Эд Георг Баше Контрабанда

В начале октября первый курс третьего факультета, где готовили специалистов по вооружению самолетов, вывезли в дальнее Подмосковье, поместили в просторных домах нескольких колхозников и велели с утра выходить в поле собирать картошку.

Сырой холодный ветер с моросящим дождем, мокрая одежда. Картошка не уродилась, но и то, что все-таки выросло, кто-то уже выкопал. Так что убирать было почти нечего. Это понимал и грузный бригадир, и эта сука в армейском, ставший старшим по уборке от третьего факультета. Однако не возвращаться же назад? Только простые и бесхитростные, пока не пообтерлись первокурсники, возмущаются. Ну да бог с ними, пусть себе поговорят!

Между тем, надо же кормить трудовое студенчество. Вечером бригадир объявил, что для них зарезан бычок, картошка есть, а если чего еще надо, то за этим делом ехать нужно километров эдак пятнадцать, а может, и с гаком, аккурат через две деревни.

Тут-то Клинова и объявили возчиком и велели на всех студентов привезти молоко и, конечно, «еще чего», а именно водки, которую продавали в Бродах. Может быть, и не назначили бы, но утром все видели, как, постелив телогрейку на пасшегося неподалеку одра, Клинов перевалился на широченный лошадиный круп и даже немного проехал верхом. Какой-то шутник взял да пощекотал одру под хвостом.

Конь, хоть и старый, а все же немного проскакал. Федора от неожиданности скосило, держаться у одра было не за что, он тихо съехал по теплой лошадиной ноге на землю и лежал, обхватив копыто, а конь виновато прял ушами.

Вечером бригадир сказал, где взять телегу, упряжь, бидон, и пояснил, как ехать. Утром, тяготясь больной с похмелья головой, Клинов отправился запрягать лошадь.

Недалеко от конторы ему показали вчерашнего коня, понуро стоявшего под огромным навесом, и телегу. Оглобли, укрепленные на осях деревянных колес, обитых железом, лежали на земле, дуга и прочие принадлежности были тут же. Возчик вчера все снасти здесь же и оставил, чтобы на следующий день ехать снова, но так набрался, что его искали, но не нашли.

«Все на месте, бери да запрягай», – сказал бригадир и ушел.

Клинов привел на поводу покорного коня, сдал его задом между оглоблями, сбегал за дугой и стал пристраивать ее на лошадиной шее.

Одр стоял спокойно и лишь косил темным глазом на взволнованного студента, который никак не мог понять, как же держится эта кривая деревяшка. Если бы не мужики, курившие возле конторы, не было бы ни молока, ни водки. И неизвестно, как повернулась бы вся дальнейшая жизнь. «…допустим, не сумел запрячь коня, не поехал бы никуда, остался, копал бы картошку, был бы, как и все, глядишь – ничего бы и не случилось, потом институт потихоньку закончил, сидел бы в конструкторском бюро, создавал управляемые ракеты «воздух-воздух» и знать не знал бы никаких художников, пьющих на Маяковке…» Но мужики бросили курить, подошли и показали, и не только показали, но и принесли, надели и затянули на шее одра хомут. Дальше к хомуту – дугу, к дуге – оглобли, все скрепили ремешками из сыромятины. Мужики, добродушно матерясь, помогли с остальной лошадиной упряжью.

Клинов привязал к телеге тридцатилитровый алюминиевый бидон, положил рюкзак с пустыми бутылками и под одобрительные советы густым голосом протянул: «Ну, родимый, но-о-о-о-о-о, поехали!»

Дорога петляла по перелеску, потом полем, вдоль посадки. Лошадь шла неспешным шагом по знакомым ей местам, колеса дробно стучали по разбитому проселку, а телега на поворотах протяжно скрипела.

Чернели поля, да облетали с деревьев листья в посадках. Федор сидел на углу телеги, чуть натянув поводья, и от избытка чувств еле слышно напевал: «Степь да степь кругом…»

Небо потемнело, обдал легкий преддождевой ветерок, конь забеспокоился, слегка пернул и пошел быстрее. Подъезжали к деревне, где надо было получить молоко. Клинов торопился.

Бабы на ферме быстро налили молоко, бидон привязали покрепче.

— Дорога впереди кривая, – улыбалась ему девка-молочница и изо всех сил зыркала на Клинова.

— Девка что надо, – глядя на полную грудь, размечтался возница, – но ничего не выйдет, мимо денег, а жаль!

Собравшийся было дождь так и не начался, небо прояснилось, дорога пошла под горку, конь ожил, выпустил мощного «шептуна», пошел резвее, ожил и Клинов, повеселел, но ненадолго.

Дело в том, что конь стал пердеть чаще и гуще. Сначала пахучие ветры не очень беспокоили, но постепенно они набрали силу и стали столь густыми, что сидеть рядом с выхлопом стало просто невыносимо.

Клинов попустил поводья и отсел подальше. Но куда же дальше? Дальше не сядешь. Перебрался на другую сторону. На другой стороне плохо править, неудобно.

«Твою мать, как только они ездят тут! Это ж чем его кормят, что он пердит не переставая!» – сердился Клинов, а конь, будто слыша, продолжал пускать ветры.

Волна шла за волной, и только деревня отвлекла внимание. Деревня доброго слова не стоит. Можно сказать, что и нет ее. Всего домов пять, ну может, шесть. Значит, до водки еще километров пять-семь, а если учесть русский гак, то и все десять.

Дорога стала ровнее, конь пошел веселее, видно, впереди та самая деревня с водкой.

Деревня Броды не была районным центром, хотя тут когда-то была церковь; ее остатки стояли немым укором советской власти, которая не знала, что существовать ей осталось всего тридцать три года. А вот не крушила бы церкви, глядишь – и была бы подольше.

В центре деревни, рядом с разрушенной церковью, Клинов увидел чайную, тут же магазин. Несколько бутылок водки за двадцать один двадцать он сложил в рюкзак, пристроил на телеге к бидону и отправился подкрепиться в чайную.

В заведении общепита пахло кислыми щами. Клинов попросил сто граммов водки, селедку с луком, два пирожка с капустой и подсел к трем труженикам села. Завязался разговор. Захмелевший студент взял еще сто пятьдесят, его провожали, говорили, как ехать назад, чем вконец запутали.

Мужики ушли добавлять, а студент, лихо гикнув коню: «Ну, пошел, старый пердун», – дернул вожжи, и телега двинулась в обратный путь.

Мерно покачиваясь, скрипела и подстукивала телега. Хмель стал слабеть, а Клинов забеспокоился, потому что места были как будто не те.

«С другой стороны еду – вот и кажется». Но это не успокоило, а наоборот: «Этих мест не проезжал, – твердил внутренний голос, – а если и проезжал, то где ж тогда деревня, в которой брал молоко у грудастой девки?»

Одр, не обращая внимания на тревоги своего возницы, продолжал идти по инерции, вожжи лежали на телеге, и тут Клинов со страхом заметил, что уже наступили сумерки.

Похмельный ступор разрешился очень просто: телега на повороте опрокинулась, и все, что на ней было, вместе с Клиновым оказалось в большой луже посреди дороги.

Умный конь хотел объехать лужу, но взял вправо несколько больше, чем надо. Телега и опрокинулась. Протрезвевший шалопай сидел в луже, водил руками по дну и извлекал бутылки с водкой. Собравшись с силами, мокрый и грязный, он вернул телегу в прежнее положение, нукнул коню, и они двинулись дальше.

Стемнело. Скоро показались слабые огоньки какой-то деревни. Клинов у первой же избы остановился, постучал; вышел человек и сказал, что его давно ждут и ругают.

Первая сессия

После сельскохозяйственных работ группа сдружилась. Они еще только начинали студенческую жизнь, но уже понимали, как это здорово! Лекции, семинары, лабораторные работы были совершенно не похожи на школу. С ней вообще не было ничего общего.

Федор с удивлением и постоянными открытиями в межчеловеческих отношениях, в большинстве случаев приятных, впитывал новую, потрясающе интересную жизнь.

Более всего поражало уважительное, заинтересованное отношение преподавателей и, как бы в противовес, сволочизм нескольких руководящих студентов из группы. С ними сразу установилась дистанция.

Среди обязательных лекций и занятий на равных был и спорт. В отличие от общефизической подготовки в других институтах, в МАИ культивировалась спортивная специализация.

Неудивительно, что задира Клинов выбрал бокс, потому что еще на картошке сложились самые дружеские отношения с Голиковым и Гусаровым. Выяснилось, что тяга к знаниям у них примерно одинакова и не очень сильная; кроме того, все любили выпить и гульнуть.

Голиков боксировал в полутяжелом весе, имел первый разряд. Для того чтобы стать кандидатом в мастера, ему не хватало городских или областных соревнований.

Гусаров боксом интересовался не более чем Клинов. Его натура сполна отвечала фамилии: легкомыслен, весел, интересен, любит компании, поэтому с боксером Голиковым и бесшабашным командором ему легко и просто. В боксерскую секцию Гусаров подался исключительно из чувства солидарности с приятелями.

Троица боксеров – не разлей вода: их часто видят вместе, а на комсомольских собраниях критикуют за аполитичность и равнодушие к общественным мероприятиям.

Для Голикова бокс необходим как обязательный фактор не только для успешной учебы, бокс ему нужен еще и потому, что без него он не может. А Клинову с Гусаровым бокс – не более чем одно из занятий.

Однажды, во время одноминутного тренировочного боя, Клинов раскрылся и получил совсем не сильный прямой удар в челюсть. Перед глазами у бойца все поплыло, и он рухнул. Прямой удар в челюсть Федор запомнил на всю жизнь. Иллюзии по поводу преимущества левши окончательно рассеялись.

Шел к концу ноябрь. Приближалась первая зачетная сессия. Эйфория от студенческой свободы вытеснялась пониманием, что зачеты просто так не сдашь, а экзаменационная сессия – и того страшнее. В начертательной геометрии никак не давались следы на плоскости.

На коллоквиумах боксеры выглядели бледно. Им помогали, но помощь натыкалась на большие пробелы в знаниях и не давала результатов.

Мордобой

Второго декабря Федор получил перелицованный костюм из дорогой шерсти. Южанину он стал мал, но, как потом выяснилось, Клинову он не годился, потому что брюки в поясе были непомерно велики и к тому же коротки. А пиджак и вовсе был пособием, как не надо шить.

Улицы подморозило, сыпал первый радующий снежок. Дождавшись, когда наконец Гусаров выйдет с зачетом по химии, лихая троица с перелицованным костюмом (будь он неладен) выпила первые две бутылки водки в закусочной на площади Белорусского вокзала. Чтобы костюм хорошо носился, решили, что нужно взять еще пару пузырей.

В прекрасном настроении, по легкому морозцу, боксеры прогулялись по улице Горького до площади Маяковского, взяли две бутылки водки и двинули в центровую столовую на углу Садового кольца и улицы Горького, точно наискосок от памятника Владимиру Маяковскому.

Федор входил вторым, за ним Гусаров. Перед гардеробом одевались трое нетрезвых интеллигентов. Что-то неприятное выделяло их в тусклом прокуренном свете фойе: то ли голоса, то ли предмет разговора. Одним словом, они не понравились.

Расстегивая плащ-реглан, Клинов услышал рядом чмокающий звук и тут же увидел: один из троих, раскинув руки, завалился на одевающихся людей. Интеллигента нокаутировал Голиков. Без раздумий шалопай наотмашь треснул другого интеллигента. Рядом ругался и дрался Гусаров. Кто-то крикнул: «Милиция!»…

Студентам дали по пять суток и заключили под стражу в камеру предварительного заключения «Полтинника».

Наказание

Они были первыми по вступившему с первого декабря 1958 года указу Верховного Совета о мелком хулиганстве.

В камере с деревянным настилом встретили приветливо, внимательно выслушали историю, обсудили. Сокамерниками оказались в основном интеллигенты – народ неунывающий, интересный и разговорчивый. Только пожилой проектировщик пускал слезу и ныл про жену и начальство.

В КПЗ боксеры быстро освоились, о предстоящих проблемах знали, но виду не подавали. Клинов с Гусаровым в сопровождении дежурного ходили за обедами в кафе «Арфа» в Столешниковом переулке.

На работу не водили, работы появились позже. Пять дней пролетели быстро и интересно: читали Есенина, играли в «Буру», «Очко», «Дурака», «66», «Кинг», рассказывали байки из жизни.

Через пять дней появился Южанин, посадил хулигана в свой «Москвич», и они молча поехали в сторону дома. На Сретенке, перед светофором, истомленный мрачным предчувствием наказания, шалопай выскочил из машины и пустился бегом по Сретенскому бульвару в сторону Чистых прудов.

Уговоры в «Полтиннике» не помогли: в институт бумага пришла еще до того, как подельники очутились на свободе. В главном корпусе МАИ красовался рукописный плакат с осуждением боксеров, опозоривших дракой в пьяном виде звание советского студента.

В середине декабря дело рассмотрел комитет комсомола факультета, потом института. Выступил тот самый «сучара» из группы. Клинова и Гусарова исключили из комсомола. Голиков комсомольцем не был.

Теплилась наивная надежда остаться в институте. Поехали к избитым интеллигентам просить прощения. Те оказались художниками, а один из них – даже народный, Закитаев. Он-то и открыл дверь. Бойцы оторопели. Говорить было не о чем. Оба глаза у человека в халате были будто покрашены темной краской, начинающей отдавать в синий и красный цвета.

Закитаев молодцов узнал, понял, молча, выслушал. Голиков промямлил про институт, да тут же пожалел. Ничего не сказав, художник закрыл дверь. На этом Авиационный институт закончился, практически не начавшись. Впереди армия, которую Клинов боялся, как боятся тюрьмы.

В институт идти не надо. Гнетущая неясность и безнадежность. Приятели заняты своими делами. Нет любимой девушки, на грудь которой можно склонить беспутную голову.

Первая ссылка

Ничто не может вышибить из седла

…Подземный слесарь работой не перегружен. Спустился в забой, поставил скрутку на воздушный шланг к перфоратору, заменил катушку в пускателе или отрегулировал компрессор, и гуляй, Вася! Ну, конечно: сбегай, принеси, отнеси, подай, подержи, отключи, подключи. Клинов приветлив и безотказен. Надо так надо...

Тоска и уныние

Клинов даже мимолетно не хотел представлять себя солдатом в кирзовых сапогах, с автоматом, под командой ефрейтора с жесткими складками на толстом затылке.

Квартира Руцкока – этажом выше. Постучав по батарее, они встречаются возле окна между вторым и третьим этажами, подолгу курят, молчат, глядят на пустой холодный двор, снова и снова ведут разговоры о своих делах. Клинов больше молчит, он подавлен, хотя виду не подает.

Руцкок ловко прикурил сигарету и, слегка склонив голову от поднимающейся струйки дыма, не вынимая сигареты, спросил: «Тезка, что делать-то будем на Новый год?»

– Мои предки, – отбросив тяжелые и бесполезные размышления, сказал он, – уезжают к друзьям, сестру забирает нянька, хата будет свободна – это раз, сегодня прикормил нашу почтальоншу – это два. Ищи себе «кадра» – вот тебе и Новый год!

Темный, загадочно улыбаясь, поглядел на Клинова.

– Значит, говоришь, кадр у тебя есть, – он снисходительно похлопал приятеля по плечу и уже, не скрываясь, рассмеялся. – Знаешь, брат, пока ты Лидку кадрил, она мой диван уже опробовала.

Шалопай сник. И тут не везет. И здесь непруха. Сплошная чехарда неприятностей: институт, армия, дома – петля, хоть вешайся! По дамскому делу у приятеля нет отказов. С блатными повадками, с соболиными глазами, внимательно глядящими на вас из-под густых бровей, что и говорить: «Темный хорош собой!». Он знает о своей неотразимости, знает и пользуется тем, что девки млеют от него.

Сейчас момент, когда как нельзя лучше можно проявить великодушие. Руцкоку это ничего не стоит – он тешит самолюбие:

– Знаешь, тезка, а мы с тобой ее поделим!

– Как поделим? – удивился Клинов.

– Да так, – Темный усмехнулся, – сначала я, потом ты!

Медленно тянутся тусклые декабрьские дни. Несколько раз звонил Гусаров. Он в таком же унынии. Ему, как и Клинову, грозит армия. А Голикову все нипочем. Его берут в какой-то институт, даже зная, за что он вылетел из МАИ.

При всей остроте безысходности Федор все-таки чувствовал, что какой-то выход есть. «В конце концов, неужели я настолько слаб и безволен, что не смогу отслужить в армии? Да, может быть, после армии жизнь моя сложится так хорошо, что сейчас я и представить себе не могу. Не урод же, да и не дурак вроде. Не может быть, чтобы пропал!»

На этапе

Вечером Южанин позвал сына – очень даже доброжелательно и приветливо:

– Федор, поедешь работать в Шураб, там организован прорабский участок Белгородского управления треста «Шахтспецстрой». Проходка уже начата. Пойдешь подземным слесарем, понял?

– Понял, – переспросить, что да как, он не решился.

Клинов такого не ожидал, молчал, не зная, что сказать, да и какие тут возражения? Поворот совершенно неожиданный.

Мигом, одним махом все решается. Нет армии, нет родительского контроля. А там, после, он поступит в какой-нибудь вуз или еще что-нибудь придумает. Ему и думать не хотелось о том, как будет потом. Все образуется!

– А когда ехать надо?

– Неделя тебе на приготовления: купи билет, сложи вещи – и в путь. Имей в виду: это не хуже, но и не лучше армии!

Быстро полетели дни, образовались неотложные дела – мелочи, конечно, но которые надо успеть до отъезда. Это «до отъезда» стало своеобразным рефреном, не оставлявшим его до самой поездки.

«А если не вернусь? – витала захватывающая мысль. – А что? Здесь меня мало что держит, дома уже точно не сложилось – какой-то чужой, ненужный, а там…»

А там шалопай затруднялся представить себя, а то, что представить удавалось, ограничивалось почему-то шахтерским пейзажем и белозубой улыбкой запорошенного угольной пылью шахтера с отбойным молотком на плече.

Двенадцатого января 1959 года поездом Клинов отбыл в первую ссылку. Так началась самостоятельная жизнь. Его не провожали и не давали напутствий. Когда на прощанье курили с Темным, то как бы между прочим скупо вспомнили одну на двоих Лидку в новогоднюю ночь.

Клинов не мог, конечно, признаться, тем более приятелю, что Лидка для него – первая в его жизни женщина.

…Она нашла его в другой комнате, раздела, привела в надлежащее положение девственный инструмент, быстро подлегла под безвольное, скованное трепетным ожиданием тело. Все, что должно сойтись, сошлось ловко и мягко, Клинов содрогнулся, ойкнул.

«Ну вот и все, – шептала почтальонша, – успокойся, миленький, теперь у тебя будет все хорошо».

Три с лишним дня пути были неинтересными, за исключением разве что переписи населения, которая, оказывается, проводилась впервые после Великой Отечественной войны.

А вот и его станция – Мельниково. Полустанок. Отсюда перекладными он отправится в Шураб.

Ссыльный попытался мысленно найти точку своей дислокации на виртуальной карте Союза, но кроме глобуса с океанами да еще Волги с Уральскими горами увидеть ничего не смог.

Он посмотрел вперед, потом назад, вдоль навсегда покидающего его поезда, и обнаружил, что, кроме него, никто больше не сошел в этом чужом и диком краю.

Поезд ушел, а шалопай все стоял, один с гитарой и фибровым чемоданчиком, постепенно постигая собственную наивность и легкомыслие.

Вдали, в серо-синем мареве, виднелись силуэты гор. Клинов с поражающей ясностью понял, что в манящей новизне есть нечто жуткое и пугающее, что занесло его черт знает куда.

Не по себе стало парню: вот он стоит один, упрямый и несчастный, и никто не знает, как теперь повернется его жизнь.

Каторжанин

Только к вечеру автобусом до Ленинабада, затем другим через Коканд до Исфары и, наконец, третьим автобусом, без стекол, вверх по горной дороге-серпантину Федор добрался до Шураба.

Деревянный барак, недавно переустроенный из детской колонии в общежитие Шахтспецстроя, он нашел на окраине шахтерского поселка, населенного в основном русскими.

В большой комнате с четырьмя кроватями за дощатым столом сидели трое парней, пили водку и играли в карты.

– Занимай кровать у окна, – не глядя на новичка, сказал белобрысый парень, – и давай к нам, водку пьешь?

– Пью. Я – Федор, – ответил Клинов, обращаясь к белобрысому. Сунул чемодан под кровать и подсел к столу.

– Суханов Виктор, – не бросая карт, представился белобрысый.

– Федя, – разливая водку по стаканам, спросил худенький паренек:

– Играть будешь?

– Во что играете?

– В буру, – включился в разговор, по-видимому, старший. Он посмотрел на Федора: – Слышал, что тебя на перевоспитание к нам прислали.

– Вроде того.

– А что натворил-то?

– Отстань от парня, – не глядя на старшего, заметил Суханов, – ты что ли будешь перевоспитывать?

– Во-во, – поддержал Виктора худенький, – человек только что с дороги. Давай, Федя, выпьем за знакомство, а Сталиноговского, который тебя будет перевоспитывать, – он по-приятельски посмотрел на старшего, – звать тоже Виктор.

На следующий день ссыльного оформили подземным электрослесарем, выдали спецовку, каску, инструмент и велели приходить на работу к восьми утра.

Механик проходки Костя Клименков определил Клинова к спокойному добродушному бригадиру слесарей Матушкину. Виктору Ивановичу шел пятый десяток, работу свою он знал досконально, при этом обстоятельно и даже с какой-то заинтересованностью обучал новичка.

Свою первую получку – аванс – Клинов положил за пазуху: так ему было приятнее, он кожей чувствовал деньги, причем столько, сколько никогда не получал до того. В барак Федор возвращался вместе с Сухановым.

– Первую получку, Федя, полагается обмыть.

– Я порядки знаю, сейчас прикупим чего-нибудь закусить и обмоем.

Сегодня у Сашки Грунина и у Сталиноговского выходной.

– Тогда куплю две бутылки.

Здесь, в отрогах Туркестанского хребта, добывался уголь для местных нужд. В старой шахте было душно и жарко. Для улучшения проветривания выработок и строили новый шахтный ствол.

Сооружение достаточно простое. Вертикальный ствол диаметром семь метров, глубиной пятьсот семьдесят метров. Стенки ствола закреплены бетоном. За бетоном – крепкие породы, а здесь, в горах, они имеют склонность к неожиданным горным ударам.

Подземный слесарь работой не перегружен. Спустился в забой, поставил скрутку на воздушный шланг к перфоратору, заменил катушку в пускателе или отрегулировал компрессор, и гуляй, Вася! Ну, конечно: сбегай, принеси, отнеси, подай, подержи, отключи, подключи. Клинов приветлив и безотказен. Надо так надо.

Ночью приехал горный мастер, растолкал Клинова, привез на шахту, в кузницу. Кузнец раздувал горн, укладывал в огонь отработанные пики отбойных молотков. Он мог бы и один, но это будет совсем не то. Для таких дел, когда много отработанных тупых пик, нужен молотобоец. До утра Клинов махал молотом; были оттянуты, а потом закалены все пики.

Из своих тридцати двух лет восемь кузнец провел в лагерях. Посадили за стог сена, увезенный с колхозного поля для своей коровы. Кузнец строен и силен, спокоен и застенчив, почти никаких следов лагерных повадок.

Он чрезвычайно любознателен, зачарованно слушает Клинова про Москву, институт, рестораны, музыку, бардаки и девчонок. Он не скрывает восхищения. Шалопаю это нравится, а кузня нравится еще больше.

Проходчиками работают молодые и сильные ребята из Старого Оскола, киргизы из Оша, чеченцы и ингуши с Северного Кавказа. Шесть непрерывных часов на лопате, отбойном молотке или перфораторе. В забое – ни отдыха, ни перекура. Тяжеленными перфораторами бурят шпуры, закладывают взрывчатку, взрывают, грузят породу в кубовые бадьи.

За шесть часов проходят чуть больше метра. Работа сдельная. Между сменами замеряют, сколько прошли, при этом бывают острые разногласия. Детали таких конфликтов обсуждаются и потом, когда вместе пьют водку в общежитии.

Ребята с Северного Кавказа держатся в Шурабе особняком. Ценят дружбу и честность. Самолюбивы и обидчивы, просты, подозрительны и агрессивны. Узнав про южные корни Клинова, они часто звали его в свою компанию, но дальше этого не пошло. Все кавказцы имели за плечами различные сроки за бандитизм. Им не разрешалось жить даже в районных центрах, не говоря уж о городах.

В конце февраля в горах еще прохладно. А внизу, в Исфаре, уже набухли почки. Там со дня на день грянет весна. Здесь же, в русском Шурабе, как и в России. Только вот рядом горы и аулы.

Вольф Мессинг

В разгар лета Шураб с концертом посетил знаменитый гипнотизер Вольф Мессинг. На его выступление пришел весь поселок. На открытой сцене в ряд стояли десять обыкновенных стульев. В переполненном летнем театре с нетерпением ждали гастролера.

И вот на сцене появился высокий мужчина в летах с гривой седых волос до плеч. Он быстро подошел к авансцене и заговорил. Тяжелый и внушительный голос медленно покатился над сидящими и стоящими зрителями.

Артист рассказывал, что свои способности обнаружил совершенно случайно, когда еще молодым человеком ехал без билета в поезде. Контролер попросил предъявить билет и, как будто так и надо, прокомпостировал простую бумажку, которую дрожащей рукой протянул ему Мессинг.