Джампа Лума Динь-День

ГЛАВА 6

Осень тихо ушла

Чушь, бред, нипочем не верю — не было никаких проклятий, мы могли бы и дальше жить — не тужить.

Да, сначала все складывалось совсем неплохо. Как не вспомнить тридцать первое октября и организованный Диной развеселый Хеллоуин! Мы вчетвером гуляли от Солнечного до Репино, одетые привидениями, в белых простынях поверх курток и размалеванные краше всех чертей. Завывали, ухали и скакали по взморью, пока кардинально испортившаяся погода не усмирила наше буйство. Подмороженная морось, словно лаком, покрыла песок и камни тонкой ледяной коркой, стало очень скользко. Тучи вели бомбардировку тяжелыми, студеными капитошками, плевались крупными снежными хлопьями, похожими на шмотки мокрой ваты, ветер собирал их в пригоршни и швырял нам в лицо, развевал хэллоуинские одеяния, причитал, скулил, угрожал, преследовал и отвешивал оплеухи.

Дорога к репинской железнодорожной платформе превратилась в сплошной каток, мы семенили по ней пингвиньей походкой и опоздали на последнюю электричку. Добравшись до Выборга на такси, продолжили празднование у нас на кухне, переоборудовав ее в диско-зал, варили и пили глинтвейн, пекли имбирное печенье, играли в прятки и в фанты. Боже мой, какая выдалась потеха!

Динь-Дени снова заночевали в гостевой спальне, а я продрыхла до двух часов дня, да так крепко, что не слышала, когда они ушли. Соня-я-соня, ничего не попишешь, осенью и зимой в спячку впадают не только звери, но и многие люди.

Ноябрь бесподобен, изыскан, неотразим, вдоволь красок под его нарочитой хмурью: дивных, отрадных, еще не испоганенных снегом. Бусины ягод на обнаженных ветвях калины — яхонтовые, блестящие, полупрозрачно-светящиеся, украшенные капельками дождя. И малахит хвои, и гаснущая позолота листвы, и редкая, возвращающаяся в землю, зелень трав — обворожительно засыпает природа, опрятная в неряшливости, живая даже в тлении, яркая в серости.

Погожий денек сменился тихим вечером, мы шли по бесконечной дорожке, выстланной ковром листопада, вьющейся вдоль северного побережья Невской губы, от Лахты, через природный заказник и до Лисьего Носа. Нас благословляла растущая луна, освещенная пламенеющим закатом и сиянием своим соперничающая с солнцем. Чудесное небо, уютное, радостное, сладкое — янтарь и рубин — мед и малиновое варенье.

Слева раскинулось царство тростника, настолько бескрайнее, высокое и густое, что закрывало собой воды залива и небоскребы петербургского берега, а справа стеной стояла дубрава. Тропа петляла под сенью вековых гигантов, молоденькие дубки доверчиво протягивали к нам пряные листья, и желудей под ногами валялось больше, чем камушков.

Тростниковые заросли шелестели и покачивались в такт ветру, вовсе не ноябрьскому, по-весеннему легкому, теплому, приветливому — они танцевали, им аккомпанировали наши сердца. Море движущихся стеблей услаждало слух, колыхались трехметровые волны, увенчанные барашками пушистых метелок, и моя кровь пульсировала в ритме регги.

Дина шла впереди, за ней Денис, а за ними, взявшись за руки, мы с Николаем.

Динина походка — поступь порхающей дакини, быстрая, плавная, игривая, исполненная кошачьей грации. Она спешила, опасаясь, что скоро стемнеет, а мы втроем невольно задерживали шаг, чтобы полюбоваться ею.

Денис, глядя то на Дину, то на луну, то на закат, напевал, мурлыкал себе под нос, на мотив песни Робин Райт из «Беовульфа»:

«- Осень тихо идет,

Луна и солнце нежно смотрят ей вслед.

Сердце влюбленного заката пылает огнем.

Ла. Ла. Ла-ла-ла-ла. Ла-ла. Ла-ла.

Сердце пылает огнем.

Губы осени слаще ягод и ярче роз,

Кожа прозрачна, как лунный свет,

Глаза, как небесный хрусталь.

Ла. Ла. Ла-ла-ла-ла. Ла-ла. Ла-ла.

Как небесный хрусталь».

Вдруг Дина остановилась, обернулась к нам и спросила:

— В сосновом лесу — молиться, в березовом — веселиться, в осиновом — удавиться, а что в дубовом? Кто-нибудь в курсе?

— Дуб подразумевает могущество, власть, мощь, мужское начало. Он андроцентрист, не женское дерево. К здоровым и хватким дамам вполне лоялен, но малохольным девицам лучше к нему не прикасаться. У славян дуб олицетворял Перуна, у греков — Зевса, у римлян — Юпитера, у скандинавов — Тора. Он символ богов-громовержцев, древо воинства и доблести, мужества и славы, честолюбия и державности, — Николай с удовольствием, но несколько напыщенно и кичливо продемонстрировал свою эрудицию.

— Надо же, я не знала, — протянула я, удивленная тоном мужа и расстроенная смыслом сказанного им. — Чего-то мне он, как пацифистке, перестал симпатизировать. Я считала его добряком и донором. Питающим, тонизирующим, укрепляющим дух и тело, за просто так раздающим силы и энергию.

— Просто так ничего не бывает, — рассмеялся Николай. — Ежели хочешь одаривать других ништяками, надобно самому их иметь. Стяжать благоденствие и богатство, в том числе, при необходимости, путем завоеваний. И какое у тебя обывательское, потребительское отношение! «Питающий, тонизирующий, укрепляющий». Энергетика друидов — не шампунь, не крем. Эх, жена моя, ты женщина на все сто процентов. Заметь, это не хамство, а комплимент. Ты у меня, Светуля-Красотуля, исключительно женственная.

— Верно, временами даже слишком, — хмыкнула Дина. — Дуб определенно не твой оберег. Я — совсем иное дело и в некотором роде воительница, борец. Расшибусь, но заполучу то, что мне пожелается. Непременно понравлюсь ему, мы с ним одной сути. Хлюпиков судьба третирует, не упускает случая дать им пинка под зад, так что грустить и унывать категорически нельзя. Но вот ведь незадача, приходится чахнуть с тех пор, как истек август, сохнуть, дохнуть, портиться без порчи.

Она положила ладони на кряжистый ствол столетнего исполина, подняла глаза к его кроне и призналась:

— Ох, не люблю золотую осень, то не золото с багрянцем, а предсмертная желтуха с кровавыми язвами, неизлечимый недуг обреченных опасть и сгнить листьев. Угасло летнее тепло, а с ним и озаренная солнечным светом изумрудность деревьев. Костями, лишенными плоти, видятся мне их голые ветки, в корчах тянущимися, словно моля о помощи.

— Так и есть, полный мрак, непроглядный. Хоть с ума сходи от безысходности, — согласился Денис, скорбно понурился и, не дожидаясь нас, побрел дальше.

В крайнем изумлении наблюдала я, как кручинятся некогда беспечные, задорные Динь-Дени, и ужасалась зарождающемуся ощущению начала конца, тошному предчувствию трагических перемен.

Что же теперь делать, что же тогда было делать? «Хоть с ума сходи от безысходности» — точно подметил Денис. Пролетело и исчезло лето, а с ним и наше счастливое бытие. Неимоверно жаль. И я мысленно глажу нас тех — благополучных и благодатных, касаюсь робкой рукой — ласково, неосязаемо, подобно взмаху ангельского крыла. Это единственное, чем я сейчас, по прошествии стольких горьких дней, способна помочь себе и вам, любимые мои, драгоценные, родные. Простите меня за все, Николай, Дина, Денис. И дадут мне все добрые боги сил, выдержки и мудрости, чтобы я смогла простить вас.

Наступила зима. Снова нежданно-негаданно, как запланированная, но запамятованная дата визита несносной родственницы. Да, вы травили анекдоты о ней, судачили, что она бабушкину самовару двоюродный подсвечник, но от судьбы не уйдешь и не так страшен черт, как его малюют. И вот стервозная тетка уже вовсю хозяйничает в вашем доме, а вам остается лишь терпеть и предвкушать ее отъезд.

Очумелое, неподвластное рассудку нашествие зимы — тяжко. Схожее с беспробудным, вязким, черно-белым кошмаром, опутавшим мир, обрушившим негу красочного сна, или с паутиной, преградившей путь бабочке, или с вирусом, которым надо переболеть.

Значительно позже, смирившись с зимой, с самой собой и многим-многим другим, я осознала и поняла: чисто и привольно спит природа, мягко и сладко ей под сахарно-белым одеялом. И нет в ней печали по весне и лету — будет день и будет пища, нынче ее питает отдых. А в сновидениях ее люди, птицы, звери. И я тоже снюсь ей. А может все снится мне?

Мы так часто, и правомерно, жалуемся на жизнь. Но после нескольких месяцев зимней тоски нас ждет огромное, настоящее счастье. И придет оно бесконтрольно, неукротимо, его не нужно добиваться, ради него ничем не жертвуют и даже стремиться к нему совсем необязательно. Оно просто свершится! Имя тому счастью — весна.

Спустя уйму лет я постигла сию истину, а в те времена была излишне самонадеянна, глупа и несправедлива.

Потом отмечали Новый год — пошлый, сумбурный, нерадостный. С суетой, майонезом, попойками, пьяным хохотом и грохотом петард. Динь-Дени купили убиенную ель, приволокли ее к нам и с визгом обрядили бьющимися животными, заиндевелыми шишками, пластиковыми шарами и мишурой.

Я старалась без надобности не заходить в гостиную, обвитую проводами гирлянд и мерцающую разноцветными вспышками, она навевала на меня дурноту и воспоминания о припадке, случившемся в тринадцатилетнем возрасте при электроэнцефалографическом обследовании.

С трудом переношу Новый год — НГ, и не удивительно. Тот инцидент произошел в двадцатых числах декабря, сразившая меня хворь совпала с годовщиной смерти папы — он умер в больнице.

В ночь одиннадцатого дня рождения я рыдала в подушку, чувствуя себя преданной. Отчего-то мой бестолковый детский ум решил, будто отец променял мою с ним дружбу, трепетную, лучезарную, лучшую на свете, на свое заболевание — лишь о нем и думает, только им интересуется, я же сделалась ему чужда, скучна и обременительна. Постыдная, извращенная, противоестественная ревность, она изводила, разъедала еще неокрепшую душу, через нее я впервые познала грех и горе.

Немыслимо жестоко, цинично и нелепо, что именно папе, который любил меня так сильно, как никто иной ни в ту пору, ни впоследствии, выпало послужить источником моих наиболее сокровенных и неизбывных страданий.

Он принадлежал к породе редких, замечательных людей, умеющих жить счастливо не благодаря, а вопреки, и сиянием своим освещающих и согревающих других. Почему ему, заботливому волшебнику, доброму мудрецу, опекающему и радующему всех вокруг, пришлось погаснуть столь рано и мучительно?

В двенадцать лет я лишилась отца, и моя жизнь рухнула. Никогда не говорите, что хуже некуда, поверьте, хуже всегда есть куда, и в четырнадцать лет я стала тетей — племянники родились под Рождество, на том мое детство кончилось, несуразная, беспомощная, запуганная и глубоко несчастная девочка-подросток превратилась в «ты же уже совсем взрослая».

Я мечтала о котенке или щенке, а сестра притащила сразу двух невыносимых человеческих детенышей и дурковатого супруга. Черт ее дернул загулять, залететь и родить двойню в семнадцать лет. Мы с ней совершенно разные, чужие, неспособные ужиться вместе: я тихая, скованная, нелюдимая и болезненно застенчивая, а она шумная, разухабистая, простая и прилипчивая, как коровья лепешка. Сейчас мы вовсе не общаемся, а тогда она не давала мне никакого прохода, всячески пытаясь растормошить и переделать под свое понимание мироустройства.

С появлением младенцев уютные признаки обитания папы, еще остававшиеся в квартире, оказались погребены под распашонками-погремушками, горшками-соплями-воплями и отвратным паром кипятящихся пеленок. Фортуне, ангелу-хранителю и прочим ответственным за счастье существам до меня дела было не больше, чем до выставленной на балкон и забытой там елки, словно парализованной собственной неуместностью и боящейся осыпаться. Так с чего же мне любить НГ?

ГЛАВА 7

Сигарета убила ангела

Моя первая динь-деневская зима выдалась на редкость лютой — злющей стервой с небывалыми морозами, буранами, сугробами по пояс, торосами, заносами, со страшным ревом и свистом метелей и дождями из льдистых игл. Декабрь, январь, февраль и половина марта — сезон борьбы за выживание. Не жить, а пережить — до чего же сложно! То ли дело лето. Лето — это просто — это просто счастье!

Всего один погожий денечек был, и тот уже в феврале. Термометр показывал около ноля градусов, каждую веточку облепил мягкий снежок — теплый, влажный, отнюдь не гадкий, не студеный, и воздух вдруг наполнился нежной свежестью марта. Мы с мужем и Динь-Денями намеревались на следующее утро выбраться в Липово, но сбылись худшие прогнозы метеорологов: ночью ударил колотун в минус двадцать пять, а гололед превратил все дороги, дорожки и тропы в экстремальный каток.

«И пришла зима… Звучит, точно „пришла беда“. Однообразные, унылые, неживые чудеса зимней поры. Кому в радость ее омертвелая красота? Северные звери адоптированы к низким температурам, не удивительно: пробираясь через снежные завалы, взмокнешь весь. Сугроб от слова „гроб“. Погребальное пристанище окоченевшей земли. Воскреснет ли она?» — так размышляю я, то кутаясь в плед, то скидывая его с себя.

Двое суток почти без сна, лишь нечаянное короткое забытье, после которого становится еще тяжелее и горше. Безжалостная тварь вцепляется в сердце раскаленными когтями и ледяными зубами — то жар, то холод. Монстр отпустил сердце и кинулся в мозг. Господи, как мучительно больно, адова мигрень! Я истерзана, задыхаюсь от боли и плачу — тихо и бессильно, словно погибающий олененок. Совсем одна, Николай на три недели уехал по работе в Германию, Динка напросилась с ним, Денис днюет и ночует в мужнином питерском офисе, в Выборг оттуда не наездишься, а я… А у меня будет ребенок. Кто же знал, что беременность сродни бесконечной агонии. И таблетку не принять. Токсикоза нет, но сдается мне, он не за горами. Опять вьюга. Воет — мне подвывает. Снежинки мухами бьются в стекло. А может открыть окно и выпрыгнуть? Нет, не дай боже! Ведь там невыносимая стужа, лучше залезть с головой под одеяло, свернуться калачиком и наконец-то умереть.

Эх, Динь-Дени, парочка очаровательных, молоденьких, развеселых бесенят. От ночных игрищ, устраиваемых ими в нашей гостевой спальне, стены ходуном во всем доме ходили, никакая хваленая элитная шумоизоляция не помогала.

Заряжаясь их энергией, Коля настолько помолодел, что к февралю я забеременела, несмотря на то что предохранялась.

Мы не возражали против самой идеи завести малыша, но считали его рождение событием, отложенным на далекое потом, когда вдоволь поживем для себя, остепенимся и заскучаем от удовольствий бездетного супружества.

Муж не испытывал ни восторга, ни печали и, поглядев на тест с двумя полосками, благодушно пожал плечами: «Раз уж так, то и ладно, по-любому пришлось бы». Вообще, судя по отношению Николая к Карине, десятилетней дочери от первого брака, проживавшей с его бывшей женой в Москве, дети не вызывали у него особых отцовских чувств и привязанности. Периодически он стремился выполнять родительские обязанности и проявлял к ней доброту, щедрость и терпеливость, но оставался индифферентен к ее внутреннему миру. Чаще же всего он вовсе не вспоминал о ее существовании.

Мужу мое положение было безразлично, а со мной, помимо межреберной невралгии и мигрени, происходило непойми чего, приступы плаксивости и смятения сменялись необъяснимой, не менее изнуряющей эйфорией.

Я то досадовала из-за погубленной беззаботности, то мечтала о красивой колясочке, то хотела гулять сама по себе без нее. Мысли об огромном животе навевали тоску, а предстоящие роды приводили в ужас. Притом порой меня переполняла невероятная, щемящая нежность к крошечному, растущему во мне чуду, и я лила слезы от умиления. Ничего не попишешь, гормоны. Полагаю, подобные метания нормальны для дамочек, случайно очутившихся на сносях, лишенных гипертрофированного материнского инстинкта и в придачу не блещущих здоровьем. Я опасалась разочароваться в жизни, в материнстве, в ребенке. Но еще сильнее боялась сделать маленького человечка несчастным или воспитывать в атмосфере лжи.

Спустя месяц боли стали значительно меньше и реже, а впоследствии начисто прошли. К моей вящей радости, токсикоз не начинался, одно плохо — материнский инстинкт тоже не возникал.

Я надеялась, что все переменится, когда малыш начнет шевелиться или станет известно мальчик это или девочка. Но решила загодя работать над собой и осваивать навыки общения с детьми. Поэтому уговорила мужа пригласить к нам Карину на всю неделю весенних каникул. Она и раньше гостила у нас, но не больше двух дней подряд, не скажу, будто мы хорошо знали друг друга, но вроде бы ладили.

Николай пропадал по делам, а мы с Кариной совершали моционы и променады, наслаждались мартовским солнышком, подсохшим асфальтом, прогретыми булыжниками выборгских мостовых, проталинами и ручейками в Монрепо, болтали, играли и даже пекли оладушки. Она оказалась не шибко умной, но очень милой, доверчивой, прямодушной простушкой и поведала следующее: «А в маминой спальне кровать с балдахином, как у императрицы! Папе она тоже жутко нравится, они с мамой вместе спят, если он в Москву приезжает».

Ни один мускул не дрогнул на моем лице, когда я услышала ее невольное признание, но вы догадываетесь, чего оно мне стоило. Слава богу, что отъезд Карины уже был запланирован на тот же вечер.

— Спать с бывшей женой — не измена. Она, в принципе, такая же жена, как и ты, разве что бывшая. Сама посуди, у меня с ней дочка общая, столько лет совместного брака. В конце концов, я ее без мужика оставил, уйдя к тебе. Получается, должен как-то компенсировать, удовлетворять ее женские потребности, отрабатывать, так сказать. Неужто не понимаешь, у нас в Москве филиал, прикажешь в гостинице прозябать? — невозмутимо парировал обвинения мой благоверный.

— Как ты посмел? — повторяла я и плакала, и плакала, не в состоянии остановиться.

— Ну, Светуля, Светлячок, прекрати, не рви мужнино сердце. Ты не представляешь, что со мной от твоих слез творится. Меня не жалко, так себя пожалей и ребенка, — бормотал он, опустив очи долу и хмурясь. — Женуля моя, Красотуля, прошу тебя, не реви. Эх… Хочешь я к тебе стихами воззову, экспромтом белым и чистым взмолюсь: ревут-ревут волны и ветер, дюже велика их сила ревущая, рокочущая, бешенная, и бьется она о безмолвную, строгую мощь скал, а скалы каменно молчат.

— Это ты-то строгая скала и сила? Действительно, молчал бы! Как после этакого язык поворачивается меня «Женулей своей» величать? Мерзавец! Ты мне отвратителен, ненавижу! Угораздило выйти замуж за подонка. Кобель паскудный! — взвилась я, совершенно потеряв разум.

— Света, не скатывайся до ругани и обзывательств, ты не меня, а себя унижаешь.

— Да, я униженная и хамка! Моралист выискался! Заткнись, убирайся, видеть тебя не могу.

Николай исполнил мое пожелание и удрал в питерский офис, а в качестве переговорщика прислал Дину — утешать и увещевать.

— Ну козел он, козлище прямо-таки, не отрицаю. Будь практичной и великодушной, прости его, дурака. Что тут предпримешь? Теперь не жить что ли? — Дина отпаивала меня чаем с мелиссой, а сама потягивала пиво. — Мужики все такие, в них природой заложена цель осеменить побольше самок.

— Правда?! И Денис? — я снова взбеленилась, уже на Дину, — ты бы сумела простить?

— Денис? Нет! Он мне не изменит. Он вообще не способен кому-либо изменить, такой уж человек, — Дина задумчиво покачала головой и ухмыльнулась. — Даже интересно. Пожалуй, стоит проверить.

— Совсем очумела! Динка, что ты мелешь? Не трогай Дэна! — я не на шутку перепугалась, ведь с нашей чертовой вольницы станется, что угодно вытворит, коли вожжа под хвост попадет.

— Да прикалываюсь я, успокойся. Ты постоянно упускаешь из виду: тебе нельзя нервничать. Чушь, блажь и ерунда, не обращай внимания! А с Ника я клятву возьму, он с сегодняшнего дня навсегда к своей бывшей дорогу запамятует и в Москву таскаться перестанет.

— А как же Карина? — расстроилась я.

— Да начхать ему на нее, и он ей тоже без особой надобности, — фыркнула Динка. — А миссис секонд-хенд пусть другого хахаля себе найдет. Может оно и к лучшему вышло — прояснилось, отрубили и дело с концом.

Вскоре, остыв и исследовав трагедию под иным углом, я нехотя признала Динину правоту, в сущности, что мне оставалось, кроме как смириться?

— Светлячок, не грусти, отбрось все невзгоды и тревоги, пришла весна. Слышишь? Весна! О, весна! А еще я вчера сочинила одну вещицу, хочу ею с тобой поделиться, — Дина достала из рюкзачка испещренный записями блокнот и зачитала: