Эд Георг Баше Контрабанда

В то утро Катя оказалась в институте позже всех. Уже звенел звонок. Расстегиваясь на ходу, девушка скинула пальто дежурившим в раздевалке студентам и, не останавливаясь, с шерстяным платком на плечах побежала на лекцию.

А за нею шлейфом катились удивленные возгласы и странные усмешки, но ей и в голову не пришло, что это относится к ее персоне и что что-то неладное в ней самой.

Студенты уже расселись и ждали преподавателя. Опередив лектора, девушка влетела в аудиторию и, с трудом переводя дыхание, остановилась, ища, куда бы сесть.

И тут с аудиторией случилось что-то несусветное: студенты покатывались со смеху, показывая на нее, кричали, кто-то советовал сфотографироваться.

Русая Катина коса распустилась, платок свешивался с плеча до пола, а на девушке была лишь коротенькая комбинация телесного цвета с рюшками.

Пока Клинов вспоминал курьез с комбинацией, Катя справилась со смущением и вопросительно посмотрела на незнакомца. Немой вопрос был очевиден: мол, чего тебе надо?

– Да, мне бы перехватиться, – Клинов понял, что она его не помнит, но закуска была нужна, и он, стесняясь, сказал: – Я из сто пятьдесят третьей комнаты, у нас запасы кончились.

– А-а-а, – протянула девушка, – понятно, – и улыбнулась, – это пожалуйста, хочешь сало?

– Ну, если только немного, и хорошо бы хлеба.

Клинов получил сало и хлеб, отказался от варенья; тема исчерпалась, пора было уходить.

– Спасибо большое, – Клинов топтался в дверях и наконец решился, – меня зовут Федор, а тебя?

– Катя, – приветливо ответила девушка и закрыла за ним дверь.

– Вот тебе, Клинов, и закуска, и шикарная Катя. Он воодушевился, мысленно напел: «Скажите, девушки, подружке вашей…» и вернулся к себе в комнату, где его уже ждал Шатов с водкой.

Выпивка – необходимое и полезное мероприятие. Здесь и далее возмущения некоторой части общественности по поводу вреда или пользы выпивки безоговорочно опускаются ввиду их ханжеской направленности.

Приятели с удовольствием выпили первую бутылку. Сало оказалось что надо: мягкое, с красными прожилками, с чесночком. Обсудили учебные дела Шатова, плохие отношения Клинова с родителями и пришли к убеждению, что обе проблемы в обозримом будущем решения не имеют.

Шатов вспомнил нашумевший Куприяновский прыжок.

В тот день – день стипендии, когда не пьет только неправильный студент, пьяный Куприянов несся оленем по третьему этажу. Загоняли оленя опричники из студсовета. Силы оленя были на исходе, и он скрылся в женском туалете. Заходить туда опричники не решились и, стоя у двери, требовали, чтобы он сдался сам.

Куприянов молчал, надеясь отсидеться. Однако подоспело подкрепление в виде двух девиц-львиц из студсовета.

Не придумав ничего лучше, нарушитель сиганул из окна третьего этажа, слава богу, на газон.

Врач скорой помощи в окружении причитающих женщин перевернул бездыханное тело: у прыгуна половина лица была залита кровью. Толпа ахнула: «Убили!»

Куприянов приоткрыл левый глаз, потом другой – правый, окинул диким взором трагические лица, приподнялся, вскочил и дал деру. Только его и видели!

Ничего, обошлось, только на носу остался памятный шрам галочкой. Из института не выгнали и не отправили на шахту для перевоспитания.

Под вторую бутылку Клинов вспомнил не менее известную историю, когда на спор Вовка Клейменов поднялся по пожарной лестнице до третьего этажа общежития и перебрался на широкий карниз, идущий вдоль всего П-образного здания.

Раскинув руки, спиной прижимаясь к стене, самолюбивый гимнаст медленно дошел до середины здания и постучал к девушкам в окно. Дело было поздней осенью. Девки только что в обморок не упали, окно открыли, приняли молодца, и с тех пор у Вовки от них не было отбоя.

В бутылке оставалась водка. У Клинова просилась еще одна история про то, как ровно в двенадцать часов ночи на городском кладбище выпивал с Клейменовым, Дукартом и Вальдманом – Вальдгаузе.

Но не просто так. Они бывали здесь, знали территорию и поэтому договорились разойтись, а к двенадцати ночи подойти в известное место. Так и сделали.

Шалопай не спеша шел своим путем.

«Кладбище хоть и городское, да все равно кладбище, – размышлял Клинов, – сколько бы ни говорили, что это самое спокойное место в городе, в этот непростой час, когда просыпается всякая нечисть, все может быть…» И в тот же миг ему показалось, что сзади кто-то есть.

Клинов остановился, посмотрел назад – никого, никакого движения. «Померещилось, а все потому, что вспомнил про нечистую силу…»

В памяти всплыли четыре бурых черта на перилах в подъезде дома, что стоит покоем в Северном пригороде.

Но как только он сделал несколько шагов, как снова почувствовал чье-то присутствие. Остановился, вглядываясь в просвет между темными кустарниками узенькой аллеи.

От напряжения зарябило в глазах, а по спине пробежал легкий озноб: совсем рядом послышалось всхлипывание, и тут он явственно различил невесть откуда взявшееся белое пятно…

– Дукарт, гад, – осенило Федора, – если сейчас же не выйдешь, не пожалею бутылки, получишь в лоб.

– Ладно, ладно, выхожу, водку жалко!

Оказывается, Дукарт еще в общежитии втихаря запасся простыней и вместо того, чтобы пойти своей дорогой, двинулся за Клиновым: так ему было не страшно!

Тем временем Шатова стало клонить ко сну. Он прилег и моментально заснул.

Клинов допил водку, взял гитару и отправился к Кате, образ которой к этому времени приобрел романтический ореол: «Спою ей романс «Скажите, девушки…», это непременно произведет впечатление.

«А потом…»

«… О том, что будет потом, Клинов явно обольщался, но остатки здравого смысла уже были выпиты с последними каплями водки, и теперь все зависело от того, насколько благосклонна к нему судьба. Следует заметить, что его хранитель и попечитель – А-Клинов – все надеялся, что подопечный успокоится, образумится…»

К сожалению, и попечители могут ошибаться...

Час тому назад, когда Клинов удачно разжился салом и, скажем откровенно, произвел самое приятное впечатление на строгую Катю, она и предположить не могла, как безобразен и неприятен он в пьяном виде.

Речь гитариста была невнятной, лицо – красным и бессмысленным. Он качался, заваливался на девушку, пытался ее обнять. Его продолжало развозить. О, если бы шалопай увидел себя!

Как это ни прискорбно, но катастрофические моменты бывают у каждого в жизни. В таких ситуациях единственное верное решение – не сдаваться, а Клинов не выдержал.

Перепуганная и возмущенная Катя вызвала студсовет. Клинова подвергли традиционному наказанию: отправили работать в электромеханические мастерские шахты в Липках для перевоспитания.

Ссылка как ссылка, ничего нового – в одной он уже был.

В Липках шалопая взяла на постой крупная дородная тетка, показала небольшую опрятную комнату с видом на палисадник. Жила тетка одна, дети давно разъехались, муж погиб в шахте – был крепильщиком, в лаве и завалило.

Хозяйка была рада постояльцу. Вечером его ждала, готовила без изысков, но сытный ужин. Поев, Клинов каждый раз терпеливо слушал скорбную историю теткиной жизни: про войну, голод, энкавэдэшников, «не опоздать на работу», «отдадут под суд», о пьянстве мужа, семнадцати подпольных абортах да непутевых детях.

При всей безысходности жизни русской женщины Клинов ни разу не уловил нытья, брюзжания или озлобления. Она принимала судьбу как должное и неизбежное. Не знала она, что где-то лучше, знала только, что это ее крест и нести его ей по жизни, ни на кого не рассчитывая.

Бригаду слесарей, в которую определили Клинова, отправили в подшефный колхоз монтировать механизированную раздачу кормов в свинарнике.

Стояла холодная и снежная зима. В бортовую машину погрузили швеллеры, сварочный аппарат, кабели и инструмент.

Бригадир, который первым шагнул за дверь свинарника, тут же пулей оттуда вылетел. Густой, сшибающий с ног запах стоял плотной завесой.

Потом привыкли.

Клинов работал наравне со всеми. Его простота и легкость пришлись по нраву бригаде: работал не хуже других, а если надо, мог и за водкой сбегать. Бригадир собственноручно написал характеристику, главный инженер подписал, и в апреле шалопай вернулся из своей второй ссылки в становившийся родным Тульский горный институт.

Пасха студента

Вернувшись в Тулу, первую ночь шалопай провел среди друзей, но уже нелегально: в общежитии ему было отказано как продолжение воспитательной меры. На следующий день недалеко от Гражданского проспекта он нашел каморку за десять рублей в месяц.

В частном добротном доме коротали старость старик со старухой. Так и хочется продолжить словами классика: «старик ловил неводом рыбу, старуха пряла свою пряжу…», однако Никодимыч никогда промыслом рыбы не занимался, хотя на Волге работал мотористом буксира, а его жена, Прасковья Ивановна, служила в речном пароходстве и умела вязать.

Дом был устроен в двух уровнях. Верхний – парадный, имел выход на улицу, куда можно было спуститься по широкому крыльцу с перилами и навесом, однако главным входом пользовались лишь по большим праздникам.

Клинов обычно ходил через двор, холодные сени, где стояла бочка с квашеной капустой. Далее была кухня, из которой, поднимаясь по крутой лестнице, он попадал наверх. Хозяйка показала маленький закуток без окна. – Видимо, раньше здесь был чулан, – решил студент. В чулане помещалась кровать, стул и тумбочка.

Клинов был неприхотлив, хозяева его видели только к ночи, ему не мешали и вопросами не докучали.

Хозяин, которого из-за характерной бородки Федор мысленно называл шкипером, читал газеты, а хозяйка вязала внучатам рукавички и шапочки.

Однажды, уже в сумерках, проходя сени, Федя обратил внимание на бочку с капустой: на доске поверх бочки лежало что-то, прикрытое тряпкой. Недолго думая, он приподнял тряпку: там красовался большой шмат сала.

Надо сказать, что день тот выдался трудным и голодным, поэтому, поглядев на сало, Федя почувствовал, как потекли слюнки. Тем не менее он поднялся к себе в каморку и сразу же завалился спать. Однако через час сон как рукой сняло.

«Сало должно быть с чесночком, – мечтал шалопай, – его б к жареной картошке с лучком и квашеной капусткой из той же бочки. – Эх, была не была, не просить же ночью Прасковью: мол, не дали бы мне немножко сала с капустой. Позорище-то какое! Нет, клянчить – ни за что!»

Клинов еще немного полежал, прислушался: дом спал. Он поднялся, сунул ноги в тапочки, вынул новенькое лезвие для бритья, вырвал чистый лист из тетради и, крадучись, спустился вниз.

В доме по-прежнему было тихо. Вышел в холодные сени, зажег свет и отрезал тончайший кусочек сала, затем в свернутый кульком тетрадный лист зачерпнул горстью капусту, подождал, пока стечет рассол, и, весь дрожа от холода, вернулся в каморку.

Сало и капуста были просто восхитительны. И пусть нечасто, но и не раз он совершал ночные вылазки к бочке с капустой и салом.

Когда под первыми весенними лучами стали чернеть сугробы, а на Гражданском проспекте побежали талые ручьи, смывая зимнюю грязь и копоть, шкипер остановил вечно спешащего постояльца, который, как всегда, опаздывал.

— Федя, ты вот что: в воскресенье никуда не уходи.

— А что будет, Пантелей Никодимович? – удивился Клинов.

— Пасха будет, – дед говорил медленно, с расстановкой. – Приедут наши дети и внуки, и ты тоже приходи, разговеемся, посидим.

Клинова осенило: точно, Пасха, то-то шкипер с Прасковьей еле ноги тянут, они же глубоко верующие люди – постятся сорок дней!

— Хорошо, Никодимыч, обязательно приду!

В воскресенье Никодимыч с Прасковьей вернулись с крестного хода под утро, прикорнули немного, а вскоре стала собираться многочисленная родня, тут уж было не до сна. Дочери привезли много закуски, сыновья запаслись выпивкой, народ шумел, радовался, и было видно, что семья большая, дружная и веселая.

Опрятная и тихая обитель стариков оказалась во власти родни: пока женская половина хлопотала на кухне и устраивала стол, а степенные мужья курили «Беломор» и вспоминали детство, детвора с криками и смехом носилась по двум этажам старинного дома.

Дед с Прасковьей оказались весьма и весьма плодовитыми: не меньше дюжины малышей – поди разберись, где чей, но все эти девчонки и мальчишки принадлежали двоим сыновьям и двум дочерям шкипера и вязальщицы.

Клинов из чулана не выходил, лежал, не зажигая свет, хотелось курить и есть. Он слушал чужую жизнь, невольно сравнивал и находил, что в семье родителей не смог бы припомнить чего-либо подобного. Шум за дверью стал стихать, и тут к нему постучали.

— Заходите, – откликнулся студент и включил свет.

Вошел шкипер, он был в шевиотовом костюме и слегка навеселе.

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе, – в тон деду ответил Клинов.

— Вставай, Федя, идем к нам, праздник ведь, а ты лежишь.

— Честно говоря, мне как-то неудобно, я никого не знаю, и меня никто не знает.

— А мы с Прасковьей? Неужто ты и нас не знаешь? – рассмеялся Никодимыч.

— Хорошо, я мигом!

Праздник был в самом разгаре. Пантелей Никодимович все больше молчал, поглядывал на внуков, что-то тихо говорил жене; та же, не скрывая своей радости от всего происходящего, смахивала платочком невольную слезу умиления.

Гости пили, закусывали, обсуждали заводские новости, а у детворы за отдельным столиком шла другая, только им понятная и интересная жизнь.

Пантелей Никодимович махнул рукой студенту: «Федя, иди, садись к нам. Прасковья Ивановна, надо бы покормить студента!»

— Это Федор, – постукивая по стакану вилкой, обратился к детям хозяин, – наш постоялец, студент из Горного института, прошу любить и жаловать. А ты, Федя, закусывай. Коля, налей студенту!

— Всенепременно, батя. Федор, тебе вина или водки?

— Можно водки, – скромничал шалопай, мысленно удивляясь такому вопросу.

— Всех поздравляю с праздником, – глядя на своих хозяев, объявил Клинов и залпом выпил.

— Вот это по-нашему, – поощрительно заметил Николай. Он, старший сын шкипера, очевидно, пользовался авторитетом, – надо бы повторить, ты как, не против?

— Да нет, – Клинов освоился, поднял рюмку, – за вас, Прасковья Ивановна, Пантелей Никодимович, за ваше здоровье. Мне у вас хорошо живется.

— А вот скажи, Федя, как тебе капустка с салом, понравилась? – спросил Никодимыч хитро, но доброжелательно.

От неожиданности Клинов густо покраснел и растерянно посмотрел на шкипера. Тот смотрел на него с лукавой улыбкой.

— Капуста понравилась, Пантелей Никодимыч, – справившись со смущением, сказал студент.

— Да нет, не эта, – не унимался дед, – а та, что в бочке.

Клинов заметил, что оба сына шкипера прислушиваются к их разговору, да и женская их половина навострила ушки. Все вопросительно смотрели на Никодимыча, ожидая объяснений.

— Что уж там, – шкипер поглядел на студента, – что было, то было, расскажу. Только ты, Федя, так и не ответил, понравилась капустка или нет.

— Понравилась, Пантелей Никодимыч, и сало тоже понравилось. Я и сам могу рассказать.

— Ну, расскажи!

И Клинов, уже справившись со смущением, рассказал, как под покровом ночи ходил за салом с капустой. От бесхитростного рассказа студента гости покатывались со смеху, восторгам не было предела.

Учебный процесс шел своим чередом и не мешал полнокровной студенческой жизни Клинова. Институт, лекции, семинары, курсовые занимали все больше времени и все больше создавали ощущение уверенности.

Он стал опытнее, на рожон не лез; на лекции, может, и не ходил, но нужные семинары и лабораторные посещал. Заметил он как-то, что в институте к нему стали заметно лучше относиться. Не будучи дураком, изменившимся положением пользовался с толком.

Можно было сказать, что он понемногу становился мудрее, однако до настоящей мудрости – ой, как далеко!

Тем временем в Северном пригороде

В Северном пригороде стало спокойнее. Арина и Южанин тоже начали привыкать и принимать сына таким, какой он есть. Худо-бедно учится в институте, пусть не в Москве, а в провинции, и девушку привозил, которая Арине показалась очень симпатичной и доброй; впрочем, глава семьи мнения своего так и не высказал – промолчал.

Этелла ходила в детский сад, занималась фигурным катанием. По хозяйству в доме хлопотала жаждущая своей семейной жизни Жанна, или, как прозвал ее Клинов, – Жоржетта, – уверенная в себе и себе на уме.

В Туле Федор сдружился с отцом Лехи Бурова – Сергеем Леонидовичем. Это был высокий интересный человек пятидесяти с лишним лет, из офицерской семьи с дворянскими корнями, с благородными, даже аристократическими манерами.

В силу непокорного характера и министерских козней завистников Бурову пришлось оставить престижную должность в топливном ведомстве и возглавить в Туле монтажный трест.

Неделю он работал в Тульском тресте, а на выходные дни Буров забирал Федора, и старый водитель гнал служебную черную «Волгу» в Москву по узкому Симферопольскому шоссе. Благо в Москве они жили в одном четырехэтажном доме, в том самом, что и по сей день стоит покоем в Северном пригороде.

У Сергея Леонидовича были крепкие горняцкие связи, которые очень помогли шалопаю не расстаться с вузом. Федору импонировала простота и доверительность их отношений: не было нравоучений или, наоборот, подыгрываний. За четыре часа от Тулы до Москвы, а в воскресенье вечером – обратно, о чем только они не переговорили.

Впоследствии, когда кроме дружеских возникли деловые контакты, Клинов не раз отмечал, что со старшим Буровым гораздо больше общего, нежели с младшим. Поначалу это удивляло, а потом стало понятно: разница в возрасте – не определяющее обстоятельство, главное – схожесть философии и жизненных установок.

Южанин, может быть, и рад был бы приезду студента, да только вот дома шалопая вовсе не видел. Федор стал автономен и самостоятелен, даже стипендию получает, живет где-то там, в общежитии, в Туле, правда, в последнее время почему-то снимает комнату. Что выросло, то выросло.

Извечный вопрос: «Откуда у него такие манеры, привычки, почему дома ни на кого не смотрит и все больше молчит, разве иногда попросит у матери, да и то сквозь зубы, деньги? А как разговаривает с родителями!? Уму непостижимо. Стал выпивать, а подчас очень неумеренно. Это же ужас! В кого это он такой?».

«В кого, в кого, известно в кого, в вас, родители. Выпивать – это точно в Южанина, хотя не только».

Выпивка – это составляющая национальной культуры, средство общения, стиль жизни, не только в бытовой, но и в общественной, политической, наконец, деловой жизни.

В гости – выпить, переговоры – выпить, в командировку – если там не выпил, то или больной, или что-то не задалось, а если без причины, или совсем не пьет, то это, кроме подозрения, ничего не вызывает, и такого стараются избегать, держаться подальше, потому что от такого всего можно ожидать.

Молодые люди в четырехэтажном доме, стоящем покоем в Северном пригороде, идут в ногу с развитием общества, даже опережают и вносят свой вклад в ускорение этого движения.

Посиделки устраивались обычно у Беков. Компания размещалась в большой комнате, а для утех отправлялись в маленькую.

Здесь все и происходило: субботние, переходящие в воскресные развлечения с девочками, конфликтами и потасовками. Гуляли громко, до глубокой ночи, а вернее до раннего утра; Клинов и Темный пели неприличные песни, гремели буги-вуги, записанные на рентгеновских пленках.

Нельзя сказать, что братья Бекметовы дружили с Вадимом Понедельником, скорее они просто жили в одной квартире, которую устроил его отец, возглавлявший крупнейший комбинат в оружейном городе. Общественный вес Понедельника-старшего в те времена был никак не меньше главы города или секретаря обкома партии.

Отец братьев Бекметовых возглавлял трест, подчинявшийся Понедельнику. Вадим усвоил свою привилегированность, держался высокомерно, не скрывал и даже подчеркивал превосходство и часто страдал от этого.

Младший Бекметов, именно он – Бек, был немало одарен: учился легко, хорошо играл в волейбол, имел разряд, рисовал, особенно удавались шаржи, обладал быстрым, проницательным и ироничным умом.

Природные способности позволяли ему, несмотря на внешнюю непривлекательность, иметь успех, особенно у неглупых женщин. Однако таких не так просто встретить, и потому с девушками у Бека были трудности – приходилось довольствоваться посредственностями.

В отличие от добродушного старшего брата, младший был чрезвычайно и даже болезненно самолюбив, обиды не забывал, подчас на всю жизнь.

Первое время в Туле шалопай испытывал чувство человека временного, вынужденного по известным причинам оставаться здесь, хотя и недалеко от Москвы, но все же в провинции.

«Вот пройдет год, закончу первый курс, и снова в Москву, в столицу, а пока надо перекантоваться, а потом в московский Горный институт».

Такое же настроение, по понятным причинам, было и в Шурабе. Каждый день он мысленно приближал время возвращения, а если учесть отдаленность, условия и контингент, то правильнее было бы сказать не «возвращение», а «освобождение». Разница с тюремным заключением была лишь в призрачной возможности в любое время покинуть эти столь отдаленные места.

Где-то через полгода московское высокомерие шалопая стало тускнеть, жизнь в Туле становилась многообразной и интересной, в Москве же – скука и назидание дома, а друзья-приятели заняты своими делами.

Глава 2. Хулиган

Третья ссылка

Жизнь расточай! За нею – полный

мрак,

Где ни вина, ни женщин, ни гуляк

Знай (но другим разбалтывать не

стоит!)

Осыпался и кончен красный мак!

Предвкушение

Вечером Тамара Кошаева училась в Горном институте, прилежно посещала семинары, внимательно слушала лекции, вовремя сдавала курсовые работы, а днем работала в пустяковом учреждении, о котором вспоминала с неохотой. Девушка была отлично сложена, грива огненно-рыжих волос была предметом гордости, и она хорошо пела.

Клинов и Янич тоже учились в Горном, правда, на очном отделении. Янича-пианиста, из-за недюжинной силы, звали Агрегатом, Клинов же был известен среди любителей самодельных электрогитар, но не как виртуозный исполнитель польки Соколовского, а как предприимчивый лабух, умеющий находить и договариваться о так называемых «халтурах», что в переводе означало играть популярные мелодии на праздничных вечерах в московских организациях.

Будущим горнякам приходилось бывать на некоторых занятиях, но настолько редко, что это совершенно их не обременяло. В остальном, они были вольные студенты, исповедующие классические нравы мирового студенчества.

Оба музыканта любили выпить, хорошеньких и незатейливых девчонок, жили недалеко друг от друга, вечно испытывали недостаток в деньгах, но никогда не унывали!

Как-то, кажется в конце апреля, играли лабухи вечер в «НИИ чего-то непонятного» по случаю майских праздников. Там-то Клинов и снял рыжую Томку. Легкомысленное знакомство закрепилось, и вот они вместе едут к Яничу в Хотьково.

У его родителей к этому времени был обустроен и обжит двухэтажный дачный дом на большом участке в Сходне. В Хотьково же тоже был участок, но брошенный беспризорный.

Между тем теплый май будоражит студенческую кровь.

Среди приличных дачных строений, непаханая яничева земля выделялась своей неприкаянностью. Впечатление усиливал полуразвалившийся сарай, кое-как сбитый из собранных на свалках досок, кусков фанеры и рубероида. Кривой сарай, одиноко стоящий на краю десяти соток, заросших бурьяном, был немым укором ухоженным участкам рачительных хозяев соседних дач.

Дело было к вечеру, накрапывал дождь. В сарае валялись старые лопаты, грабли, молотки и топоры без топорищ, да какое-то тряпье. В углу помещалась ржавая кровать с проваленной панцирной сеткой и древним затертым матрасом.

«Интересно, – размышляли лабухи и певица, – как мы тут все уляжемся?»

Возникала легкая интрижка.

Глядя в темноту сарая, Клинов предвкушал чувственные моменты, Янич жмурился, как кот от удовольствия и пикантности ситуации, двусмысленно похохатывал, отпуская пошлые шуточки.

Тома, как и всякая женщина, тяготела к авантюрам и тихо млела, не зная, во что все это выльется.

Тем временем, возле сарая у двери, развели незамысловатый огонь, в мятой кастрюле с отломанными ручками разогрели тушенку и, конечно, достали водку. Не хватало картошки. Агрегат отправился к соседям, принес миску картошки и сказал, что завтра за деньги соседи попросили вскопать огород.

Стемнело. Томка сварила картошку, смешала с тушенкой. Янич искал дрова, а Клинов разыгрывался на гитаре. Поели, выпили, некоторое время препирались, оставлять ли водку на завтра, в конце концов, остатки налили Агрегату.