась работа в военной разведке.

Обязанности новичка были настолько разнообразны и бессистемны, что назвать их одним словом было нельзя. Никакой фотолаборатории в части не было. Связь с фотоделом подтвердилась лишь однажды. Распорядитель работ майор Чухиль показал несколько ящиков с трофейными фотоаппаратами, молотком разбил объектив у одного и приказал сделать то же самое с остальными аппаратами, потом вырыть яму и все закопать.

Впрочем, одна обязанность носила постоянный характер. Каждое утро он шел к капитану Ермакову, получал задание и привозил к двери его комнаты необыкновенные чемоданы, которые мало кто видел, ну разве что в зарубежных фильмах: из светло-коричневой кожи с темным кожаным ободком и никелированными замками с секретом.

В чемоданах было что-то очень тяжелое, во всяком случае, как решил лаборант, там не смена рубашек. Вечером чемоданы снова стояли у двери, Клинов грузил их на тележку и отвозил в специальную комнату.

С тем чтобы парень понимал серьезность организации, не трепал языком о своей работе, в один из теплых погожих дней майор Чухиль, построив взвод солдат срочной службы, велел Клинову повторять за ним слова клятвы «держать язык за зубами». А в трудовой книжке появилась синяя печать: «Торжественное и клятвенное обещание дано». Печать красовалась на первой странице трудовой книжки.

Новичка представили двум молодым лейтенантам, почти ровесникам, и с того дня он стал принимать участие в проверке и подготовке к отправке специальной радиоаппаратуры и звукозаписывающей техники.

С Борисом Неволиным Клинов подружился сразу. Узнав, что Федор учится игре на гитаре, Неволин – ас не только в специальной аппаратуре, но и во всех тонкостях радиодела – предложил сделать электрогитару. Клинов уже слышал об электрогитарах, но как они устроены, не имел представления.

– Федя, приезжай ко мне в субботу, – лейтенанту авиации Неволину импонировал старший фотолаборант, ему также нравилась джазовая музыка, а особенно гитара, – будем делать электрогитару.

– Ура! – воскликнул Клинов. – А как будем делать? Ведь надо иметь какой-нибудь пример.

– Примера у меня нет, у тебя тоже, но голь на выдумки хитра, что-нибудь придумаем, – лейтенант потер небритый подбородок. – Ты вот что: нужен ящик для усилителя.

– У меня дома есть старый патефон Columbia, подойдет?

– В самый раз, главное, чтобы стенка ящика была толстой.

Однажды на перекуре Неволин затушил папиросу и, уходя, как бы между прочим, бросил взгляд на Клинова: тот смотрел пособие по математике для поступающих в институт.

– Послушай, Федор, а что, если тебе на вступительный экзамен взять радиостанцию, а кто-нибудь из твоих приятелей, да хотя бы и я, откуда-нибудь рядом примет от тебя вопросы и станет передавать тебе ответы?

Обалдев от неожиданного предложения, Клинов растерялся, но тут же загорелся: «Вот было бы здорово, так вообще я все экзамены могу на пять баллов сдать», – и так же быстро сник: «Нет, нереально: где такую радиостанцию взять?»

– А ты попроси Ермакова, – предложил, улыбаясь, Горшков, – только тебе придется нанять двоих носильщиков: один с питанием для радиостанции, другой с радиостанцией.

– Эх ты, Горшков-Какашкин, человек серьезен, а тебе бы только посмеяться.

– Знаешь, Клинов, идем в мастерскую, я сделаю для примера простой передатчик, и попробуешь, а там дальше решим, нужен ли будет носильщик.

С удивительной легкостью, не без гордости, у всех на виду Борис скрутил из толстой медной проволоки несколько витков, контур укрепил на алюминиевом шасси, припаял сопротивления, установил радиолампу, подключил питание от аккумуляторной батареи. Немного повозившись с наладкой, лейтенант пригласил народ на испытание.

Куда-то в неизвестность, на короткой, неучтенной волне, полетел счет: «Раз, раз, два, три, идет проверка передатчика на частоте…» Для убедительности Неволин поднес к медным виткам лампочку от карманного фонаря. Лампочка замерцала синхронно с голосом. Клинов тихо млел от восторга и представлял себя агентом разведки.

Утром следующего дня, когда еще только офицеры переодевались для спортивных занятий на территории части, изобретателей вызвал Подчуфаров.

– Не робей, – напутствовал Клинова Неволин, – полковник объявит тебе выговор, ты же нарушил дисциплину и торжественное клятвенное обещание, так положено в армии. Борис уже получил свое: «предупреждение о неполном служебном соответствии», более тяжелого наказания он избежал благодаря отцу – боевому летчику, Герою Советского Союза.

Забыв про обиды, Горшков, сочувствуя парню, положил руку на его худенькое плечо и сказал: – Ты, Федор, не смотри, что он такой важный и грозный, это он с виду такой, полковник поругает и отпустит.

По длинному коридору к кабинету Подчуфарова шалопай шел, кляня и ругая себя за глупость и легкомыслие. Так хорошо все начиналось, и вот сейчас всему конец. Он не сомневался, что выгонят, шел медленно, как если бы его вели на расстрел.

– Ну и что мне с тобою делать? – Подчуфаров расхаживал по кабинету, ворот гимнастерки был расстегнут, он укоризненно посматривал на виновника неприятнейшей истории, а Клинов как вошел, так и стоял у двери с поникшей головой, будто рассматривая свои ботинки.

Виновник молчал, не зная, что сказать.

Полковник сел за стол: – Нечего там стоять, как сирота. Если виноват, то так и скажи.

– Виноват, товарищ полковник, – не поднимая головы, Клинов продолжал стоять у двери.

– Сядь, – приказал полковник.

Федор бочком отошел от двери, вопросительно посмотрел на грозного начальника и осторожно присел на краешек стула возле его стола.

– Наделал ты делов, все уже наказаны, – Подчуфаров налил в стакан воду из пузатого графина, отпил. – Что с тобой делать – ума не приложу, – полковник помолчал, из пачки «Беломора» достал папиросу, прикурил от зажигалки.

— Тебя рекомендовал человек, который хорошо знает нашу работу, я и про твоего деда слышал, – полковник затушил папиросу, – выговор тебе будет объявлен, из зарплаты вычтут пятьдесят процентов, не обессудь, другого бы просто уволили.

О тебе положительно отзывается майор Чухиль, лейтенант Кокарев и даже лейтенант Горшков, – полковник улыбнулся, – какая у него двойная фамилия?

– Поработай, подумаем, как приравнять к службе в армии, порекомендуем в военное училище…

– Все, работай и помни, что я тебе сказал!

– Спасибо, Александр Николаевич.

По правде сказать, Клинов не очень-то и рассчитывал использовать радиостанцию. Не хотел он и поступать в Пищевой институт. Преподаватели подготовительных курсов, они же принимали вступительные экзамены, настойчиво уговаривали парней идти к ним, недвусмысленно намекая, что поступление гарантировано.

Разговор с Подчуфаровым заставил Федора крепко задуматься. Военная карьера – это же на всю жизнь, но Подчуфаров говорил не о пехоте и не об артиллерии, а о таких вещах, которыми занимаются в военной разведке. Может быть, надо поговорить с Сидихменовым? Это же он, наверняка, просил меня не выгонять.

Для Клинова перспектива спецслужб представлялась сплошным туманом. Да и само по себе военное дело – это же всю жизнь быть в чьем-то подчинении – не соответствовало его натуре, и он мысленно решил отказаться от плана Подчуфарова, но не посвящать в свое решение других.

Каждый раз по дороге на подготовительные курсы, проезжая мимо авиационного института, Клинов втайне вздыхал: «Эх, не по Сеньке шапка, а здорово бы было учиться в Авиационном!»

Как-то сидели у Бекметовых. Братьев, в силу осетинских корней, для простоты звали Беками. Выпивали, но без фанатизма и без девочек, одним словом, экспромт.

Зашел разговор о вузах. Поступать собирались Клинов, Фадин и Андрюха Лобанов, которого, само собой, звали Лоб.

Оба Бека уже учились в Горном институте: старший, Виталий – умный, веселый, радушный, – ему оставалась защита дипломного проекта (через четыре года, работая в шахте в Болгарии, он погибнет в забое при странных обстоятельствах); младший – Вовка-Бек, сухой, спортивный, ироничный и себе на уме, – учился на втором курсе (через двадцать лет за строительство тоннелей БАМа получит высшую государственную награду, одному из тоннелей присвоят его имя, он возглавит «Главтоннельстрой» и построит знаменитый Лефортовский тоннель).

В том же Горном, тоже на втором курсе, занимался Боб Перельцвейг, балагур, весельчак и кладезь анекдотов. Питал Боб странную любовь к брюнеткам, но женился на блондинке. Десять лет он будет строить горную часть «Норильского никеля», привезет оттуда черную «Волгу» с черепом Агафьи в шляпе. При торможении глаза Агафьи в зеркале заднего вида автомобиля загорались трагическим огнем.

Тот, что жил в одной квартире с Беками, в комнате поменьше, но с балконом, – Вадим, сын второго человека в Мосбассе, отличался высокомерием и заносчивостью, за что частенько бывал бит. (Вадим построит одну линию московского метрополитена и вернется в горную школу, где всю жизнь с удовольствием будет преподавать сопромат и изобретать крепление подземных выработок).

Проблему поступления в институт обсуждали со знанием дела и интересом. Клинов с Темным не раз бывали на капустниках в Горном, им нравилась шумная компания, но Темному еще год учиться в вечерней школе, а днем работать токарем – точить болванки на заводе. (Через три года он будет валить лес в Приполярном Урале. Лагерная наука зоны пойдет ему впрок. Он окончит исторический факультет престижного института, прославится в студенческих отрядах, однако никогда не утратит блатных привычек и характерный взгляд, усвоенный в заключении).

Клинов не хотел поступать в Горный, потому что в этом случае получалось, что он пошел по стопам своего родителя – Южанина, а это никак не вписывалось в концепцию упрямца и гордеца.

Андрей Лобанов написал названия нескольких институтов, скатал бумажки в рулончики, высыпал в шапку и дал Клинову тянуть первым. Клинов вытащил МАИ. Это было удивительно.

Жребий больше никто не тянул. Лба устраивал Авиационный институт, потому что жил на Красной горке в Покровском-Стрешневе. Забегая вперед, необходимо сказать, что Фадин практического интереса к высшему образованию не проявил и продолжал работать в «Промвентиляции». Жизнь его сложилась неважно: сначала пришлось тянуть срок по делу, в котором он с Темным шел прицепом, потом были регулярные запои.

Первый вступительный экзамен в Авиационный институт Лоб провалил и, здраво оценив свои возможности, как в части способностей, так и в части средств на учебу, других попыток не делал. Всю жизнь благополучно трудился типографским мастером; бывало, пересекались они с Клиновым в бане – парился Андрюха мастерски и по пиву был спец.

Легкомысленная бумажка из шапки явилась неким указанием свыше: исчезли сомнения и неопределенность, словно их и не было вовсе. Появилась уверенность и спокойствие, а главное – состоялся выбор.

Все время с октября по май Клинов где-то внутри чувствовал: Авиационный – это его! За два года после школы в нем уже можно было заметить проявления уверенности в себе: пусть небольшой, но для сдачи экзаменов достаточный опыт.

«Итак, – Клинов приступил к мобилизации воли, – стеснительность и чувства – в сторону, холодный расчет и учет своих возможностей, сколько их есть у меня, – все в дело!»

За три дня до экзамена по русскому языку он выполнил колоссальную работу: отобрал и разместил по карманам сто десять сочинений.

Однако, когда абитуриенты расселись, стало ясно, что инквизиция в лице наблюдателей ко всем этим ухищрениям основательно подготовилась. Широко расставленные столы, большое расстояние между сидящими, несметное количество патрульных в принципе исключали даже намек на возможность куда-то заглянуть и что-нибудь списать.

Казалось бы, все пропало. Как ни странно, это открытие ничуть не огорчило претендента. Внимательно выслушав речь старшего в аудитории о темах сочинений и минимальном объеме, Клинов выделил два важных обстоятельства: план сочинения можно не писать, а текста должно быть не меньше полутора страниц.

Что значит опыт, господа! Собранная в кулак воля! Посудите сами! Он прочитал названия тем, предложенных абитуриентам на выбор, и глубоко задумался, чего, скажем прямо, за ним ранее не водилось.

«Какие-то витиеватые, заковыристые темы, – рассудил Клинов, – что-то есть в шпорах, но вытаскивать указатель из рукава, потом из соответствующего кармана тянуть гармошку-сочинение, а потом еще и списывать, и все это на глазах у инквизиции, решился бы только ненормальный».

Выбор пал на свободную тему: что-то общественно-патриотическое, смысл которого был какой-то неопределенный. Вот тут-то и пригодился пусть небольшой, но опыт в военной разведке. Текст сочинения занял ровно полторы страницы, сложноподчиненные предложения он разбил на простые, а причастные и деепричастные обороты удалил вообще. Немного застрял на слове «интеллигенция», а поразмыслив, тоже удалил.

И вот вам потрясающий результат обдуманных действий, а не спонтанных порывов! На первом экзамене – четыре балла! И представьте себе, за что. За сочинение! Такого успеха командор не мог даже предположить!

Дело в том, что за сочинение на аттестат зрелости Клинов получил пару. Легкомыслие, да и только. Ну да, любил Маяковского, но зачем же строчить сочинение на десять страниц? Неудивительно, что ошибок было столько, что ни о каком «трояке» не могло быть и речи. Хорошо хоть про «неуд» ему не сказали, а то б и другие экзамены с горя провалил. Кончилась та история пересдачей сочинения осенью.

Второй экзамен – математика – проходил в той же аудитории, с теми же наблюдателями. Но былого волнения Клинов не испытывал. В восьмом-десятом классах математику преподавала Тамара – вредная, крикливая тетка. Школьники ее не любили и боялись. Но Тамара так вела предмет, что Клинов был вынужден его знать.

Сев за стол, он выложил пособие по математике. Толстая книга мешала и давила на живот. Да и зачем взял? Ведь еще на сочинении стало ясно, что списать нельзя. Скажем прямо: пособие успокаивало.

Легко решив все примеры, Клинов подсказал ответы взволнованной девочке, сидевшей впереди, и уже собирался сдать работу, но вспомнил про книгу в столе.

Ему б плюнуть и оставить ее. Ан нет, решил забрать: чужое пособие, редкое, возвращать надо.

Рука шалопая уже скользнула под парту. Еще секунда – и пособие будет за поясом, но тут из засады возник наблюдатель и, радуясь трофею, завладел добычей. «Все! Пропал! Обидно, ведь не списывал. Но кто ж поверит?!» Опустошенный и безразличный, понурив голову, Клинов не знал, что делать.

Старший по аудитории пошептался с наблюдателем, что-то написал на Клиновских листках, отдал книгу и отпустил его с миром. По математике поставили три балла. Очевидно, три – за то, что обнаружили пособие.

На последних двух экзаменах конкурса уже не было. Отсев произошел на первых двух.

У шалопая было прекрасное настроение, он праздновал победу! Это были приятнейшие моменты, раньше он таких радостных чувств не испытывал. Теперь он не где-нибудь в Пищевом институте и не в Горном, а в Московском авиационном институте. «Нет армии, будущее – класс! Пять лет студенческой жизни! Добился!» – ликовал Клинов.

Радостные чувства переполняли студента. Удовлетворение сохранялось долго и даже усилилось, когда выдали студенческий билет и зачетную книжку. От запаха простых студенческих атрибутов кружилась голова. А когда в военкомате недоверчиво рассматривали справку Клинова из института, его лицо светилось неподдельной гордостью.

Клинова зачислили в группу производственников. Кто-то, как Клинов, честно работал или отслужил три года в армии. Были, конечно, блатные: эти потолкались в институтских лабораториях, хорошо знали обстановку и некоторых преподавателей.

Серьезные армейские ребята сразу взяли власть в свои руки. Один из них проявлял чудеса карьеризма еще в армии, где вступил в партию. В институт приходил в армейской форме, демонстрировал политическую зрелость – одним словом, типичная сука.