Эд Георг Баше Контрабанда

Незамужние дамы, страстно желающие семейного обременения, имели столь же смутное представление о предмете проектирования, как и остальные сотрудники. Их помыслы были посвящены поиску спутников жизни.

В пояснительных записках по бурению слово «жидкость» встречается очень часто. Слава Ершов располагал это слово таким образом, чтобы его часть «жид-» оставалась на одной строке, а «-кость» переносилась на другую строчку. Записку проверял Миша Фейгин. Несмотря на то что шутка повторялась от раза к разу, Миша сердился, возмущался и жаловался начальнику отдела.

Чачнев, поглядывая на ухмыляющегося Ершова, приподнимал очки, Мишу внимательно выслушивал, но оставался равнодушен и к тому, и к другому.

Шалопаю досталось место возле начальника. Значения этому обстоятельству он не придал, но вскоре понял, почему стол был давно свободен. Дело в том, что по неписаному правилу проектировщики рассаживаются таким образом, чтобы начальнику их было совсем не видно или хотя бы частично.

Волей-неволей, поскольку Федор и Чачнев находились на расстоянии вытянутой руки, между ними установился доброжелательный контакт. Начальник с большим вниманием слушал комментарии Клинова о ходе строительства форшахт, монтаже буровых установок. Особенный интерес у Александра Ефимовича вызывали Уралмашзавод и сам Свердловск – его родной город.

В свою очередь, Федор в значительной степени обязан Чачневу невольному обучению тонкостям проектного дела.

Между тем, словно в противовес чуть ли не дружеским отношениям, складывающимся между новичком и начальником, Клинов остро чувствовал холодок от коллег, хотя и не ярко выраженный, но очевидный.

Это нормально, когда новичку в сложившемся коллективе приходится пережить немало обидных минут, вызванных недоверием.

Мало ли что за человек. Не дай бог, если он «с приветом», псих, но диагноз таков, что помещать его в «палату номер шесть» нет нужды; тем не менее общество избегает таких коллег. Избегает оно также вздорных, неуравновешенных, равно как и сильно умных, или, того хуже, родственников начальства, которых вообще на дух не переносит.

– Слав, ты ж наверняка знаешь, вот и скажи, откуда к нам в отдел прислали этого Клинова, – закуривая от зажженной спички, обратилась Оля к Ершову, только что употребив дневную ложку коньяка.

– Боюсь, что теперь коньяк придется бросить.

– Этого еще не хватало, – она затянулась, выпустила дым колечком, – хотела бы я посмотреть на такого запрещалу, который решится мне что-то запретить.

До прихода Клинова Никодимова – инженер-технолог по бурению – была правой рукой Чачнева. Способная от природы, Ольга хорошо разбиралась в проектировании, и ей сулили скорое повышение, да и собой, надо сказать, девка была недурна.

А два года назад во время любительских гонок на мотоциклах она разбилась. Ее долго собирали, поставили на ноги, но последствия остались: цветущая девица на выданье подурнела, какое уж тут замужество, закурила, купила коньяк и, пока по ложке, принимает перед обедом. В отделе с ней считались и уважали: кроме знания предмета проектирования, Ольга слыла справедливой и порядочной.

Осведомленный во всех интригах и сплетнях, гуляющих среди проектировщиков, Ершов был вхож к Евсею Мильману – заместителю директора по общим вопросам, без негласного согласия которого не поступал ни один претендент, равно как никто не покидал организацию без его ведома.

Возникающие конфликты, а в Спецшахтопроекте, как и вообще в проектных и особенно научно-исследовательских институтах, это явление широко распространенное, разрешались только здесь. Когда распри выплескивались на всеобщее обсуждение, так и говорили: «Надо идти к раввину».

– Одним словом, так: Клинов – сын начальника отдела в Тресте, это раз, работал в Донбассе механиком, говорили, что водку пьет, а характером тяжел, потом работал в Загородном НИИ, обосрал книгу Шнайдера по тампонажу горных пород горячим битумом, вообще, тот еще фрукт.

– А ты знаешь, Слав, мне кажется, он нормальный парень, а про Шнайдера мне как-то рассказывал Булатников: Шнайдер – прохиндей, выжига, и «горячий битум» – одна видимость тампонажа, профанация.

– Поживем – увидим, за что купил, за то и продаю. Но ты, Оль, все же будь с ним поосторожней, как бы не нашла коса на камень!

С назначением Клинова руководителем группы спокойная, размеренная жизнь отдела бурения закончилась. Он считал, что до тех пор, пока проектировщик вживую не увидит то, что проектирует, так и будет работать без интереса, а значит, повторять одни и те же ошибки и просто ляпы. Таких ляпов он насмотрелся в Донбассе.

– Надо, чтобы наши люди побывали на объектах, где ведутся буровые работы, – убеждал он Чачнева.

– Полностью с вами согласен, но боюсь, что такое новшество не поддержит директор.

Объект, куда можно было бы отправить проектировщиков, нашелся легко и быстро. Бек, в управлении Метростроя которого как раз начинали бурить замораживающие скважины, лишь спросил: «Есть симпатичные девчонки?»

Труднее всего оказалось убедить Морозова – директора института. Тот никак не мог понять, зачем это Клинову.

– Вы, наверное, уверены, что Кустодиева наденет спецовку и будет во все глаза смотреть, что делает буровой мастер, да?

– Ну да, будет смотреть, а что?

– Плохо знаете женщин. Она там постоит пять минут, а потом побежит по магазинам. Это раз.

«Директору не нравится моя затея. Старому пердуну лишь бы ничего не менять», – злился Клинов.

– А представьте себе, что ваша сотрудница там, на буровой, ногу подвернет, а нам придется оплачивать больничный лист, это два.

– Она и тут, в институте, может споткнуться и разбить себе нос. Тогда мне скажите, что вы против, и закончим ненужный разговор.

– В принципе, вы хорошее дело придумали, просто у нас вы человек новый, надо, чтобы на объекте каждый прошел инструктаж по технике безопасности.

– Это будет сделано. Так вы разрешаете?

– Ладно, только под вашу ответственность!

Прошло три месяца. Вся группа по очереди побывала в Метрострое. Буровые мастера с удовольствием рассказывали про свою работу, показывали инструменты, а джентльменам позволили участвовать в смене шарошечного долота. Слава Ершов переработал пояснительные записки, но, как и прежде, «жид-» оставался на одной строчке, а «-кость» на другой; обновили и чертежи.

Чачнев написал докладную записку о прибавке к заработной плате Клинова и отправился к директору.

– Как вам, Александр Ефимович, новенький? Не жалеете, что взяли?

– Напротив, Михаил Николаевич, работает нормально, внес, я бы сказал, живую струю в отдел. Вы же знаете, в отделе нет проектировщиков с производства.

– Что поделать, мы же не Госгорхимпроект, не та категория, приходится принимать тех, кого не приняли там.

– Честно признаюсь, первое время, после того как вы мне сказали про весточку от Шнайдера, были сомнения, да и Клинов-старший из Треста тоже добавлял беспокойств, думал, начнутся звонки, но все обошлось.

– Что касается Шнайдера, – директор развел руками, – нам остается сохранять нейтралитет, у него сильные позиции в Тресте. Ладно, закончили с этим. Вы ведь пришли не по поводу Шнайдера, что у вас?

– Да вот, подготовил докладную о переводе Клинова из руководителя группы в главного специалиста, прошу прибавить зарплату.

– Я не возражаю, – подписывая докладную, сказал директор, – передайте в плановый отдел и в бухгалтерию.

Из чужака Клинов постепенно становился своим человеком, он обладал практическим знанием технологии бурения. С Никодимовой они нашли общий язык. К нему стали обращаться, он отзывался и помогал каждому.

Бывало, что с Чачневым и Ольгой у них возникали острые дискуссии, которые, как правило, заканчивались продуманными решениями.

Совершенству нет предела.

Следующим нововведением стала система премирования. Если раньше премии начисляли вне зависимости от результата, то теперь Клинов предложил премировать в зависимости от степени участия в проекте. Нашлись недовольные новой системой, но предложение утвердили.

Новогодние шутки

Незадолго до Нового года Андрей Булатников, партнер по настольному теннису, обыграв Федора в очередной раз, как бы между прочим, сказал:

– Хотим к Новому году выпустить стенгазету, если есть желание, присоединяйся.

– С каким уклоном будет стенгазета?

– В каком смысле?

– Уклон может быть производственный, политический, юмористический, ну или левый, например.

– Да ты, я смотрю, дока. Стенгазета новогодняя, поэтому должна быть веселой.

– Я готов поучаствовать.

– Заходи к нам в отдел сегодня к концу рабочего дня, обсудим.

В отделе шахтных крепей работали молодые ребята; здесь царил если не бунтарский дух, то уж точно современный и демократичный.

Тон задавал начальник – Толя Мишедченко, недавно защитивший диссертацию по креплениям шахтных стволов тюбингами из чугуна с шаровым графитом.

– Привет буровикам, проходи сюда, располагайся, тут все свои. Я рассказывал, как мы с тобой разбирались с форшахтой в Донбассе, наслышаны и про твои новшества в отделе. Андрей, будь добр, завари нам кофе, – Мишедченко радушно улыбался гостю, – как у буровиков работается? Сразу скажу: с Чачневым тебе повезло: ас в технике, проходил практику у немцев.

– Мне, собственно, и добавить нечего, ты все сказал, – Клинову импонировала раскованная манера Анатолия Даниловича, он сразу принял легкость во взаимоотношениях, тем более что разница в возрасте была незначительной.

Демократичность Анатолия резко отличалась от интеллигентной вежливости Чачнева. Александр Ефимович умел сохранять дистанцию с кем бы то ни было: когда в отдел поступили девушки, только что окончившие школу, он к ним обращался не иначе как «Вера Сергеевна» и «Тамара Александровна».

В порядке необходимого отступления следует сказать, что шалопай тогда же отметил шикарный бюст и неотразимый стан Тамары – прошло не так уж много времени, и завязался неизбежный роман.

– Наш Спецшахтопроект, – продолжал Мишедченко, – как, наверное, ты успел заметить, в большинстве своем состоит из специалистов старшего поколения, это вносит специфику в работу и в отношения.

– Да, это точно, но мне кажется, что про это поговорим как-нибудь потом, сейчас давай про стенгазету, хорошо?

– Хорошо! Андрей, Герман, присоединяйтесь.

Андрей написал новогоднее приветствие, Герман оформлял и рисовал, Толя сочинял новогодние стихи, Клинов взялся нарисовать шаржи и придумать ироничные подписи.

Стенгазета создавалась две недели, проекты были задвинуты, прибегали любопытные из других отделов, интересовались, про кого что будет в газете.

Дошли слухи до Мильмана, и он, степенный и внушительный, решил посетить молодежный отдел. Ну, скажем, пришла разнарядка, надо выделить людей на овощную базу.

– Анатолий Данилович, пришла разнарядка на овощную базу, сам-то не хочешь поучаствовать?

– Только вместе с вами, Евсей Исидорович, – начальник отдела понял, что раввин вынюхивает про газету.

– Можно и вместе, – Мильман прошелся среди кульманов и остановился возле Германа, на доске которого вместо чертежа крепи шахтного ствола был красочный ватман почти готовой стенгазеты.

– Что это у вас?

– Это новогодняя газета, поручение месткома, – Герман встал так, чтобы творчества не было видно.

– Ну-ну, – дальше допытываться было неудобно, и Мильман ушел к себе.

Газету на трех ватманских листах вывесили в пятницу, незадолго до Нового года, а после Нового года, в понедельник, начальник сметного отдела Гладыш, войдя в отдел крепей, остановился перед столом начальника. Герман шепнул Булатникову: «Сейчас начнется!»

– Анатолий Данилович, таких перлов остроумия я от вас не ожидал, это же кладбищенский юмор, а не новогодняя газета, ваши шаржи просто оскорбительны. Вам придется извиниться перед женщинами сметного отдела, – возмущался Гладыш, его лицо пылало гневом, и он даже стал чуть выше своего маленького роста.

Дело в том, что в сметном отделе трудились дамы бальзаковского возраста, их большие размеры и были предметом шаржей и ироничных подписей, порой весьма едких.

– Попробуйте, Исаак Израилевич, посмотреть на это под другим, скажем, новогодним углом зрения, и в вас сразу проснется веселый человек, а с Клавой – дочерью Героя Социалистического Труда, основоположника стахановского движения, я непременно поговорю, она, я уверен, отнеслась к эпиграммам с юмором.

Более всех была расстроена главный бухгалтер Гарынина. Мария Сергеевна, на зависть Клаве Стахановой, у которой жопа была шире маминой, обладала точеной фигуркой, а в расчетных делах была кремень – непреклонна.

Когда Клинов с геологом, слетав бесплатно с государственной комиссией по запасам алмазов из Мирного в Айхал и обратно, в отчете указали стоимость авиабилетов, Гарынина оплатила по железнодорожному тарифу, несмотря на то, что в тех местах сообщение было только на собаках.

В эпиграмме обыгрывалась ее фамилия, а Клинов нарисовал ее в виде трехглавого Змея Горыныча.

Искусственное дыхание

Был новогодний вечер. Конечно, с торжественной частью, выступлением директора, потом публику развлекали известные артисты московских театров. Всему же торжеству предшествовали застолья в отделах института.

В отделе бурения царило праздничное настроение: каждый получил набор дефицитных продуктов, а главное – выдали премии.

Клинова не избегали, можно сказать, что он стал со всеми на равных. Сдвинули несколько столов, дамы принесли заготовки, джентльмены выставили водку и портвейн – было уютно и весело.

Чачнев сказал несколько приятных слов, выпил со всеми и незаметно удалился. Клинову было интересно понаблюдать и присмотреться к сослуживцам в свободной обстановке.

Ершов с Мишей Сваровским и Полкановым напились и отползли домой; Никодимова с тех пор, как выписалась из больницы, в вечерах не участвовала; Кустодиева и Алмазова пошептались и ушли в зал, где готовилось место для танцев.

Повеса, изрядно навеселе, прогулялся по институту, заглянул в зал: там уже разыгрывался оркестр, но народ еще не покинул застолья в отделах. А потом, словно лавина с гор, проектировщики ринулись танцевать, так как, заводя публику, в зале уже завывал сакс-тенор.

И тут Федора подхватила девица в красном платье со смелым декольте. Она потянула его за руку в центр зала; глаза ее блестели, в легком опьянении она была хороша, и, не отпуская руки, закружила парня в танце.

– Танцор из меня никакой, – попытался Клинов сообщить незнакомке, но музыка все заглушала, да и девица, как показалось, не слышала его.

Между тем рука на ее талии сообщила, что изгиб очень даже приятный, а чуть выше оказалось, что перси без подпруг; тогда та же рука плотно привлекла девичий стан, и отказа не получила.

Оркестр смолк, они остановились; трепетная рука оставалась на талии и не хотела отпускать.

– Как тебя зовут, краса-девица?

– Аня, – голос девицы прерывался, она еще не отдышалась и рассеянно смотрела по сторонам, а шалопай не мог оторвать взгляд от живых холмов, чуть прикрытых откровенным декольте.

– А я… – начал было повеса…

– Я тебя знаю, – перебила его девица, – ты Федор из отдела бурения, а я из строительного отдела, ты заходил к Салибекяну, на меня даже не обратил внимания.

– Знаешь, почему?

– Нет, не знаю, а почему?

– Если бы на тебе было это платье, я б тебя сразу заметил.

– Правда? – воскликнула краса-девица. – Какая прелесть, тебе правда нравится платье?

– Оно совершенно потрясающее, особенно декольте и все, что за ним, и не только.

– А что еще понравилось? – вопрос был настолько искренним, что Федор засомневался: неужели она не уловила намека?

Оркестр играл танго. Она снова потянула Федора на середину, откровенно прильнула к нему, он потихонечку повел ее в танце к выходу.

– Анечка, – повеса видел, что девка пьяна и готова на все, – идем к нам в отдел, посидим, тебе надо отдохнуть.

«Девушка, наверное, недавно работает, – решил он, – надо отправить ее домой».

В отделе бурения никого не было. Его партнершу начало клонить ко сну. Шалопай не знал, что делать: воспользоваться ее состоянием было бы ужасно плохо. Везти ее домой? Но куда, и кто ее там ждет? Он отошел к окну, достал «Приму» и закурил.

– Федя, – раздался заплетающийся голос девицы, – подойди сюда.

– Анечка, ты как себя чувствуешь? – повеса сел рядом.

– Федя, поцелуй меня, – она потянулась к нему губами, шалопай невольно обнял ее…

– Мы вам не мешаем? – в дверях стояли Кустодиева и Алмазова.

– Да нет, – повеса поднялся, – девушке стало плохо.

– Я это сразу поняла, – усмехнулась Кустодиева, – и ты ей делал искусственное дыхание; смотри, смотри, а девушка-то пришла в себя!

– Еще бы, – заметила Алмазова, – правильное оказание помощи, точно по инструкции, и главное – вовремя!

– Вам только посмеяться, а я на самом деле почувствовала себя плохо, – Аня поправила прическу, глянула на Клинова и пошла к выходу.

– Я провожу тебя. Аня, ты одевайся, а я подожду тебя.

«Терять мне нечего, – быстро сообразил Федор, – было, не было – все равно девки разнесут сплетни по институту, так что семь бед – один ответ».

Девушка ушла. Кустодиева тронула плечо шалопая.

– Федя, девчонка новенькая из строительного отдела, не замужем, живет здесь недалеко…

Клинов поступил в заочную аспирантуру научно-исследовательского института буровых технологий в лабораторию Георгия Булаха – создателя установок реактивно-турбинного бурения вертикальных стволов большого диаметра.

Инициативному инженеру, а теперь еще и аспиранту, разрешили один оплачиваемый день в неделю для сборки и исследования бурового агрегата на загородном полигоне в Поварово.

Клинов уезжал туда на весь день, возился с монтажом агрегата, возвращался домой вымотанный, голодный и веселый. Новый буровой агрегат – изобретение Булаха – предназначался для скоростной проходки шахт глубиной сорок метров. В них предполагалось размещать ракеты с ядерными боеголовками шахтного базирования.

На сдачу кандидатского минимума времени ушло немного. На кафедре политэкономии alma mater его помнили как критика знаменитой работы Ленина, а Галина Васильевна на кафедре иностранных языков была к нему неравнодушна.

Два раза в неделю, вечером, Клинов с огромным интересом слушал лекции по математической физике, что позволило ему разработать алгоритм, формулу и математическую модель работы бурового агрегата.

По существу, он создал основу для компьютерной программы; жаль только, что ни у Булаха, ни у Клинова не было доступа к ЭВМ. Тем не менее формула и математическая модель были зачтены в качестве экзамена на кандидатский минимум.

Талант Георгия Ивановича омрачался болезненным пристрастием.

С определенной периодичностью он уходил в запой на несколько дней. Кроме того, коллеги изобретателя считали его тяжелым, неуживчивым человеком.

– В институте полно бездарей, – с горечью говорил Булах, – у меня масса интересных заделов в области бурения выработок большого сечения, а поговорить не с кем. Когда дело подойдет к защите диссертации, тебе, Федор, надо будет перейти на работу ко мне: сначала заместителем, потом возглавишь лабораторию.

– У меня, Георгий Иванович, в Загородном институте был неудачный опыт.

– Это хорошо, что первый опыт неудачный – за одного битого двух небитых дают! – Булах рассмеялся.

С Клиновым у него сложились если не приятельские, то, во всяком случае, очень хорошие взаимоотношения. Между ними было взаимопонимание не только по конструкции реактивно-турбинных агрегатов, но и в части отношения к коллегам.

Порок Булаха оказался неизлечим. Георгий Иванович неожиданно скончался, одновременно рухнула еще одна возможность стать кандидатом технических наук. И тогда Клинов понял: научная стезя – не его путь.

Это понимание было как раз из сферы тех знаков, которые он получал от своего попечителя и хранителя; беда, конечно, в том, что голос его часто заглушался извне, но в этот раз произошло то, что было предначертано ему свыше…

Через два года Клинова назначили заместителем начальника отдела. В его обязанности теперь входила работа группы конструкторов, которые разрабатывали буровую установку для бурения замораживающих скважин на алмазных месторождениях Якутии в городе Мирном и поселке Айхал.

Не менее важным, даже можно сказать эпохальным, событием стала смена места жительства. Вместо коммунальной комнаты в доме главного Ботанического сада, к которой он не просто привык, а, как потом выяснилось, и отвыкать не хотел, теперь семья Клинова жила на четырнадцатом этаже дома, стоящего недалеко от окружной дороги.

Иногда, при смене розы ветров, квартира наполнялась запахами свинарника, который навсегда запомнился Федору во второй ссылке, в бытность студентом Тульского горного института.

Говорили, что скоро свинарник уберут, но пока он благоухал и не давал о себе забыть. Кроме отдельной квартиры, дорога в Спецшахтопроект стала вдвое короче.

Странное чувство испытывал Федор на новом месте жительства. Отдельная квартира, которую ждал столько лет, полная автономия – казалось бы, живи и радуйся. А удовлетворения нет.

Каприз? Может быть, но не сиюминутный, а затяжной и навязчивый.

Раздражала окружная дорога – и не Москва, и не деревня; не нравился сам дом – серая башня, каждый день вонь из свинарника, дребезжащий лифт, смежные комнаты, скрипучий пол.

Его не оставляла глухая неприязнь ни к каким-то конкретным людям, а к территории, жилью, вообще ко всему, что его окружало. Это чувство, вначале неясное, подспудное, созревало в нем медленно и незаметно переносилось на все, с чем он имел дело.

Звездный час

Отдушиной были проекты и командировки.

Отделу бурения поручили разработать проект бурения шахтных стволов в Узбекистане.

В горно-металлургическом комбинате города Навои, крупнейшем производителе золота и урана Советского Союза, необходимо было пробурить несколько шахтных стволов для улучшения проветривания выработок. На некоторых добычных участках температура достигала сорока градусов.

Трест Шахтспецстрой запланировал совещание, где предполагалось заслушать доклад Спецшахтопроекта. Получив техническое задание, отдел бурения с воодушевлением взялся за подготовку.

– Настал ваш звездный час, Федор Георгиевич, мы в вашем распоряжении, с чего начнем? – передавая техническое задание, спросил Чачнев.

– Спасибо за доверие, Александр Ефимович, мне кажется, что наш привычный порядок проектирования надо сохранить.

– Как скажете, наверное, это правильно, но с одной особенностью: главным инженером этого проекта будете вы. Ваш опыт по бурению шахтных стволов в Донбассе очень ценный, в данном случае это главное, тем более что отдел такие проекты еще не разрабатывал.

– Не боги горшки обжигают, я не сомневаюсь, Александр Ефимович, все получится!

На Навоийском горно-металлургическом комбинате было несколько месторождений. Строительство вентиляционных шахтных стволов планировалось начать в Учкудуке, где подземным способом добывается уран, потом еще два ствола в Зарафшане и Сабырсае – там тоже добыча, тоже подземным способом, только добыча золота.

– С точки зрения процесса бурения стволов, – излагал свою точку зрения Клинов, – мы располагаем оборудованием и технологией, но вот крепление пробуренного ствола, а он, ни много ни мало, около пятисот метров, – отдельная тема и очень непростая.

– Я считаю, – неожиданно заговорила Никодимова, – надо включить в нашу команду Мишедченко. Аналоги крепи есть, но их надо привязать к горно-геологическим условиям Учкудука.

– В общем и целом я, пожалуй, с вами соглашусь, Ольга Дмитриевна, но несущую способность крепи попробуем рассчитать сами, а вот конструкцию крепи, – Чачнев вопросительно посмотрел на Клинова, – надо отдать Анатолию Даниловичу.

– По поводу расчетов крепи я полностью согласен, – подтвердил Клинов. – Есть еще такая проблема, как спуск крепи в выработку, а она связана с точностью замера вертикальности пробуренного ствола и с тем, что шахтный ствол заполнен буровым раствором.

– Ну что ж, коллеги, вперед, за орденами!

– Пусть без орденов, Александр Ефимович, спокойней будет.

– Не могу с вами, Ольга Дмитриевна, не согласиться: «Ах! от господ подалей; у них беды себе на всякий час готовь, минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь...»

На совещании в тресте докладывал Клинов, оппонировали Федюкин и Фоллэ. Главный инженер Литвин с интересом слушал доклад, поощрительно улыбался, интересовался сроками проектирования и строительства.

После доклада Александр Зиновьевич неожиданно спросил Клинова:

– Федор Георгиевич, скажи, пожалуйста, как дела с диссертацией по бурению?

– С тех пор как умер Булах, умерла и диссертация, а я понял, что научная деятельность – это не мое призвание.