Эд Георг Баше Контрабанда

После волока объединенная флотилия решила уйти с планового маршрута в отмеченную на карте Уланова брошенную деревню. В тот же день около одиннадцати вечера флотилия причалила у пологого берега.

Уланов первым сошел на берег.

– Клинов, идем, посмотрим, что за поселение там наверху.

– Возьму ружье, мало ли, что там.

– Свет, Глеб, Мишка, не разгружайтесь пока, мы идем на разведку.

На высоком берегу, метрах в ста от воды, стояли три больших темных дома.

– Проверим вон тот, – Уланов показал дом на отшибе.

– Уж очень он далеко от воды, таскать далеко.

– Там будет спокойнее, не мы одни такие умники.

Проходя мимо первого дома, Клинов разглядел возле него силуэт байдарки, прислоненную вертикально к стене, взял ружье на изготовку и достал патрон.

– Погоди, – Уланов тоже обратил внимание на байдарку, – вот тебе и соседи.

– Что делать-то будем?

– Будить или не будить: не знаю,… байдарка вроде одна, хотя я сомневаюсь, как бы тут не оказалось, что все дома заняты.

Клинов вскинул ружье на плечо, взлетел на высокое крыльцо дома и заколотил в дверь.

– Эй, немедленно откройте, инспекция Рыбнадзора.

В доме послышалось движение, щелкнула задвижка. На пороге, в трусах стоял заспанный паренек.

– Кто такой, – суровый голос Уланова в плаще и капюшоне, поверг паренька в ужас.

– Мы туры, – голос юноши дрожал.

– Где прячете сети, – тяжелый голос из-под капюшона совсем расстроил паренька. Позади перепуганного юноши появилась девичье лицо.

– Вы кто?

– Вашему подельнику сказано: «Инспекция рыбнадзора». Здесь территория заказника, нельзя ловить рыбу, собирать грибы и ягоды, а также нельзя разводить костры. Нарушители привлекаются к уголовной ответственности.

– Что же нам делать, – девушка готова была расплакаться, она тревожно и просительно переводила взгляд с капюшона на ружье.

– Составим протокол, на первый раз этим и ограничимся, а с рассветом вам следует покинуть заказник.

Москвичи и нижегородцы заняли все три дома. Это были добротные строения из потемневшего от времени дерева. По обрывкам обоев можно было предположить, что лет примерно двадцать здесь, кроме туристов, никто не бывает.

Вечером у костра студенты устроили настоящее представление. Это были веселые сценки, в которых москвичи увидели себя на сплаве. Они ловко подмечали движения и выражения лиц, подчас настолько точно воспроизводили характерные манеры, что рассмешили даже сдержанного Уланова.

Стемнело, стало прохладно, костер догорел, но еще мерцая, тлели угли, народ потянулся на ночлег. Первыми ушли Уланов и шифровальщица. Ученые о чем-то шептались с двумя девчонками, а потом неожиданно растворились в вечернем тумане. Черноглазая Алина устроилась на груди Мишки - всеобщего любимца, вожака нижегородских студентов. Нельзя было не заметить заинтересованного внимания строгой Алины к Мишке, который благосклонно и иронично принимал ее откровенное чувство.

Клинов принес куртку, накинул на плечи Антошке.

– Тебе же холодно, садись ко мне ближе, – она распахнула куртку, приглашая шалопая.

– С удовольствием, – Клинов сел рядом под куртку, – хорошо тут у тебя.

– Мне тоже нравится, – голос девушки чуть дрогнул.

– Может подкинуть дров, а то костер скоро совсем потухнет? Я, пожалуй, так и сделаю.

Он подложил три сосновых полена, раздул угли, и костер занялся с новой силой.

Красные огоньки поднимались над костром, улетали, угасая где-то там, в темном небе. День завершался, уходил в прошлое, с ним исчезали, растворялись в вечности заботы, обиды, неудовлетворенности трудного дня. В безмолвной тишине происходило что-то таинственное. Оно завораживало притихших у костра путешественников.

– Мы уходим, – Мишка нежно посмотрел на уснувшую Алину и поднялся.

– Мы тоже скоро уйдем – да, Антошка?

– Здесь так хорошо, – Антошка потянулась, – я, кажется, задремала?

– Да, было дело, вставай, дружок, костер потух, пойдем.

Они медленно подошли к дому, в котором расквартировались артисты. Клинов обнял девушку, она буквально трепетала.

– Тут есть одно укромное место, – голос шалопая выдавал волнение, – там только для двоих, – хорошо?

Она ничего не ответила, только крепче обняла и слегка кивнула.

Уланов

Когда Уланов спросил: «Не надоело ли вам, друзья мои, на этом острове?», будущие артисты и состоявшиеся инженеры дружно сказали: «Нет!». Неразлучные ученые из Восточного пригорода и две студентки театрального института ушли в тайгу: «Сегодня на ужин будут жареные грибы!»

Фатима устроилась на берегу и во все глаза глядела, как Антошка без устали ловила на удочку окуней. Поймав одного, следующего она ловила на глаз только, что пойманного окуня. В ведре плескались уже штук десять, да все не меньше, как по полкилограмма. Тут же вертелся Крученков. Он и показал Антошке, как ловить на рыбий глаз, сам же без устали закидывал спиннинг, но рыба шла к Антошке.

Вечером у костра пели под гитару. Клинов по привычке спел цыганский романс, но успеха не имел. Он убрал гитару и подсел к студентам. Артистический народ пел а капелла, слаженно и задушевно. Песни были всякие: и народные, и времен войны, и советские…

– Палыч, что не поешь?

– Медведь на ухо наступил, слушать люблю, поют девчонки – заслушаешься.

– А твоя Светлана, смотрю, поет не хуже артистов.

– Это у нее не отнять, нравиться ей петь, а главное - нравится компания.

– Знаешь, Виталий Павлович, не пойти ли нам сегодня на охоту?

– Так, а что же я там, на охоте буду делать, ружья-то у меня нет?

– Возьмем у Глеба, – заверил Клинов, – ну так что, согласен?

– Согласен, только с Крученковым договаривайся сам.

Крученков относился к тому многочисленному роду человечества, которое испокон веков промышляла рыболовством, в свою очередь рыбаки делятся на сидящих с удочкой и непосед страстных рыбаков.

Именно таким, забывающим обо всем на свете, кроме снастей, поплавков и наживки, и был Глеб Крученков. К охоте он был равнодушен, ружье брал исключительно для острастки, на всякий случай, а такие случаи, особенно когда путешественники сплавлялись мимо деревень, бывали и не раз.

Еще засветло, одевшись потеплее и получив ружье с патронами, охотники ушли в тайгу.

– На кого будет охота, – Уланов шел чуть сзади.

– Честно говоря, не знаю, смотри по сторонам. Если верить справочникам, здесь водится всякая дичь.

– Крученков сказал, что в патронах бекасинник.

– Бекасинник хорош на рябчика, можно им бить уток и куропаток. Только я думаю, что Глеб возит с собой ружье на тот случай, когда другого выхода нет и приходится настырному надоедале выстрелить в задницу: убить не убьешь, но позора наглец не оберется.

Охотники, не торопясь, шли сначала вдоль берега по едва приметной тропе, потом свернули в тайгу. Прошли еще минут сорок и остановились у небольшой полянки, на пригорке.

– Предлагаю так: поскольку до темноты еще есть время, разведем небольшой костер и посидим пару часов до рассвета, а потом, дай бог, поохотимся.

– Тебе видней, я в этих охотничьих делах не мастер, могу лишь сказать, что было время, когда в лесу пришлось провести не одну ночь, и не в туристическом походе, и даже не летом…

Охотники облюбовали подходящее для привала место, Уланов развел костер, Клинов собирал валежник и складывал возле кострища. Достали по бутерброду. Время за разговором бежало незаметно.

– Виталий Павлович, – Клинов подложил сухие ветки, и костер вспыхнул с новой силой, – что это за время, «когда в лесу пришлось провести не одну ночь, и не в туристическом походе, и даже не летом…».

Уланов не ответил. Он, не отрываясь, смотрел на огонь и будто что-то вспоминал.

– Было такое время. Тебе, Федор, я, пожалуй, расскажу.

«До войны жили мы недалеко от Киреевска в Тульской области. Небольшое село, а точнее рабочий поселок Дедилово стоит на берегу реки Шиворонь. И отец и мать и старший брат, все работали на угольных шахтах вокруг поселка. Я тоже пошел бы работать туда, но тут началась война. Отца с братом мобилизовали, а потом пришли немцы. Мне тогда было 14 лет, однако выглядел старше своих лет. Немцы заняли поселок. Меня забрали в немецкий обоз.

У них и в обозе полный орднунг, порядок значит. Все четко. Кто за что отвечает, за кем закреплена лошадь и телега, или кто на какой машине.

Меня поставили возить мины. Дали солдатскую одежду, с белой повязкой на рукаве. Были еще русские, тоже в обозе. Однажды ко мне подошел один, спросил: кто, откуда, познакомились, вроде даже подружились. Я, как услышал, что он сказал «фашисты», сразу понял: он заслан! Иван, оказывается, шел с обозом по заданию Ступинского военкомата.

Он показал, как портить мины, и я стал ему помогать. Когда стояли в Польше, Иван как-то говорит мне: «Часть-то наша, ну, то есть немецкая, отступает, и вообще Красная армия уже бьет фашистов по всем направления».

Потом он пропал. А через некоторое время немецкая часть, с которой мы шли, была разгромлена. Меня чуть не расстреляли, остановил старлей, сказал не добивать, пусть сначала допросят в штабе. Избили до полусмерти и отправили в штрафную роту, а сразу после войны мне дали двенадцать лет, отсидел восемь.

Лет пятнадцать назад я решил разыскать Ивана. Хотел добиться реабилитации. Поехал в Ступино в военкомат, а там мне сказали: «Иван Сергеевич Седов умер».

По самые денежки

В который раз Клинов ругает себя за лень и извечный авось. Теперь сожалей, не сожалей, через каждые час сплава байдарку приходится вытаскивать на берег, днищем вверх, порванные места смачивать бензином и сушить огнем, потом зачищать наждачной бумагой и, не теряя ни минуты, потому что нещадно жрут комары, клеить кое-как новые заплаты.

Из-за большой осадки байдарка «пашет» и бьется днищем о каменистое дно, особенно там, где шиверы, а их на Паньгоме бесчисленное множество.

– Гребем к левому берегу, Тонь, вон к той стремнинке, – Клинову видно, что она устала, что мешок с палаткой, на котором она сидит, в воде.

– Ладно, хорошо, – безучастно откликается матрос и налегает на весло по правой стороне байдарки.

Вода прибывала через рваное днище, наполняя байдарку. Тяжелая лодка руля почти не слушалась. Они подгребли к берегу, капитан спрыгнул в воду, придержал байдарку, чтобы Антошка, захватив палатку, могла бы выбраться на берег.

Клинов достал вещи из байдарки и кинул на берег, но вытянуть на сухое место байдарку не удалось – его сил не хватало.

Проваливаясь в вязкий ил по колено, Клинов тянул байдарку, Антошка одной рукой помогала, другой вытаскивала инструмент и материалы для ремонта порванного днища. Но и вдвоем сдвинуть затопленную лодку не удалось. Только вычерпав воду, они кое-как вытянули ее на берег и без сил упали рядом.

Они уже давно отстали от своей команды. Хорошо, что договорились, где их будут ждать. Именно их, теперь надо понимать, как москвичей и нижегородцев вместе.

«Ничего, клей, бензин есть – проклеим, зато какая деваха, – радовал себя Клинов

…зря он губы раскатал, такие девахи просто так не даются, но не будем забегать вперед, Клинов наш тоже не промах, так что время покажет…

«Для таких диких рек, а я ведь знал, – корил себе командор, – куда идем, оболочка новой байдарки, строго по стрингерам, обязательно должна быть проклеена резиновыми полосками, желательно от камеры колеса грузовой машины.

Ну, а коли так, – выговаривал знакомый голос хранителя, – где же твой здравый смысл, зачем же матроса было брать?»

Как и следовало ожидать, ответа не последовало!

«Одиннадцать вечера, до темноты остается еще максимум час, – Клинов, отбросив пустые размышления, вернулся к реальности, а она становилась все тревожнее, должны успеть, пока относительно светло, топкие берега, шиверы чередуются с плесами и разливами, стать здесь на ночь негде, надо быстрее клеить и гнать, гнать, гнать».

Одно Клинову согревает душу: несмотря на юный возраст Антошка оказалась человеком крепким. После бесчисленных вытаскиваний и ремонтов протекающей лодки, он видел, что силы ее на исходе. – Тебе, наверное, и в голову не могли прийти, что попадешь в такие передряги, а, Тонечка?

Матрос отвечать не хочет и только еще яростней зачищает наждачной бумагой рваные края «галоши».

Клинов и не ждет ответа, из алюминиевой фляги смачивает бензином сухую тряпку, протирает зачищенные места и поджигает, чтобы клеить по сухому.

– Так, теперь осталось нанести клей на заплаты, на зачищенные места галоши, еще немного подождать. Ну вот, сейчас как следует прижать и так подержать некоторое время.

«Готово, – командует капитан, – судно на воду, черт, уже почти темно!»

– Антошка, грузись быстрей, времени у нас до темноты почти не осталось, – он помог перелезть через фальшборт, придержал байдарку на стремнине и крикнул, – табань по правому борту, чтоб не сносило, – последний раз глянул, не забыто ли чего на берегу, и прыгнул на свое место.

– Эй, матрос, корабль в норме, прорвемся, еще немного, больше нигде не останавливаемся, если потечем, затыкай, чем придется, жмем на всех парах до наших!»

Клинов говорил, говорил с какой-то нервной веселостью, понимая: только не молчать.

– Не грусти, Антошка, где наша не пропадала, – а вот это зря, это точно ляпнул, тоже мне: «Где наша не пропадала».

Они прошли несколько стремнин. «Слава богу, шивер вроде нет, только подумал и на тебе, – вот тебе и шивера, твою мать, да еще какая».

Будто его самого, голым, оставляя на теле раны, тащат по дну, по острым камням, рвущим не оболочку байдарки, а его, Клинова, кожа рвется. Шивера закончилась то ли большим разливом, то ли плесом: разобрать в сгустившихся сумерках уже невозможно, слева и справа чернеют на фоне чуть более светлого неба верхушки деревьев, а впереди и сзади стоит пугающая тьма. Они одновременно перестали грести, положив весла на колени.

И в этой неожиданно возникшей звенящей тишине, от которой повеяло сырой жутью, Клинов вдруг уловил еле слышный всхлип.

– Антошка, что там у тебя? Он понял: там сейчас зарыдают.

– Тонечка, с Улановым у нас договоренность: справа, на берегу, всю ночь будет гореть костер, чтобы мы могли на него идти, как на маяк. Давай-ка, дружок, еще немного пройдем, бери весло.

– Да, хорошо, я слышу, – Антошка шмыгнула носом, – я ничего, я так.

– Пройдем до следующего плеса, а там, как получится: наших увидим – отлично, не увидим – станем, где придется.

Приняв решение, (ну, а о каких обсуждениях сейчас можно с Кудрявой говорить? Слава Богу, вроде успокоилась, пусть гребет – нагрузка отвлекает). Клинов опустил весло в воду, но гребка не получилось, и привычного движения лодки он не почувствовал.

Вода не потихоньку прибывает, нет: байдарка стремительно заполняется водой. Стало ясно: на последней шивере содрало все заплаты, – недаром я острейшим образом чувствовал, как нас тащит по дну, словно не шивера, а стиральная доска.

– Ну, Тонечка, давай, милая, еще немного.

Однако, сейчас это пустые слова, сделать уже ничего нельзя.

Они сидели в затопленной лодке «по самые денежки».

Костра не видно ни справа, ни слева. Глухая враждебная тишина.

– Тоня, – тихо сказал Клинов, – сними сапоги и в воду, я сразу же за тобой, не бойся, – его била крупная дрожь, – как только ты в воде, тут же я, за тобой.

– А вещи? – сдавленным шепотом спросила Антошка.

– Какие там вещи? – хотел крикнуть Клинов, но сдержался.

– Оставь. Вещи, как-нибудь потом.

…Ты мужик или нет, – негодовал А-Клинов, взял с собой девчонку, а теперь распустил сопли. Вы только посмотрите: он, видите ли, не знает что делать! Раньше надо было думать, мудило из Нижнего Тагила, – возмущение было настолько искренним и убедительным, что шалопаю стало совестно за свою минутную слабость…

Откуда-то извне пришла решимость, пропал сковывающий страх безнадежности.

…Чему быть, того не миновать, – как только окажемся в воде, будет ясно, лишь бы не глубоко, и сразу же подхвачу Антошку. Он теперь был уверен в себе. А если омут? Какие тут омуты, – оборвал его все тот же сердитый голос, – вон смотри, Антошка переваливается через борт…

Антошка неловко перевалилась через левый борт и оказалась в воде, тут же за ней кувыркнулся Клинов. В воде было теплее, чем в ночном воздухе. Клинов подплыл к товарищу ближе, поймал и отпустил руку: молодец, держится нормально.

– Ты как, Тонь?

– Ничего, нормально.

«Ну вот, – успокоился капитан, – голос, как голос, без паники, крепкая девчонка, понять бы только, сколько до берега, но, сколько бы не было, надо плыть».

Вдруг… «Не может быть…, да нет…, точно – дно, – Клинов невольно захлебнулся, – вот оно под ногой! Отлично, мы еще поживем, порядок».

Антошка, полный порядок, у меня дно под ногами! Все будет хорошо, – он подхватил матроса, но Антошка и сама нащупала дно и они медленно двинулись по поднимающемуся дну, уверенные, что идут к берегу.

Выйдя на сухое место, матрос и капитан рухнули в изнеможении, счастливые и обессиленные.

Много ли, мало ли времени они были в забытьи – они не знали, а пришли в себя, только услышав бряканье посуды: кто-то шел к берегу…

– Тонечка, – зашептал Клинов, с беспокойным удивлением всматриваясь в темноту, – не должны наши стоять на этом берегу, да и костра на берегу не было.

– А мы и не ваши, – послышался девичий голосок.

– Что это вы тут делаете, – то ли в шутку, то ли всерьез спросил мужской голос.

– Кто вы, – подала голос Антошка.

– Мы-то из Минска, а вот вы как тут очутились?

Байдарочники из Белоруссии помогли подняться, отвели к догорающему костру, налили водки, нашли сухие вещи, а потом потеснились в большой палатке, и потерпевшие крушение провалились в беспробудный сон.

Утром Антошка рассмотрела на другом берегу костер.

– Федя, – радостно воскликнула девушка, – там наши!

– Ура, – теперь все в порядке, – страхи и беспокойства Клинова исчезли, он преобразился, вернулась его ироничная уверенность и оптимизм.

Минские ребята нашли полузатопленную байдарку, Клинов на скорую руку проклеил галошу, Антошка подсушила вещи, они от всего сердца поблагодарили белорусов и отчалили.

Основная группа москвичей пребывала в тихой панике, больше всех переживала Фатима, только Виталий Павлович не терял уверенности: «Клинов стойкий парень, с ним Антошка не пропадет!»

Первой, пропавших увидела шифровальщица, она набирала воду для чая, стала махать руками, но расстояние было слишком велико.

Когда же все увидели байдарку, капитана и матроса, радости не было конца.

Уланов объявил общий сбор: до Куземы на Белом море оставалось три дня сплава.

После столь экстраординарного события, когда в какой-то момент Тонечка острейшим образом поняла, что завтра не будет, и солнца восход она не увидит, и что вот сейчас обрывается ее такая прекрасная и такая сладостная жизнь, которая только-только началась, она совершенно по- иному посмотрела на Клинова.

Если еще вчера ей просто импонировало ухаживание чубатого весельчака, да и близкими отношениями она тоже была довольна: «Только бы, – мелькнула коварная мысль, – не залететь», то уже на следующую ночь, отдаваясь своему спасителю, она вдруг неожиданно подумала: «Эх, а родить бы мне сына и чтобы он стал таким же настоящим мужчиной!»

Пороги

Паньгома становилась все шире и полноводнее, однако в сужениях река несла с такой скоростью, что управлять было непросто, в иных же местах были пороги. Именно пороги привлекают байдарочников.

О том, что впереди их ждет первый порог, объявил идущий впереди всех Уланов.

Он с веслом вышел на берег, Светлана у берега придерживала байдарку. Москвичи и нижегородцы причалили и ждали, что скажет предводитель. А предводитель уже прошел по берегу вниз по течению и теперь возвращался к своим.

– В общем, так, – негромко начал Уланов, – впереди, метрах, я думаю в пятидесяти, известный порог, называется «Стол», сначала мощный слив, потом этот Стол, и снова мощный слив.

У порога несколько групп байдарочников, все разгружаются, только одни обносят порог, как на волоке, другие, рисковые ребята, обносят вещи, возвращаются и сплавляются в облегченной байдарке через порог.

– Виталий Палыч, – Мишка выбрался из байдарки и подошел к предводителю, – я, пожалуй, пойду, посмотрю на порог, а там, глядишь, может и сплавлюсь!

За Мишкой потянулись ученые и Клинов. На пороге было оживленно, как раз в это время двое парней в желтых касках и в оранжевых спасательных жилетах садились в байдарку, третий стоял ниже порога, очевидно, чтобы корректировать движение байдарки.

«Давай, – крикнул смотрящий, и все, кто был поблизости, замерли в ожидании.

Смельчаки выгребли на стремнинку, тот, что сидел вторым скомандовал: «Начали!» и легкая байдарка полетела, едва касаясь бурного потока. Первый слив они прошли благополучно.

Байдарочники знают: на стремнине, чтобы лодка слушала весла, надо грести быстрее течения, а если не получается быстрее течения, то надо табанить – тормозить или даже грести в обратную сторону.

Знать-то знают, да в мощном потоке, когда тебя несет и захлестывает, крайне трудно сохранить хладнокровие и принять правильное решение: грести быстрее или табанить – грести против течения.

На «Столе» байдарку понесло кормой вперед с такой скоростью, что ни табанить, ни грести быстрее у ребят не получилось и на втором сливе байдарку перевернуло, over keel!. Ниже слива река разливалась, течение успокаивалось. Сразу вынырнул тот, что сидел впереди и брасом поплыл к берегу, второй смельчак всплыл, все, кто был рядом, бросились к нему – парень был без сознания. Оказывается в момент «over keel» каска соскочила, и фальшборт байдарки ударил его по голове.

– Ты как, – Коля смотрел на Макса и посмеивался, – идем или обносим?

– Сначала обносим, а потом сплавляемся по порогу, жаль только нет камеры снять процесс.

– И нет оператора, который бы снял, как ты всплываешь после «over keel».

– Всплывет ли он, – вмешался в пикировку приятелей незнакомый байдарочник, – или накроет тебя – никто не знает, а вот насчет камеры и оператора – ошибаетесь: у меня есть кинокамера, и я, может, и не профессионал, но снять ваш «over keel» для меня не вопрос, только сбегаю за камерой.

– Значит так, – взяв на себя роль старшего, решительно сказал инициатор, – мы возьмем этот порог, а ты, – ученые переглянулись, внимательно посмотрели на оператора, – слово не воробей, беги за камерой.

Байдарки вытащили на берег, недалеко от воды, с ними осталась Фатима, Уланов взял весло, и все двинулись к порогу. Ученые разгрузили байдарку, Мишка с Клиновым советовали, как идти по порогу, парни волновались и слушали невнимательно.

Само по себе преодоление порога заняло не более пяти минут.

Поначалу байдарка, чутко реагируя на мощные и слаженные гребки парней, хорошо и ровно шла к первому сливу. Но уже на его гребне, то ли кто-то из них замешкался с веслом, то ли ненароком тормознул, но как бы то ни было, корма байдарки быстро пошла вперед и на втором сливе, почти вертикальном, а высота около трех метров, в мгновение ока перевернулась, и в брызгах лишь мелькнули ученые, летящие рядом с байдаркой.

Народ в едином порыве ахнул и бросился к заводи, вытащили осоловевших смельчаков, сбегали за байдаркой, в которой стрингера были сломаны. Все было снято и обещано в Москве показать.

Следом за учеными сплавились Мишка и Клинов, но уже каждый поодиночке: ни тот, ни другой не хотели рисковать подругами. Антошка надула губы, обиделась и с Клиновым весь вечер не разговаривала. Оба капитана потерпели «over keel», но без повреждений.

Пришлось стать на ночлег, с тем, чтобы с утра отремонтировать байдарку ученых.

Прощание

И вот, наконец, Кузема. Отсюда – на большую землю и по домам, но прежде надо выйти в море, вернее в Куземскую губу. В море вода соленая, и что интересно, так это периодический прилив и отлив, обнажающий дно, заросшее травой.

На последней стоянке, несмотря на старания артистов, было грустно, Антошка совсем приуныла. В поезде она не отходила от Клинова. На Ленинградском вокзале капитан достал из чехла гитару, и, глядя на нее, тихо запел:

Стою, стою, ломая руки, В глуши лесной, в глуши лесной, А три сосны, как три подруги, передо мной, передо мной,

И кажется осенним ветром оживлены, оживлены, стоят три сосны в небе светлом и три луны, и три луны,

И сердце рвется на три части, щемит в груди, щемит в груди, три счастья или три несчастья там впереди, там впереди…

Девушка присела на сложенные вещи, опустила кудрявую голову и, дав волю чувствам, не смогла сдержать слезы.